Филатов Игорь

ЗЕМЛЯНИЧНАЯ ПОЛЯНА FOREVER

 

Июль. Обожаю этот месяц! Высокое синее небо с неторопливыми облаками, воздух напоен ароматами цветущих трав, полон шелеста, щебетаний, жужжания, стрёкота — звуками жизни, для которой настала лучшая пора продо́лжиться, вырасти, накопить сил и просто насладиться собой.

 

На верхушке старой яблони, на самой верхней сухой ветке каждый день на закате поёт какая-то маленькая невзрачная пичуга. Поёт самозабвенно, не замечая, как я подкрадываюсь, чтобы сфотографировать. Так и не понял, кто она, — всегда сидит против солнца. Не зарянка, не синица, не соловей (уж его-то я бы узнал) и точно не коноплянка. С коноплянками мы уже накоротке: не первый год всю весну и начало лета наблюдаем, как они шныряют туда-сюда в пирамидальной туе, обустраивая гнёздышко. Любимое место мальчика с оранжевой грудкой на заборе как раз против окна. Иногда и самочка отдыхает рядом. Без этой семейки я уже нашу дачу не представляю.

 

И себя не представляю без дачи, хотя если бы три года назад мне сказали об этом, я бы только пожал плечами.

Дача появилась неожиданно и добавила мне, по сути, новое измерение. До этого при слове «дача» мне представлялись тётки в электричках с сумками, из которых по весне торчит рассада, а осенью астры и гладиолусы, и вспоминались разговоры о неуродившейся картошке, недостроенном хозблоке и о том, что участок съедает всю пенсию. Поэтому, когда дача вдруг возникла, я приготовился к худшему. Представился крошечный участок

в СНТ с забором, сквозь щели которого видны соседи, пропалывающие грядки, невзрачный домик без особых удобств да пара яблонь и смородина в качестве компенсации за каторгу, на которую мы себя обрекли. Ну да, само собой, ещё крыжовник. Какая же дача без него?

 

Всё оказалось не так. Во-первых, наша дача — не садовое товарищество, а домик в деревне, причём, последний. После него дорога проходит ещё через две деревушки и заканчивается. До города отсюда далеко-далеко, он словно на другой планете. Во-вторых, деревня отнюдь не заброшенная. Кроме дачников, в ней постоянно живут несколько десятков семей. У наших соседей, к примеру, прекрасный дом и хозяйство. Сами они работают в городе, старшая дочь учится в Москве (школу окончила в большом селе в семи километрах от нашей деревни), а младшенького возят в сельский детский сад. В-третьих, наш домик оказался просто прекрасен: красивый, удобный и, главное, не требующий достраиваний и дополнительных кап. вложений. Четвёртое, пятое и последующие вытекали из этих трёх обстоятельств. Надо добавить, что и участок хорош. Много цветов, несколько туй, похожих на кипарисы, две сосны, дуб и, конечно, кое-какие кусты и грядки, не задающие тона. Общее впечатление очень приятное, я бы сказал, интеллигентное. Плохо одно — домик летний, так что на зимние дачные утехи рассчитывать не приходилось. Но и того, что было, нам хватило с лихвой. Это место как бы само собой стало желанным, причём без сверхусилий и жертв.

 

За три прошедших года мы наблюдали на нашем участке практически без перерыва великолепные виды, сменяющие друг друга: звёздочки крокусов в прошлогодней листве, ландышевая полянка под старой берёзой, настоящий сиреневый туман, следом тюльпановый рай (другого слова не подберу), за ним роскошная симфония пионов, следом лилии, гвоздики, ромашки, розы, а в конце сезона, конечно, астры и георгины… Всего не описать.

А ещё сорока с хвостом, отливающим фиолетовым и зелёным (какая красивая, оказывается, птица!), сердитый ёжик, кроты, огромный лесной голубь витютень, настоящая кукушка (я её увидел впервые в жизни), большая светло-коричневая сова, голубое яйцо дрозда, война с семейством шершней, всякие ведомые и неведомые жуки, в том числе жук-плавунец с жёлтой каймой на панцире (такого я мечтал увидеть в детстве) и многое другое, перечислить которое просто невозможно. И всё это не покидая участка. Вокруг же — поля, луга, рощи, болотца, живописные пустыри, овраги, заброшенные фермы, заросли камыша и хмеля… А в двух километрах — настоящий шишкинско-васнецовский лес. Правда, по окрестностям мы стали ходить только на третий год. Вот об одном из этих походов я и хочу рассказать.

 

Некоторые из тех, кого заинтриговало название, наверное, гадают, когда же будет про Джона Леннона.

Разочарую: не будет. Рассказ не про него от слова «совсем». У меня другое желание: поделиться счастьем, которое вдруг накрыло меня этим летом буквально в чистом поле, в середине жаркого летнего дня. В виде острого, яркого ощущения длилось оно недолго, но осталось навсегда где-то в глубине души, в заветном сундучке, где хранится самое дорогое.

 

Так вот, два дня назад я в очередной раз пошёл в лес, просто так, без особой цели, прогуляться, но чуток не дошёл — свернул с просёлка, потому что вспомнил, как вчера встречная бабка сказала, что уже ходила собирать землянику, и махнула рукой: «Вон там, прямо в поле, сам увидишь…»

 

Я решил проверить, шагнул в высокую траву и пошёл по кочкам, обходя крапивные заросли, отмахиваясь от слепней, не особенно надеясь, что меня ждёт свидание с земляникой. С черникой у меня накануне не заладилось: ничего не нашёл, только комаров. Роем вылетали из каждого кустика, словно ждали дорого гостя. Так оно и было — я же был для них вовремя поданным обедом. Так что от черники у меня остался в памяти сумрачный неприветливый лес, комариный звон, чесотка во всех местах и желание скорее прекратить это мучение.

 

Тут, на ярком солнце, комаров тоже хватало, но слепни были гораздо хуже. Наглые, с разбойничьими повадками, кусали сквозь одежду и даже застигнутые на месте преступления, не улетали, предпочитая умереть, но напиться кровушки. Впрочем, убить их не просто. Сколько раз я их прихлопывал на себе, они падали и тут же вновь взлетали как ни в чём не бывало.

 

И всё равно идти по лугу было прекрасно: каждая травинка либо цветёт, либо колосится и каждая по-своему хороша: тут тебе и ромашки, и колокольчики, и розовые звёздочки, и белые зонтики, и метёлки самых разных размеров и форм, и всё пахнет, смешиваясь в единый луговой аромат, медовую прелесть которого ни с чем не сравнить. Наверное, так пахнет в раю. А на цветах, на листьях, на зонтиках и метёлках — то красный клоп в чёрную полоску, то голубая стрекозка, то зелёный паучок, то огненный мотылёк, то молодой кузнечик… Целая вселенная, живущая по своим законам — без догм, конфессий, инструкций, условностей, нотариальных контор, служб доставки, даже — страшно сказать — без интернета! И процветает! И будет процветать не только без меня, но и без человечества в целом. Любые достижения человека, которыми он так гордится, будь то Кёльнский собор, посудомоечная машина, ядерный реактор, или даже айфон 14 Pro, — чепуха по сравнению с тем, как совершенна и прекрасна эта луговая вселенная; сколько в ней событий и сложнейших процессов, неразрывно связанных и взаимно дополняющих друг друга! Я пройду по ней, приминая траву и давя её обитателей, а она останется, я умру, а она будет жить. Даже если приедут экскаваторы и трактора и перепашут здесь всё, а потом кто-то поставит надпись «Частное владение» и построит дом с бассейном, всё равно это ненадолго, всего лишь на несколько десятков лет (сто максимум, хотя вряд ли), а потом природа всё равно возьмёт своё, она умеет ждать. Но и беседки, и асфальтированные дорожки, и фонари, и теннисный корт, и газоны, и клумбы, и деревья в кадках — как это всё будет искусственно и убого по сравнению с тем, что я вижу сейчас!

 

…А вижу я, между прочим, розетку из светло-зелёных листьев с белым цветочком посередине. Я и не заметил, как трава поредела, стала ниже, а этих зубчатых листиков вокруг столько, что я просто по ним иду. Вот же она, земляника! Целая поляна! Прямо в чистом поле, под палящим солнцем. Только не лесная, а луговая, я даже не знал, что такая бывает.

 

А где же ягоды? Сколько я не вглядывался — не заметил ни одной. Я пошёл дальше и вскоре увидел алую точку под пожелтевшим изодранным листком; наклонился, протянул руку и тут же увидел другую, а чуть подальше ещё… Пришлось встать на колени. Ягодки были сладкие, с характерным привкусом, но такие маленькие, что просто таяли на языке, нечего было глотать. Оглядываясь по сторонам, я увидел ещё один красный огонёк, и пока тянулся за ним, заметил, как справа мне подмигнули ещё две ягодки. Они словно играли со мной. С колен я уже не встал...

 

Трава здесь была редкая, сухая, и землянички прятались только под своими же листиками. Собирать их было легко, но пока я насобирал с полгорсти, чтобы как следует почувствовать вкус, прошло минут десять — уж больно малы были ягодки. Слепни смело садились мне на шею, будто понимая, что мне недосуг воевать с ними, припекло шею, устали колени, а я продолжал ползать по полянке. Ни баночки, ни пакета у меня с собой не было, поэтому приходилось собирать одной рукой, а в другой держать добытое, пока не набиралось то, что стоило закинуть в рот. Это было не очень удобно, поэтому я решил набрать в кепку, а съесть уже потом.

 

Ещё через десять минут в радиусе трёх метров от моих коленок собирать было нечего, а в кепке было всего ничего. Я с трудом разогнул спину, встал на ноги и осмотрелся. Неподалёку росли рядышком молоденькая сосёнка и берёзка, ну прямо подружки! Я направился к ним. В их тени трава была выше, зеленей, и ягоды найти было труднее, зато они были крупными — для земляники, конечно. Положив кепку в тень, я стал неторопливо и методично обследовать это местечко. Ни одну ягодку я не клал в рот, теперь у меня была цель — набрать хотя бы половину кепки. По мере того, как ягод в кепке становилось больше, сильнее уставали пальцы, жгло неприкрытый затылок, слепни и комары как хотели издевались надо мной, а я только изредка, когда терпеть было уже невмочь, хлопал себя то по лицу, то по спине. При этом незаметно я вошёл в состояние удивительного равновесия и согласия со всем тем, что меня окружало, даже со слепнями. Я постепенно сроднился с этой полянкой, словно растворился в ней. Ветер пробегал надо мной, освежая и бодря; какая-то пичуга присела на сосне, посмотрела на меня с любопытством и полетела по своим делам; муравьи деловито ползали по моим кроссовкам; кто-то стрекотал совсем близко в траве... А я, не прекращая собирать землянику, смотрел, слушал, вбирал в себя запахи и проникался этой первобытной жизнью, которая шла независимо от меня к какой-то ей одной ведомой цели. Странно это было. Я будто бы сравнялся с муравьём, с ягодкой земляники, с молодыми хвоинками сосны, с комаром, пившим мою кровь, с любопытной птичкой на ветке... Я был в эти минуты не важнее никого из них. Моя индивидуальность, мои мысли, мой внутренний космос, мои стихи, моя музыка, которая для меня — полжизни, мои молитвы, в которых я изредка прошу о чём-нибудь Бога, самый Бог, в которого я верю и не верю, мои связи с другими людьми, моё маленькое место в человеческой истории, сама человеческая история с её славой и позором, всё то, что мы с гордостью называем цивилизацией, — на земляничной полянке всё это не имело никакого значения. Ничего этого просто НЕ БЫЛО.

 

Специалист, наверное, назвал бы моё состояние медитацией. Если и так, то прошу учесть: оно не мешало мне ворошить траву, приподымать листики, стараясь не пропустить ни ягодки, пальцы мои приноровились мягко ощупывать каждую, проверяя спелость, и срывать её. Азарт охоты во мне присутствовал в полной мере. Кроме того, я время от времени фотографировал и снимал видео, понимая, что сегодняшнее приключение сотрётся будничной суетой, станет чем-то неважным уже через несколько дней, если специально не врезать его в память.

И я уже знал, что обязательно попытаюсь написать об этом — самый верный способ сохранить впечатление.

 

Прошло около получаса, пока я насобирал желаемые полкепки. А потом настал момент моего триумфа: я встал в позе Давида, с полным ртом тёплой от солнца земляники, в середине полянки, ставшей в этот миг центром мироздания и сосредоточием максимального блаженства, доступного смертному, зажмурился и сказал сам себе: «Запоминай! Это не повторится. Будут другие поляны, будет лес — вот он, совсем близко (завтра не забыть сходить к муравейнику!), есть море, есть горы, много чего ещё ты увидишь и попробуешь, мир велик и прекрасен, но такого больше не будет. Этот волшебный вкус, текущий по горлу, в сочетании с высоким синим небом, стрёкотом кузнечиков, комаром над бровью, которого недосуг согнать, по́том, текущим по спине, истомой в каждой клеточке усталого тела, эта радость от причастия к истинно вечному — твоё везение! Да, сегодня ты причастился. Будь верен этому причастию».

 

Вот такая земляничная поляна была у меня на днях. На обратном пути я вдруг вспомнил, что у Леннона есть песня «Strauberry Fields Forever». Я её хорошо знаю, песня знаменитая, но, судя по тому, как она звучит, Леннону повезло меньше, чем мне, его песня о какой-то другой поляне, не имеющей с моей ничего общего. Я шёл и думал: «Хорошо бы сочинить песню о Моей Земляничной Поляне. Такую, чтобы каждый, кто её услышит, словно бы оказался там и так же, как я, причастился». Но понимал, что сочинить такую песню невозможно.

 

* * *

Обратный путь — непрерывная война со слепнями. Сколько же я их прибил прямо на себе, и сколько их ещё так и летело за мной до самого конца! Знаете, в чём-то слепни достойны уважения — бескомпромиссные существа.

 

Уже дома, напившись чаю и завалившись кверху ногами на диван, я в который раз сказал сам себе: «Вот для чего нужна дача!»