Чернова

*много букв*

 

после Франсуа еще неделю хочется говорить о Франсуа с какой-то теплой, щемящей нежностью и совершенно женскими интонациями, точно о близком мужчине, которого любишь без кавычек и с которым хорошо просто быть рядом (здесь проницаю, что он авторски дробится на Катрин, Жерара и Хайнца, как Лев наш Николаевич в свое время дробился на Наташу, Пьера и Андрея, полифоничный и триединый). Но артикулировать это мягкое очарование решительно невозможно – почти так же, как отыскать подходящие слова для спокойных сумерек в конце августа, в час перед закатом, когда сам воздух еще переполнен золотистым свечением уходящего дня и внутривенно, подкожно слышишь эту невербальную, непереводимую ни на один язык мира сонату осени, ту, что Саган назвала «bonjour tristesse». Да, именно так, и да, спасибо господину Трюффо за доставленное удовольствие, но всё это лирика, лирика, лирика, и праздно рассуждать сегодня - не о ней.

 

И раз уж завертелась другая виниловая пластинка, а там (Господи, почему?) не Арета Франклин и даже не Нина Симон, то будет на неделе и плохиш всея Британи Сид Вишез, и мертвый король ящериц Джимми Моррисон, и блюзовая девочка, которая просто хотела любви.

 

Но даже они, упокоенные отнюдь не в постелях из розовых лепестков, не на повестке дня. Хотя, этому парню и вовсе досталось не паломническое надгробие на кладбище Пер-Лашез, а безымянная «братская» могила, о местонахождении которой потом полвека никто понятия не имел. Искали с собаками. Собаки в процессе, конечно, вежливо лаяли турецкий марш. Страшно фальшивили, наверное.

 

Sic transit gloria mundi?

 

Не совсем.

 

Слава, она, как восток у товарища Сухова, - дело тонкое. Или, в крайнем случае, как суслик из ДМБ: «Видишь суслика?» - «Нет» - «А он – есть».

 

Слава иногда никак не связана с истинными делами и свершениями, а, напротив, ткется из пряжи мифов, легенд и событий из жизни, годных для того, чтобы новый солнцеликий написал как-нибудь свою «маленькую трагедию», а британский драматург – пьесу, горячими руками отхватившую «Золотой глобус».

 

Через четыре года после того, как Франсуа снял свое «Последнее метро», абсолютно не лиричный и на время скатившийся в барочный голливуд Милош снял своего «Амадея», очередной пересказ старого мифа про одну завистливую бездарность, угостившую неизвестным науке цианидом одного гения.

 

Снял, кстати, огромно, роскошно, оперно-костюмно и достаточно смешно, если на минуту отвлечься от пафоса, эпоса и проблем гениев и бездарностей. Место у микрофона, конечно, отдано Мюрею Абрахаму, который там Сальери и который там пытается исповедоваться на фоне венского филиала больницы имени Кащенко, но что-то при этом ни черта не раскаивается. И если вы любите большой, чистый и прекрасный голливуд или хотя бы питаете к нему некоторую склонность, Форман вам доставит, обязательно и непременно, он в таких вещах действительно красив (после еще раскадрировал «Вальмона» по эпистолярным «Опасным связям» Лакло, и я до сих пор исключительно по-женски и по-голливудски не знаю, кто из них лучше – ослепительно улыбающийся Ферт или действительно талантливый Малкович, но то, что Гленн Клоуз уделывает их обоих – это без вариантов).

 

Однако, возвращаясь к «Амадею», хочется говорить не о фильме, как таковом. То, что Милош – не ремесленник, а его актеры – не просто перед камерами постояли, сомневаться не приходится. Богатство полутонов, многозвучие планов, игра с монтажом – всё складывается в хорошо спетую оперу восемнадцатого века и соответствует духу двадцатого. Да, пьеса Шеффера, да, спекуляция и интерпретация, но совсем иное поле восприятия. Вообще, будем считать, что культура так или иначе трактует легенду, как историю о разрушительной силе зависти. Вот был там грандиозный гений, оказавший и внесший вклад, вот был там композитор ни о чем, которому мама в детстве не рассказала, что завидовать – нехорошо, смертный грех такой, и всё у них как-то плохо закончилось. Детишкам в назидание, музыковедам и ценителям в пострадание, Пушкину – в печать.

 

Но у Формана (или Шеффера, не знаю) всё немного тоньше. Есть человек, который жадно мечтал об известности и о музыке (о музыке – в последнюю очередь) и драмой которого была не зависть, а именно это неумеренное тщеславие, приправленное умеренным честолюбием. Там очень юморная сцена внезапной сбычи мечт, сцена смерти отца (подавился практичный батенька), и монтаж сатирически стробоскопит по церковному хору и распятию, но соль не в ней. Батенька до того, как примерить похоронный сюртук, говорит по-итальянски кудрявому дитятке относительно гремящей славы вундеркинда Моцарта «Сынку, твою же мать, ты, что, хочешь быть дрессированной обезьянкой?». И понятно, это намек на то, что Моцарта с младых ногтей закошмарил [зачеркнуто] сделал его отец, и если отец у тебя – практичный торговец, то хрен тебе клавесин в подарок, но и детство у тебя будет – нормальное, а не вот это вот всё. И здесь большое поле для размышлений – что со своим ребенком может сотворить родитель. Но юный (и повзрослевший) Сальери о таком не думает. Моцарт для него (через славу и музыку (музыку – в первую очередь)) – кумир. И как бы нам всем (или почти всем) это знакомо. Любовь к недостижимым. Сотворение идеальных божественных образов. Трепетание сердца, слабеющие колени и «спасибо за доставленное удовольствие». Проблема в целом в том, что гениев нужно держать на расстоянии. Ибо любовь к идеалу столкновения с суровой реальностью не выдерживает. Конечно, благодаря Тому Халсу (который тут весьма и весьма противоречивый Моцартушка всея кино) – это шикарно показано. Лицом Мюрея Абрахама. «Музыка божественна. Композитор – идиот».

 

Это не зависть. Это непонимание. Непонимание – почему. Такой дар – такому уроду. Базовая ситуация, возможно. Потому, что и дар – условен, и уродство. Идеал должен соответствовать идеалу, железобетонно, а когда человек кажется хуже его светлого образа, его творчества, его таланта возникает известная коллизия, где от любви до ненависти дорога пряма. Но дело в том, что автор крайне редко равен человеку, они просто живут в разных мирах, и восприятие их происходит в разных мирах, и в одном – горние выси (Сальери-Абрахам прекрасно раскладывает музыку на словесные составляющие, объясняя ее феномен), а в другом – конский смех, легковесность и дурацкие розовые парики.

 

Так было, так есть, так будет.

 

Лучше миры не пересекать.