В.К.
Мой горячо любимый пианист… Ах, эта возвышенная лёгкость твоего диеза, столь осторожно крадущаяся к концу октавы; эта нисходящая глубина твоего бемоля, грозно уходящего к самой «До», сменяя полутона и плавно растворяясь в моей дека… Эти строгие мотивы твоих концертов, нежные и чувственные багатели, стройные симфонии… твои бездонные и томные сонаты, яркие, хоть и незатейливые этюды, твои проникновенные ноктюрны, доводящие до дрожи… Когда ты играешь на мне, струны под прочным деревянным каркасом сотрясаются, словно струны души.
Знаешь, иногда мне кажется, будто я только вещь. Взбредёт же такое в голову?… Да, я, конечно… конечно, знаю, что ты бы сразу возразил: «Разве можно так сильно тебя оскорбить?». А я бы взглянул на тебя в ответ и улыбнулся, если б умел. Я никогда не забуду наши триумфальные выступления с оркестром… цикличность Грига, подступающая волнами и поражающая воображение буря Брамса. Как же забыть?… Маленькая ночная серенада Моцарта, сыгранная исключительно с партитурой и вольное торжество, как бесконечный поток восторга и чего-то необъятно высокого… девятая симфония Бетховена, исполненная по памяти… Тогда сам деревянный пол незаурядной сцены, бездушный, неодушевлённый, тёмный… словно забыл, что он - только деревянный пол. Музыка хлынула, вторглась в перешёптывания невнимательных зрителей и приковала к себе абсолютно всех - всех, без исключения: от маленьких непоседливых детей, приведённых строгими родителями до… фрески у потолка обветшалого концертного зала. Музыка ворвалась, ринулась к зрителям, охватила стены, раскладные сидения, кулисы и полетела куда-то во вне… туда, где безоблачная звёздная синева, к самому космосу и слилась с дуновением Вселенной… В этот момент я чувствовал, словно… играешь не ты. Тебя будто не было и меня тоже. Ни зрителей, ни этого зала… тогда… играл сам Людвиг Ван Бетховен.
