Яворовский Юрий

На колёса уазика, переделанного в баги, наматывался каменисто-песчаный пляж.

Машина тряслась и подскакивала на крупных валунах, четыре пассажира с воплями цеплялись за металлические дуги, не желая экстренно покидать компанию.

 

Я свесился с левого борта, удерживаясь одними ногами, и стараясь поймать руками морскую волну. Перед лицом мелькала череда камней, влажного песка, ошмётки водорослей. В лицо летели морские брызги. Остро пахло морем.

 

Машина шла по самой кромке прибоя. По тому месту, где влажный песок был ещё прочным, а каменистое дно ещё не проваливалось в глубину.

 

Водила решил обойти по воде вытащенный на берег катер и внутри меня всё сжалось. Перехватило дух. Левые колёса, гнали назад в море высокую волну и при этом шли по самому-самому каменному краю дикого пляжа. Обрывающемуся отвесно в темно-синюю глубину.

 

— Отворачивай, перевернёмся! — левое переднее колесо подскочило на небольшой расщелине, резко вывернулось вправо и машину буквально выбросило на берег. Рыча и оставляя за собой песчаный шлейф, она помчалась к деревьям.

 

***

 

Нет ничего лучше солёного моря, яркого солнца, бархатного песка, украшенного загорелыми молодыми телами. Лучше противоположного пола.

Лето. Отдых. Беззаботность. Мир альтернативной отпускной реальности. Маленький миг, оставляющий ощущение иной жизни. Беззаботной, счастливой.

 

Отчасти ещё и потому, что реальный мир откидывается, как несуществующий. О нём даже не принято вспоминать.

 

Поэтому, когда всё заканчивается, а заканчивается всё и всегда, в первую очередь — финансы, становится грустно и тоскливо.

 

И вот мы опять в краю гор, холмов и лесов, уже вдали от городских благ и соблазнов. Топаем по провинциальной дороге в свою глубинку. И не только потому, что на рейсовый маршрут не хватает средств, но и потому, что не хватает этих рейсовых маршрутов.

 

Дорога грунтовая, но широкая, трёхполосная. Широкая обочина с глубоким кюветом, отделяющим от нас лес. Тишина. Ни попутных, ни встречных.

 

Оборачиваюсь, в надежде высмотреть попутку на подъезде. Воздух кристально чист, поэтому видимость велика.

Дорога нарезана идеально ровно. Невообразимо. И полого уходит на высокий холм. За счёт своей ровности и большой видимости создаётся иллюзия, что она резко поднимается в гору. Градусов в пятьдесят.

 

Вокруг тишина. Никого. Даже ветра. Мы в небольшой ложбине между сопками. По обе стороны смешанный лес. Немного пахнет хвоей.

 

Вдали, на самой верхушке «горы», с которой спускается дорога, показывается движущаяся точка.

 

— Голосуем.

 

***

 

Мы опять в уазике. Только уже в крытой «буханке». Сильно трясёт, задница уже болит от жесткого сидения и прыжков на ней по ухабам. «Буханка» скрипит, свистит, хлопает железом, рычит, но едет. Покачивает-укачивает, убаюкивает. Постукивая по бокам железными бортами, по голове - низким потолком.

 

Зато едем. Это лучше, чем идти.

 

— Далеко вам, — радуется водила, — повезло, что мы попались.

 

Далеко, это хорошо. Можно подремать, хоть как подсократить дорогу.

 

***

 

— Гадюкино! — вырывает из забытья голос водилы.

Мы трясемся по посёлку. По бокам видавшие виды покосившиеся халупы, развалившиеся заборы, заросшие огороды. Кое где попадались следы пожара. Полностью выгоревшие участки. Обожжённая земля, сожжённые рёбра домов. И выгоревшие деревья. Странно выгоревшие. Стволы с корнями сожжены в прах, до чёрной отметины на стволе на уровне дома, с продолжающей зеленеть выше кроной.

 

«Уже скоро. Еще немного...» — глаза опять закрываются.

 

Когда нас высадили на перекрёстке с асфальтированной дорогой, уже было темно. Водила торопился и выслушивать благодарности не стал. Махнул рукой в прощальном жесте и двинул дальше. Уазик, визгливо поскрипывая, быстро растаял в темноте. Мы же направились по левому ответвлению, по побитому временем асфальту.

 

Миновав по обе стороны пару заброшенного вида частных домов с большими, лохматыми огородами, торчащими своей небритостью сквозь проваленные заборы, мы стали входить в некое подобие центра.

 

Центр — это значит, что по бокам дороги наметились тротуары и редкие фонарные столбы из старого, почерневшего дерева. Вместо фонарей на них висели «лампочки Ильича», каждая под широкой металлической вьетнамской шляпой. Хоть лампочки и освещали тусклым светом самих себя и кусочек столба рядом, в целом придавали некий цивилизационный налёт.

 

Ярко светила луна, желтые пятнышки фонарей имитировали наличие жизни. Более о ней ничего не свидетельствовало. Ни звуки, ни запахи.

Дорога стала подниматься полого вверх, тротуары обзавелись бордюрами. По правой стороне, немного уходящей вниз к ручейку, все стволы деревьев были сожжены старым пожаром. Старым потому, что практически не было следов горения, только чёрные точки столов вверху. От которых выше расходились зеленые кроны.

По левой стороне дороги проступил конкур многоэтажки. Четыре или пять этажей. Похоже, что всё-таки четыре. Точно в темноте определиться было невозможно.

 

Когда мы поравнялись с многоэтажкой, окна первого этажа тускло и туманно отразили луну. Будто были сильно загрязнены. В каждом окне висела занавеска.

 

На середине дома, я обратился к своему спутнику,

— Посмотри на окна.

 

- Обычные окна, —- ответил он.

 

— А ты вернись немного назад и опять пройдись.

Это один спрайт на всех.

 

Мы шли, не отрывая взгляда смотрели на окна первого этажа. На каждом занавеска была немного отогнута вовнутрь левым нижним углом, по диагонали шла темная полоса, правый верхний угол вплотную был припечатан к стеклу. Менялось только отражение луны в стекле.

 

— Что это значит?

 

— А нам нужен именно этот дом. — резюмировал я, заметив на углу дома табличку с адресом.

 

***

 

Меня тащили за руку вверх. Тащили несколько рук. Одни вцепились в саму руку, другие в куртку, ещё несколько старательно подсаживали снизу-вверх.

 

В основном, молча. Хрипы и бульканья не в счёт.

 

— Парень, а ты давай к нам через окно. — это была последняя фраза, которую я запомнил.

 

А до этого мы обошли дом полностью, но так и не нашли входную дверь. Потом нас окликнули из окна третьего этажа. Из угловой квартиры. Сказали, что комендант спит, что все спят. Спросили, кого мы ищем и предложили залезть к ним в окно. По соседнему дереву, чей ствол благополучно уходил в землю, а ветки как раз проходили недалеко окна.

 

Напарник мой полез первым. И его буквально всосало в черный проём окна, стоило только зацепиться за подоконник руками, после чего я услышал, — «Я на месте», и больше ничего. Больше я его не слышал.

 

Когда сам ползком по ветке приблизился к черноте окна, по спине побежали мурашки. Даже не мурашки, а мелкие крабы. В нос ударил запах железа и чего-то ещё. Приторного и настораживающего. И когда из темноты окна что-то стало приближаться, я рухнул с дерева. Машинально схватившись руками за что-то на окне. Что-то оказалось мокрым и скользким, пальцы соскользнули, потеряли опору, и я полетел вниз.

 

Летел, видать, не долго. Поймали.

 

«Что, Толстый, съел слона», — зазвенела в голове чья-то цитата.