КНИГА ПЕРВАЯ Ныне хочу рассказать про тела, превращенные в формыНовые. Боги, — ведь вы превращения эти вершили, —Дайте ж замыслу ход и мою от начала вселеннойДо наступивших времен непрерывную песнь доведите, Не было моря, земли и над всем распростертого неба, —Лик был природы един на всей широте мирозданья, —Хаосом звали его. Нечлененной и грубой громадой,Бременем косным он был, — и только, — где собраны былиСвязанных слабо вещей семена разносущные вкупе,Миру Титан никакой тогда не давал еще света,И не наращивала рогов новоявленных Феба,И не висела земля, обтекаема током воздушным,Собственный вес потеряв, и по длинным земным окоемамРук в то время своих не простерла еще Амфитрита.Там, где суша была, пребывали и море и воздух.Н ни на суше стоять, ни по водам нельзя было плавать.Воздух был света лишен, и форм ничто не хранило.Все еще было в борьбе, затем что в массе единойХолод сражался с теплом, сражалась с влажностью сухость,Битву с весомым вело невесомое, твердое с мягким.Бог и природы почин раздору конец, положили.Он небеса от земли отрешил и воду от суши.Воздух густой отделил от ясность обретшего неба.После же, их разобрав, из груды слепой их извлекши,Разные дав им места, — связал согласием мирным.Сила огня вознеслась, невесомая, к сводам небесным,Место себе обретя на самом верху мирозданья,Воздух — ближайший к огню по легкости и расстоянью.Оных плотнее, земля свои притянула частицы.Сжатая грузом своим, осела. Ее обтекая,Глуби вода заняла и устойчивый мир окружила.Расположенную так, бог некий — какой, неизвестно —Массу потом разделил; разделив, по частям разграничил —Землю прежде всего, чтобы все ее стороны гладкоВыровнять, вместе собрал в подобье огромного круга.После разлил он моря, приказал им вздыматься от ветровБуйных, велел им обнять окруженной земли побережья.После добавил ключи, болота без края, озера;Брегом извилистым он обвел быстроводные реки,Разные в разных местах, — иные земля поглощает,К морю другие текут и, дойдя, поглощаются гладьюВольно разлившихся вод, и скалы им берегом служат.Он повелел разостлаться полям, и долинам — вдавиться,В зелень одеться лесам, и горам вознестись каменистым.Справа пояса два и слева столько же небаСвод обвели, и меж них, всех прочих пламенней, пятый.Сводом объятую твердь означил умысел богаТочно таким же числом: земля — с пятью полосами.На серединной из них от жары обитать невозможно.Две под снегом лежат глубоким, а двум между нимиБог умеренность дал, смешав там стужу и пламень.Воздух вплотную навис над ними; насколько по весуЛегче вода, чем земля, настолько огня он тяжеле.В воздухе тучам стоять приказал он и плавать туманам,И разражаться громам, смущающим души людские,Молниям он повелел и ветрам приносить охлажденье.Но не повсюду владеть позволил им мира строительВоздухом. Даже теперь нелегко воспрепятствовать ветрам,Хоть и по разным путям направляется их дуновенье,Весь наш мир сокрушить. Таково несогласие братьев!Эвр к Авроре тогда отступил, в Набатейское царство,В Персию, к горным хребтам, озаряемым утренним светом.Запад и те берега, что солнцем согреты закатным,Ближе к Зефиру, меж тем как в Скифию и в СемизвездьеВторгся ужасный Борей; ему супротивные землиВлажны всегда от туманов сырых и дождливого Австра.Сверху же, выше их всех, поместил он веса лишенныйЯсный эфир, никакою земной не запятнанный грязью.Только лишь расположил он все по точным границам, —В оной громаде — слепой — зажатые прежде созвездьяСтали одно за одним по всем небесам загораться;Чтобы предел ни один не лишен был живого созданья,Звезды и формы богов небесную заняли почву.Для обитанья вода сверкающим рыбам досталась,Суша земная зверям, а птицам — воздух подвижный.Только одно существо, что священнее их и способнейК мысли высокой, — чтоб стать господином других, — не являлось.И родился человек. Из сути божественной coздaнБыл он вселенной творцом-зачинателем лучшего мира,Иль молодая земля, разделенная с горним эфиромТолько что, семя еще сохранила родимого неба?Отпрыск Япета, ее замешав речною водою,Сделал подобье богов, которые всем управляют.И между тем как, склонясь, остальные животные в землюСмотрят, высокое дал он лицо человеку и прямоВ небо глядеть повелел, подымая к созвездиям очи.Так земля, что была недавно безликой и грубой,Преобразись, приняла людей небылые обличья. Первым век золотой народился, не знавший возмездий,Сам соблюдавший всегда, без законов, и правду и верность.Не было страха тогда, ни кар, и словес не читалиГрозных на бронзе; толпа не дрожала тогда, ожидаяВ страхе решенья судьи, — в безопасности жили без судей.И, под секирой упав, для странствий в чужие пределыС гор не спускалась своих сосна на текущие волны.Смертные, кроме родных, никаких побережий не знали.Не окружали еще отвесные рвы укреплений;Труб не бывало прямых, ни медных рогов искривленных,Не было шлемов, мечей; упражнений военных не зная,Сладкий вкушали покой безопасно живущие люди.Также, от дани вольна, не тронута острой мотыгой,Плугом не ранена, все земля им сама приносила,Пищей довольны вполне, получаемой без принужденья,Рвали с деревьев плоды, земляничник нагорный сбирали,Терн, и на крепких ветвях висящие ягоды тута,Иль урожай желудей, что с деревьев Юпитера пали.Вечно стояла весна; приятный, прохладным дыханьемЛасково нежил зефир цветы, не знавшие сева.Боле того: урожай без распашки земля приносила;Не отдыхая, поля золотились в тяжелых колосьях,Реки текли молока, струились и нектара реки,Капал и мед золотой, сочась из зеленого дуба.После того как Сатурн был в мрачный Тартар низвергнут,Миром Юпитер владел, — серебряный век народился.Золота хуже он был, но желтой меди ценнее.Сроки древней весны сократил в то время Юпитер,Лето с зимою создав, сотворив и неверную осеньС краткой весной; разделил он четыре времени года.Тут, впервые, сожжен жарой иссушающей, воздухСтал раскаляться и лед — повисать под ветром морозным.Тут впервые в домах расселились. Домами служилиЛюдям пещеры, кусты и лыком скрепленные ветви.В первый раз семена Церерины в бороздах длинныхБыли зарыты, и вол застонал, ярмом удрученный.Третьим за теми двумя век медный явился на смену;Духом суровей он был, склонней к ужасающим браням, —Но не преступный еще. Последний же был — из железа,Худшей руды, и в него ворвалось, нимало не медля,Все нечестивое. Стыд убежал, и правда, и верность;И на их место тотчас появились обманы, коварство;Козни, насилье пришли и проклятая жажда наживы.Начали парус вверять ветрам; но еще мореходыХудо их знали тогда, и на высях стоявшие горныхНа непривычных волнах корабли закачались впервые.Принадлежавшие всем до сих пор, как солнце и воздух,Длинной межою ноля землемер осторожный разметил,И от богатой земли «не одних урожаев и должнойТребовать стали еды, но вошли и в утробу земную;Те, что скрывала земля, отодвинувши к теням стигийским,Стали богатства копать, — ко всякому злу побужденье!С вредным железом тогда железа вреднейшее златоВышло на свет и война, что и златом крушит, и железом,В окровавленной руке сотрясая со звоном оружье.Люди живут грабежом; в хозяине гость не уверен,В зяте — тесть; редка приязнь и меж братьями стала.Муж жену погубить готов, она же — супруга.Страшные мачехи, те аконит подбавляют смертельный;Раньше времени сын о годах читает отцовских.Пало, повержено в прах, благочестье, — и дева АстреяС влажной от крови земли ушла — из бессмертных последней. Не был, однако, земли безопасней эфир высочайший:В царство небес, говорят, стремиться стали Гиганты;К звездам высоким они громоздили ступенями горы.Тут всемогущий отец Олимп сокрушил, ниспослал онМолнию; с Оссы он сверг Пелион на нее взгроможденный.Грузом давимы земли, лежали тела великанов, —Тут, по преданью, детей изобильной напитана кровью,Влажною стала земля и горячую кровь оживила;И, чтоб от рода ее сохранилась какая-то память,Образ дала ей людей. Но и это ее порожденьеВовсе не чтило богов, на убийство свирепое падко,Склонно насилье творить. Узнаешь рожденных от крови! Это Сатурний-отец увидал с высокой твердыниИ застонал и, стола Ликаонова гнусный припомнивПир, недавний еще, получить не успевший огласки,Сильным в душе запылав и достойным Юпитера гневом,Созвал богов на совет. И не медлили званые боги.Есть дорога в выси, на ясном зримая небе;Млечным зовется Путем, своей белизною заметна.То для всевышних богов — дорога под кров Громовержца,В царский Юпитера дом. Красуются справа и слеваАтрии знатных богов, с дверями, открытыми настежь.Чернь где придется живет. В передней же части чертогаВстали пенаты богов — небожителей, властию славных.Это-то место — когда б в выражениях был я смелее —Я бы назвал, не боясь, Палатином великого неба.Так, расселись едва в покоях мраморных боги,На возвышенье, рукой опершись на скипетр из кости,Трижды, четырежды Он потряс приводящие в ужасВолосы, поколебав и землю, и море, и звезды.Следом за тем разрешил и уста, возмущенные гневом:«Нет, я не более был вселенной моей озабоченВ те времена, как любой из врагов змееногих готов былС сотней протянутых рук на пленное броситься небо!Хоть и жестокий был враг, — но тогда от единого родаПроисходила война и единый имела источник.Ныне же всюду, где мир Нереевым гулом охвачен,Должен смертный я род погубить. Клянуся рекамиАда, что под землей протекают по роще стигийской, —Было испытано все. Но неизлечимую язвуСледует срезать мечом, чтоб здравую часть не задело.Есть полубоги у нас, божества наши сельские; нимфы,Фавны, сатиры и гор обитатели диких — сильваны.Если мы их до сих пор не почтили жилищем на небе,Землю мы отдали им и на ней разрешим оставаться.Но, о Всевышние! Все же довольно ль они безопасны,Ежели мне самому, и вас и перуна владыке,Козни строить посмел Ликаон, прославленный зверством?»Затрепетали тут все и дерзкого требуют с жаркимРвеньем. Так было, когда осмелился сброд нечестивыйРимское имя залить в неистовстве — Цезаря кровью.Ужасом был поражен, что громом, при этом паденьеРод человеческий, вся содрогнулась вселенная страхом.Столь же отрадна тебе твоих близких преданность, Август,Сколь Громовержцу — богов благоверность. Лишь голосом он и рукоюРопот вокруг подавил, все снова безмолвными стали.Только лишь кончился крик, подавлен владыки величьем,Сызнова речью такой прервал Юпитер молчанье:«Он уже кару понес, и об этом оставьте заботу.Что совершил он и как был наказан, о том сообщу я:Наших достигла ушей недобрая времени слава.Чая, что ложна она, с вершины спускаюсь Олимпа,Обозреваю я — бог в человеческом облике — землю.Долго б пришлось исчислять, как много повсюду нашел яЗлостного. Истине всей молва уступала дурная.Вот перешел я Менал, где звериные страшны берлоги,После в Киллену зашел и в прохладные сосны Ликея,В домы аркадцев входил и под кров неприютный тирана.Сумерки поздние ночь меж тем влекли за собою.Подал я знак, что пришло божество, — народ тут молитьсяНачал. Сперва Ликаон над обетами стал насмехатьсяИ говорит: «Испытаю при всех в открытую, бог лиОн или смертный. Тогда не будет сомнительна правда».В ночь, отягченного сном, сгубить нечаянной смертьюХочет меня. По душе ему этак испытывать правду.Но, не довольствуясь тем, одному из заложников, коихВыслал молосский народ, мечом пронзает он горло.После в кипящей воде он членов часть полумертвыхВарит, другую же часть печет на огне разведенном.Только лишь подал он их на столы, я молнией мстящейДом повалил на него, на достойных владельца пенатов.Он, устрашенный, бежит; тишины деревенской достигнув,Воет, пытаясь вотще говорить. Уже обретаютЯрость былые уста, с привычною страстью к убийствуОн нападает на скот, — и доныне на кровь веселится!Шерсть уже вместо одежд; становятся лапами руки.Вот уж он — волк, но следы сохраняет прежнего вида:Та же на нем седина, и прежняя в морде свирепость,Светятся так же глаза, и лютость в облике та же.Дом сокрушился один — одному ли пропасть подобало! —Всем протяженьем земли свирепо Эриния правит.Словно заговор тут преступный замыслили! Значит,Пусть по заслугам и казнь понесут! Таков приговор мой».Речь Громовержца одни одобряют, еще подстрекаяЯрость его; у других молчание служит согласьем.Но человеческий род, обреченный на гибель, жалеютВсе; каков будет вид земли, лишившейся смертных,Все вопрошают, и кто приносить на жертвенник будетЛадан? Иль хочет зверью он отдать опустелую землю?И на вопрос их в ответ, — что его-де об этом забота, —Вышних царь запрещает дрожать и, не схожее с прежним,Он обещает явить — чудесным рождением — племя. Вот уж по всей земле разметать он готов был перуны,Да убоялся, пылать от огней не начал бы столькихНеба священный эфир и длинная ось не зажглась бы.Вспомнил, — так судьбы гласят, — что некогда время наступит,Срок, когда море, земля и небесный дворец загорятся, —Гибель будет грозить дивнослаженной мира громаде.Стрелы тогда отложил — мастеров-циклопов работу,Кару иную избрал — человеческий род под водоюВздумал сгубить и с небес проливные дожди опрокинул.Он Аквилона тотчас заключил в пещерах ЭолаИ дуновения все, что скопления туч отгоняют.Выпустил Нота. И Нот на влажных выносится крыльях, —Лик устрашающий скрыт под смольно-черным туманом,Влагой брада тяжела, по сединам потоки струятся,И облака на челе; и крылья и грудь его в каплях.Только лишь сжал он рукой пространно нависшие тучи,Треск раздался, и дожди, дотоль запертые, излились,В радужном платье своем, Юноны вестница, водыСтала Ирида сбирать и ими напитывать тучи.В поле хлеба полегли; погибшими видя надежды,Плачет селянин: пропал труд целого года напрасный.Не удовольствован гнев Юпитера — небом; лазурныйБрат помогает ему, посылая воды на помощь.Реки созвал, и, когда под кров своего господинаБоги речные вошли, — «Прибегать к увещаниям долгимНезачем мне, — говорит. — Свою всю силу излейте!Надобно так. Отворите дома, отодвиньте преградыИ отпустите тотчас всем вашим потокам поводья».Так приказал. И они родникам расширяют истокиИ, устремляясь к морям, в необузданном катятся беге.Сам он трезубцем своим о землю ударил. Она жеДрогнула вся и воде на свободу открыла дорогу.И по широким полям, разливаясь, несутся потоки;Вместе с хлебами несут деревья, людей и животных,Тащат дома и все, что в домах, со святынями вместе.Ежель остался дом, устоял пред такою бедоюНеповрежденный, то все ж он затоплен водою высокой,И уже скрыты от глаз погруженные доверху башни.Суша и море слились, и различья меж ними не стало,Все было — море одно, и не было брега у моря.Кто перебрался на холм, кто в лодке сидит крутобокойИ загребает веслом, где сам обрабатывал пашню.Тот над нивой плывет иль над кровлей утопшего домаСельского. Рыбу другой уже ловит в вершине у вяза,То в зеленеющий луг — случается — якорь вонзится,Или за ветви лозы зацепляется гнутое днище.Там, где недавно траву щипали поджарые козы,Расположили свои неуклюжие туши тюлени.И в изумленье глядят на рощи, грады и зданьяДевы Нереевы. В лес заплывают дельфины, на сучьяВерхние вдруг налетят и, ударясь, дуб заколеблют.Волк плывет меж овец, волна льва рыжего тащит,Тащит и тигров волна; не впрок непомерная силаВепрю, ни ног быстрота влекомому током оленю.Долго земли проискав, куда опуститься могла бы,Падает в море, кружа, с изнемогшими крыльями птица,Залиты были холмы своевольем безмерной пучины, —В самые маковки гор морской прибой ударяет.Гибнет в воде большинство; а немногих, водой пощаженных,При недостатке во всем, продолжительный голод смиряет. От Аонийских вершин отделяет Эту Фокида, —Тучные земли, дотоль они землями были, теперь жеМоря частица, воды небывалой широкое поле.Там крутая взнеслась гора двухвершинная к звездам,Именованьем. — Парнас; облаков верхи ее выше.К ней-то Девкалион — остальное вода покрывала —С брачной подругой своей пристал на маленькой лодке,Нимфам корикским они и гор божествам помолились,Вещей Фемиде, тогда прорицалищем оным владевшей,Не было лучше вовек, ни правдолюбивее мужа,Богобоязненна так ни одна не бывала из женщин.И как Юпитер узрел, что мир стал жидким болотом,И что остался он там из стольких тысяч единым,И что осталась она из стольких тысяч единой,Оба невинны душой, богов почитатели оба, —Он облака раскидал, Аквилоном туман отодвинул,Земли явил небесам и выси эфирные землям.Моря недолог был гнев; сложив о трех зубьях оружье,Воды владыка морской усмиряет и вставшего поверхВолн голубого зовет Тритона, чьи отроду плечиВ алых ракушках, и дуть велит в трубицу морскую:Этим он знак подает отозвать и потоки и волны.Выбрал из раковин тот пустую трубу завитую,Что расширяется вверх от низа крученого; еслиВ море такую трубу на просторе наполнить дыханьем,Голос достигнет брегов, где солнце встает и ложится.И лишь коснулось трубы божество с брадой увлажненной,Лишь громогласно она заиграла отбой по приказу,Все услыхали ее потоки, — земные, морские, —Грозный приказ услыхав, потоки ей все покорились.Реки спадают, уже показались возникшие холмы;Море опять в берегах и в руслах полные реки,И выступает земля, с убываньем воды прибывая.К вечеру долгого дня и лесов показались макушкиГолые, тина у них еще на ветвях оставалась.Мир возродился земной. И увидев, что так опустел онИ что в печали земля глубоким объята молчаньем,Девкалион, зарыдав, к своей обращается Пирре:«Нас, о сестра, о жена, о единая женщина в мире,Ты, с кем и общий род, и дед у обоих единый,Нас ведь и брак съединил, теперь съединяет опасность, —Сколько ни видит земли Восток и Запад, всю землюМы населяем вдвоем. Остальное все морю досталось.Но и поныне еще не вполне мы уверены в нашейЖизни, еще облака наполняют нам ужасом душу.Что, если б ты без меня судьбы избежала, бедняжка,Было бы в сердце твоем? И как бы могла одинокойТы этот страх пережить? И кто б твои муки утешил?Я, о поверь, если б ты оказалась добычею моря,Сам за тобою, жена, оказался б добычею моря.О, если б мог возродить я народы искусством отцовским,О, если б души вливать умел в изваянья из глины!Ныне же в нас лишь двоих сохраняется смертных порода;Так уж угодно богам, чтоб людей образцом мы остались».Оба заплакали. Им захотелось молиться небеснымСилам и помощи их попросить, о судьбине гадая.Медлить не стали они. Подходят к водам Кефиса,Что непрозрачны еще, по руслу знакомому льются.Там, водяную струю возлияв, себе оросилиПлатье и темя они, потом направиться обаВ храм богини спешат, которого кровля белела,Грязным покрытая мхом, алтари ж без огня пребывали:И лишь коснулись они храмовых ступеней, как упалиНаземь, устами прильнув к холодному камню, — и вместеМолвили так, трепеща: «Коль Вышние правой мольбоюМогут смягчиться, и гнев умилостивляется божий,Молви, Фемида, каким искусством убыток восполнитьНашего рода; подай, добрейшая, помощь в потопе!»И умягчилась она и рекла: «Выходите из храма;Головы ваши покрыв, одежд пояса развяжитеИ через плечи назад мечите праматери кости».Остолбенели они, и нарушила первой молчаньеПирра; богини она покориться веленьям не хочет;Молит прощенья себе; уста оробели, боитсяМатери тень оскорбить, назад ее кости кидая.Но повторяют меж тем слепое неясное слово,Участь предрекшее им, и сами с собой размышляют.Ласковой речью тогда Прометид обращается мягкоК Эпиметиде. «Иль мы, — говорит, — ошиблись в догадке,Иль благочестен и нам не внушит беззаконья оракул.Наша праматерь — земля. В телесах ее скрытые кости,Думаю — камни. Кидать их за спину нам повеленье».Хоть толкованьем таким убедил супруг Титаниду,Все же надежда смутна, — настолько к советам небеснымМало доверья у них. Но что за беда попытаться?Вот и сошли; покрывают главу, распоясали платьяИ, по приказу, назад на следы свои камни бросают.Камни, — поверил бы кто, не будь свидетелем древность? —Вдруг они стали терять постепенно и твердость и жесткость,Мягкими стали, потом принимали, смягчившись, и образ,После, когда возросли и стала нежней их природа,Можно было уже, хоть неявственный, облик увидетьВ них человека, такой, как в мраморе видев початом, —Точный еще не совсем, изваяниям грубым подобный.Часть состава камней, что была земляною и влажныйСок содержала в себе, пошла на потребу для тела;Крепкая ж часть, что не гнулась совсем, в костяк обратилась,Жилы же в части камней под тем же остались названьем.Времени мало прошло, и, по воле Всевышних, каменьяТе, что мужчина кидал, и внешность мужчин обретали;А из-под женских бросков вновь женщины в мир возвращались.То-то и твердый мы род, во всяком труде закаленный,И доказуем собой, каково было наше начало! Разных по виду потом животных своим изволеньемВскоре земля родила, когда разогрелась от солнца.Сырость прежняя, ил и болотная липкая влагаСтали от зноя вспухать, и зародыши всяческой твари,Вскормлены солнцем живым, как в материнской утробе,В них развивались и свой принимали со временем облик.Так, покинет едва семиустый влажные нивыНил и теченье свое предоставит прежнему руслу,И под светилом небес разогреется ил нанесенный,Много животных тогда хлебопашцы находят под каждымКамнем земли: одних в зачаточном виде, при самомМиге рожденья, других еще при начале развитья,Вовсе без членов, и часть единого тела нередкоЖизнь проявляет, а часть остается землей первобытной.Ибо, коль сырость и жар меж собою смешаются в меру,Плод зачинают, и все от этих двоих происходит.Если ж в боренье огонь и вода, — жар влажный, возникнув,Все создает: для плодов несогласье согласное — в пользу.Так, лишь потоп миновал, и земля, покрытая тиной,Зноем небесных лучей насквозь глубоко прогрелась,Множество всяких пород создала — отчасти вернулаПрежние виды она, сотворила и новые виды,И не хотела, но все ж, о огромный Пифон, породилаТакже тебя, и для новых людей ты, змей неизвестный,Ужасом стал: занимал ведь чуть ли не целую гору!Бог, напрягающий лук, — он ранее это оружьеПротив лишь ланей одних направлял да коз быстроногих, —Тысячу выпустив стрел и почти что колчан свой исчерпав,Смерти предал его, и яд из ран заструился.И чтобы славы о том не разрушило время, старея,Установил он тогда состязанья, священные игры, —Звали Пифийскими их по имени павшего змея.Ежели юноша там побеждал в борьбе, или в беге,Или в ристанье, за то получал он дубовые листья:Не было лавров еще: прекрасным, длинноволосым,Феб им виски окружал любою древесною ветвью. Первая Феба любовь — Пенеева Дафна; послал жеДеву не случай слепой, а гнев Купидона жестокий.Как-то Делиец, тогда над змеем победою гордый,Видел, как мальчик свой лук, тетиву натянув, выгибает,«Что тебе, резвый шалун, с могучим оружием делать? —Молвил. — Нашим плечам пристала подобная ноша,Ибо мы можем врага уверенно ранить и зверя;Гибельным брюхом своим недавно давившего столькоМеста тысячью стрел уложили мы тело Пифона.Будь же доволен и тем, что какие-то нежные страстиМожет твой факел разжечь; не присваивай подвигов наших!»Сын же Венерин ему: «Пусть лук твой все поражает,Мой же тебя да пронзит! Насколько тебе уступают —Твари, настолько меня ты все-таки славою ниже».Молвил и, взмахом крыла скользнув по воздуху, быстрый,Остановился, слетев, на тенистой твердыне Парнаса.Две он пернатых достал из стрелоносящего тула,Разных: одна прогоняет любовь, другая внушает.Та, что внушает, с крючком, — сверкает концом она острым;Та, что гонит, — тупа, и свинец у нее под тростинкой,Эту он в нимфу вонзил, в Пенееву дочь; а другою,Ранив до мозга костей, уязвил Аполлона, и тотчасОн полюбил, а она избегает возлюбленной зваться.Сумраку рада лесов, она веселится добыче,Взятой с убитых зверей, соревнуясь с безбрачною Фебой.Схвачены были тесьмой волос ее вольные пряди.Все домогались ее, — домоганья ей были противны:И не терпя и не зная мужчин, все бродит по рощам:Что Гименей, что любовь, что замужество — нет ей заботы.Часто отец говорил: «Ты, дочь, задолжала мне зятя!»Часто отец говорил: «Ты внуков мне, дочь, задолжала!»Но, что ни раз, у нее, ненавистницы факелов брачных,Алая краска стыда заливала лицо молодое.Ласково шею отца руками она обнимала.«Ты мне дозволь навсегда, — говорила, — бесценный родитель,Девственной быть: эту просьбу отец ведь исполнил Диане».И покорился отец. Но краса твоя сбыться желаньямНе позволяет твоим; противится девству наружность.Феб полюбил, в брак хочет вступить с увиденной девой.Хочет и полон надежд; но своим же вещаньем обманут.Так, колосьев лишась, возгорается легкое жнивоИли пылает плетень от факела, если прохожийСлишком приблизит его иль под самое утро забудет, —Так обратился и бог весь в пламя, грудь полыхает,Полон надежд, любовь он питает бесплодную в сердце.Смотрит: вдоль шеи висят, неубраны, волосы. «Что же, —Молвит, — коль их причесать?» Он видит: огнями сверкаютОчи — подобие звезд; он рот ее видит, которымНалюбоваться нельзя: превозносит и пальцы и руки,Пясти, и выше локтей, и полунагие предплечья.Думает: «Лучше еще, что сокрыто!» Легкого ветраМчится быстрее она, любви не внимает призыву.«Нимфа, молю, Пенеида; постой, не враг за тобою!Нимфа, постой! Так лань ото льва и овечка от волка,Голуби так, крылом трепеща, от орла убегают,Все — от врага. А меня любовь побуждает к погоне.Горе! Упасть берегись: не для ран сотворенные стопыДа не узнают шипов, да не стану я боли причиной!Место, которым спешишь, неровно; беги, умоляю,Тише, свой бег задержи, и тише преследовать буду!Все ж, полюбилась кому, спроси; я не житель нагорный,Я не пастух; я коров и овец не пасу, огрубелый.Нет, ты не знаешь сама, горделивая, нет, ты не знаешь,Прочь от кого ты бежишь, — оттого и бежишь! — мне ДельфийскийКрай, Тенед, и Клар, и дворец Патарейский покорны.Сам мне Юпитер отец. Чрез меня приоткрыто, что было,Есть и сбудется; мной согласуются песни и струны.Правда, метка стрела у меня, однако другаяМетче, которая грудь пустую поранила ныне.Я врачеванье открыл; целителем я именуюсьВ мире, и всех на земле мне трав покорствуют свойства.Только увы мне! — любви никакая трава не излечит,И господину не впрок, хоть впрок всем прочим, искусство».Больше хотел он сказать, но, полная страха, ПенейяМчится бегом от него и его неоконченной речи.Снова была хороша! Обнажил ее прелести ветер,Сзади одежды ее дуновением встречным трепались,Воздух игривый назад, разметав, откидывал кудри.Бег удвоял красоту. И юноше-богу несносноНежные речи терять: любовью движим самою,Шагу прибавил и вот по пятам преследует деву.Так на пустынных полях собака галльская зайцаВидит: ей ноги — залог добычи, ему же — спасенья.Вот уж почти нагнала, вот-вот уж надеется в зубыВзять и в заячий след впилась протянутой мордой.Он же в сомнении сам, не схвачен ли, но из-под самыхПесьих укусов бежит, от едва не коснувшейся пасти.Так же дева и бог, — тот страстью, та страхом гонимы.Все же преследователь, крылами любви подвигаем,В беге быстрей; отдохнуть не хочет, он к шее беглянкиЧуть не приник и уже в разметенные волосы дышит.Силы лишившись, она побледнела, ее победилоБыстрое бегство; и так, посмотрев на воды Пенея,Молвит: «Отец, помоги! Коль могущество есть у потоков,Лик мой, молю, измени, уничтожь мой погибельный образ!»Только скончала мольбу, — цепенеют тягостно члены,Нежная девичья грудь корой окружается тонкой,Волосы — в зелень листвы превращаются, руки же — в ветви;Резвая раньше нога становится медленным корнем,Скрыто листвою лицо, — красота лишь одна остается.Фебу мила и такой, он, к стволу прикасаясь рукою,Чувствует: все еще грудь под свежей корою трепещет.Ветви, как тело, обняв, целует он дерево нежно,Но поцелуев его избегает и дерево даже.Бог — ей: «Если моею супругою стать ты не можешь,Деревом станешь моим, — говорит, — принадлежностью будешьВечно, лавр, моих ты волос, и кифары и тула.Будешь латинских вождей украшеньем, лишь радостный голосГрянет триумф и узрит Капитолий процессии празднеств.Августов дом ты будешь беречь, ты стражем вернейшимБудешь стоять у сеней, тот дуб, что внутри, охраняя,И как моей головы вечно юн нестриженый волос,Так же носи на себе свои вечнозеленые листья».Кончил Пеан. И свои сотворенные только что ветви,Богу покорствуя, лавр склонил, как будто кивая. Есть в Гемонии дол; замыкает его по обрывамЛес. Его Темпе зовут; по нему-то Пеней, вытекаяПрямо из Пиндовых недр, свои воды вспененные катит;Тяжким паденьем своим в облака он пар собираетИ окропляет дождем моросящим леса вершины.И утомительный шум оглашает не только окрестность.Там находится дом, обиталище, недра святыеЭтой великой реки; пребывая в скалистой пещере,Водами правил Пеней и нимфами, жившими в водах,Единоземные там сначала сбираются реки,Сами не зная, — отца поздравлять надлежит, утешать ли:Сперхий, который родит тополя, Энипеи беспокойный,Тут же старик Апидан и Амфрид ленивый с Ээем;После другие сошлись, которые в вольном стремленьеК морю выводят свои от блужданий усталые воды,Инах один не пришел; в глубокой укрывшись пещере,Множит он воды слезой; несчастный о дочери ИоПлачет, как будто навек погибла; не знает, в живых лиИли средь манов она, — но нигде он ее не находит;Думает, — нет уж нигде, и худшего втайне боится.Видел Юпитер ее, когда от реки возвращаласьОтчей, и — «Дева, — сказал, — что достойна Юпитера, всех быЛожем своим осчастливила ты; заходи же под сениРощ глубоких, — и ей он рощ показывал сени, —Солнце пока высоко посредине стоит небосвода.Если страшно одной подходить к звериным берлогам,В рощ тайники ты войдешь, имея защитником бога,И не из черни богов, но того, кто великий небесныйСкипетр держит в руке и летучие молнии мечет.О, не беги!» Но бежала она. И пастбища ЛерныБыли уже позади, и Лиркея поля с деревамиТоже; но бог, наведя на землю пространную темень,Скрыл ее, бег задержал и стыд девичий похитил.Тут-то Юнона с небес как раз и взглянула на Аргос,И, подивившись тому, что летучее облако будтоНочь среди белого дня навлекает, решила, что этоНе от реки, что оно поднялось не от почвенной влаги.И огляделась кругом: где муж, — затем что проделкиЗнала уже за своим попадавшимся часто супругом.И, как его в небесах не нашла, — «Или я ошибаюсь,Или обиду терплю!» — сказала, и с горнего небаПлавно на землю сошла и уйти облакам повелела.Он же супруги приход предчувствовал и незамедляИнаха юную дочь превратил в белоснежную телку,Но и телицей она — хороша. Сатурния хвалит, —Нехотя, правда, — ее красоту; да чья, да откуда,Стада какого она, вопрошает, как будто не зная.Лжет Юпитер, — землей-де она рождена, — чтоб покончитьЭти расспросы. Ее в подарок Сатурния просит.Что было делать? Любовь жестоко отдать, не отдать же —Впрямь подозрительно. Стыд — отдать убеждает, любовь же —Разубеждает его. И быть бы стыду побежденным.Все ж столь маленький дар, как телку, сестре и супругеНе подарить, — так ее, пожалуй, сочтет не за телку!Мужа любовницу взяв, отрешилась богиня не сразу,От спасенья: страшил ее муж, и обманы смущали,И поручила ее сторожить Аресторову Аргу.Кругом сотня очей на его голове разместилась.И, соблюдая черед, лишь по два они отдыхали,А остальные, служа, стоять продолжали на страже.Где бы Арг ни стоял, постоянно смотрел он на Ио,С Ио глаз не спускал, хотя б и спиной повернувшись.Днем он пастись ей давал, но, только лишь солнце садилось,В хлев запирал, обвязав недостойной веревкою шею.Ио древесной листвой и горькой травою питалась,Вместо постели лежит на земле, не всегда муравоюУстланной, бедная! Пьет из илистых часто потоков.К Аргу однажды она протянуть с мольбою хотелаРуки, — но не было рук, что к Аргу могли б протянуться;И, попытавшись пенять, издала лишь коровье мычаньеИ ужаснулась сама — испугал ее собственный голос.Вот побережьем идет, где часто, бывало, резвилась,К Инаху: но лишь в воде увидела морду с рогами,Вновь ужаснувшись, она от себя с отвращеньем бежала.Сестры наяды ее не узнали; не знает сам Инах,Кто перед ним. А она за отцом и за сестрами бродит,Трогать себя им дает и ластится к ним, изумленным.Свежей травы луговой протянул престарелый ей Инах.Руку лижет она и отцовы целует ладони.Слез не может сдержать и, последуй слово за ними,Помощи б стала просить, назвалась бы и горе открыла.Буква уже — не слова — ногой нанесенная в прахе,Горестный знак подала об ее изменившемся теле.«Горе мне!» — Инах-отец вскричал, повисая на шееИ на рогах мычащей в тоске белоснежной телицы.«О, я несчастный! — вопит. — Не тебя ли везде и повсюду,Дочь, я искал? О, когда б я тебя не обрел, не нашел бы,Легче был бы мой плач. Молчишь, на мои ты, немая,Не отвечаешь слова и только вздыхаешь глубокоИли мычишь мне в ответ и большего сделать не можешь,Я же, не знавший, тебе светильники брака готовил:Первой надеждой моей был зять, второю внучата,Ныне из стада возьмешь ты мужа, из стада и сына.Даже и смертью нельзя мне столькие муки покончить!Бог я — себе на беду, мне замкнуты двери кончины,И неутешный мой плач продолжится вечные веки».Так горевали они, но приблизился Арг многоокий,Дочь оторвал от отца и ее на далекие гонитПастбища. Там, в стороне, горы он заметил вершину,Сел на нее и глядит на четыре стороны света.Горних правитель не мог таких Форониды несчастийДолго терпеть; он сына зовет, порожденного светлойДевой Плеядой; велит, чтоб смерти предал он Арга.Долго ли крылья к ногам привязать, в могучую рукуТростку снотворную взять, волоса покрывалом окутать!Вот из отцова дворца, снарядясь, Юпитера отпрыскТотчас на землю скользнул, с головы покрывало откинул,Также и крылышки снял. Лишь трость одну сохранил он;Гонит он ею — пастух — уведенных потайно с собоюКоз, по полям без дорог, на тростинках свирели играя.Голосом новым пленен блюститель Юнонин. «Кто б ни былТы, но можешь со мной усесться рядом на камень! —Арг сказал. — Не найдешь ты места другого, где травыБыли б полезней скоту, а тень пастухам благодатней».Отпрыск Атланта присел, разговором и долгой беседойДлящийся день растянул и, на дудках играя скрепленных,Втайне пытался меж тем одолеть сторожащие очи.Все-таки борется тот, чтоб неге сна не поддаться;И хоть уж часть его глаз в дрему погрузилась, другаяБдит. Обращается он с вопросом, давно ли открылиСпособ, как сделать свирель, — и каким разуменьем открыли?Бог же: «В холодных горах аркадских, — в ответ начинает, —Самой известной была меж гамадриад нонакринскихДева-наяда одна, ее звали те нимфы Сирингой.Часто спасалась она от сатиров, за нею бегущих,И от различных богов, что в тенистом лесу обитаютИ в плодородных полях. Ортигийскую чтила богинюДелом и девством она. С пояском, по уставу Дианы,Взоры могла б обмануть и сойти за Латонию, если бНе был лук роговым, а у той золотым бы он не был.Путали все же их. Раз возвращалась Сиринга с Ликея;И увидал ее Пан и, сосною увенчан колючей,Молвил такие слова…» — привести лишь слова оставалосьИ рассказать, как, отвергнув мольбы, убегала Сиринга,Как она к тихой реке, к Ладону, поросшему тростьем,Вдруг подошла; а когда ее бег прегражден был водою,Образ ее изменить сестриц водяных попросила;Пану казалось уже, что держит в объятьях Сирингу, —Но не девический стан, а болотный тростник обнимал он;Как он вздыхает и как, по тростинкам задвигавшись, ветерТоненький звук издает, похожий на жалобный голос;Как он, новым пленен искусством и сладостью звука,«В этом согласье, — сказал, — навсегда мы останемся вместе!»Так повелось с той поры, что тростинки неровные, воскомСлеплены между собой, сохраняют той девушки имя.Только об этом хотел рассказать Киллений, как видит:Все посомкнулись глаза, все очи от сна позакрылись,Тотчас он голос сдержал и сна глубину укрепляет,Тростью волшебной своей проводя по очам изнемогшим.Сонный качался, а бог незаметно мечом серповиднымАрга разит, где сошлись затылок и шея, и телоСбрасывает, и скалу неприступную кровью пятнает.Арг, лежишь ты! И свет, в столь многих очах пребывавший,Ныне погас; и одна всей сотней ночь овладела.Дочь Сатурна берет их для птицы своей и на перьяЕй полагает, и хвост глазками звездистыми полнит.И запылала она, отложить не изволила гневаИ, наводящую дрожь Эринию в очи и душуДевы Аргосской наслав и в грудь слепые стремленьяЕй поселив, погнала ее в страхе по кругу земному.Ты оставался, о Нил, последним в ее испытаньях.Только достигла его, согнула колена у брегаСамого и улеглась, запрокинув упругую выю.Может лишь кверху смотреть и к звездам глаза подымает;Стоном и плачем своим, мычаньем, с рыданьями схожим,Муки молила прервать, Юпитеру жалуясь будто.Он же, супругу свою обнимая вкруг шеи руками,Просит, чтоб та наконец прекратила возмездие: «СтрахиВпредь отложи, — говорит, — никогда тебе дева не будетПоводом муки», — и сам к стигийским взывает болотам.И лишь смягчилась она, та прежний свой вид принимает,И пропадают рога, и кружок уменьшается глаза,Снова сжимается рот, возвращаются плечи и руки,И исчезает, на пять ногтей разделившись, копыто.В ней ничего уже нет от коровы, — одна белизна лишь.Службой довольствуясь двух своих ног, выпрямляется нимфа.Только боится еще говорить, — подобно телице,Не замычать бы, — и речь пресеченную пробует робко.Ныне богиня она величайшая нильского люда. Верят: родился Эпаф наконец у нее, восприявшейСемя Юпитера; он в городах почитался, во храмахВместе с отцом. По летам и способностям ровнею был с нимСолнца дитя Фаэтон. Когда он однажды, зазнавшись,Не пожелал уступить, похваляясь родителем Фебом,Спеси не снес Инахид. «Во всем, — говорит, — ты, безумный,Матери веришь, надмен, но в отце ты своем обманулся!»Побагровел Фаэтон, но стыдом удержал раздраженьеИ поспешил передать Климене Эпафа попреки.«Скорбь тем больше, о мать, — говорит, — что, свободный и гордый,Я перед ним промолчал; мне стыд — оскорбленье такое, —Слово он вымолвить смог, но дать не смог я отпора!Ты же, коль истинно я сотворен от небесного корня,Знак даруй мне, что род мой таков; приобщи меня к небу!»Молвил он так и обвил материнскую шею руками,И головою своей и Меропсовой, сестриным бракомКлялся, моля, чтоб отца дала ему верные знаки.Трудно сказать, почему Климена — мольбой ФаэтонаТронута или гневясь, что взвели на нее обвиненье, —Обе руки к небесам подняла и, взирая на солнце, —«Светом его, — говорит, — чьи лучи столь ярко сверкают,Сын, клянусь тебе им, который нас видит и слышит, —Этим, которого зришь, вот этим, что правит вселенной,Фебом рожден ты! Коль ложь говорю, себя лицезреть мнеПусть воспретит, и очам сей день да будет последним!Труд недолгий тебе — увидеть отцовских пенатов:Там, где восход, его дом граничит с нашей землею.Если стремишься душой, отправляйся и будешь им признан».Тотчас веселый вскочил, услыхав материнское слово,И уж готов Фаэтон охватить все небо мечтою.Вот эфиопов своих и живущих под пламенем солнцаИндов прошел он и вмиг к отцовскому прибыл восходу. КНИГА ВТОРАЯ Солнца высокий дворец подымался на стройных колоннах,Золотом ясным сверкал и огню подражавшим пиропом.Поверху был он покрыт глянцевитой слоновою костью,Створки двойные дверей серебряным блеском сияли.Материал превзошло мастерство, — затем, что явил тамМулькибер глади морей, охватившие поясом земли;Круг земной показал и над кругом нависшее небо.Боги морские в волнах: меж ними Тритон громогласный,Непостоянный Протей, Эгеон, который сжимаетМощным объятьем своим китов непомерные спины.Также Дорнда с ее дочерьми; те плавали в море,Эти, присев на утес, сушили свой волос зеленый,Этих же рыбы везли; лицом не тождественны былиИ не различны они, как быть полагается сестрам,А на земле — города, и люди, и рощи, и звери,Реки и нимфы на ней и разные сельские боги.Сверху покрыты они подобьем блестящего неба.Знаков небесных по шесть на правых дверях и на левых.Только дорогой крутой пришел туда отпрыск Климены,В дом лишь вошел он отца, в чьем не был отцовстве уверен,Тотчас направил шаги к лицу родителя прямоИ в отдалении стал; не в силах был вынести светаБлиже. Сидел перед ним, пурпурной окутан одеждой,Феб на престоле своем, сиявшем игрою смарагдов.С правой и левой руки там Дни стояли, за нимиМесяцы, Годы, Века и Часы в расстояниях равных;И молодая Весна, венком цветущим венчанна;Голое Лето за ней в повязке из спелых колосьев;Тут же стояла, грязна от раздавленных гроздьев, и Осень;И ледяная Зима с взлохмаченным волосом белым.Вот приведенного в страх новизною предметов с престолаЮношу Феб увидал все зрящими в мире очами.«В путь для чего ты пошел? Что в этом дворце тебе надо,Чадо мое, Фаэтон? Тебя ли отвергну?» — промолвил.Тот отвечает: «О свет всеобщий великого мира,Феб, мой отец, если так называть себя мне позволяешь,Если Климена вины не скрывает под образом ложным!Дай мне, родитель, залог, по которому верить могли бы,Что порожден я тобой, — отреши заблужденья от духа»,Так он сказал. И отец лучи отложил, что сиялиВкруг головы у него, велел пододвинуться ближеИ, обнимая его, — «Не заслужено, — молвит, — тобою,Чтобы отверг я тебя, — Климена правду сказала.А чтоб сомненье твое уменьшилось, дара любогоНыне проси, и я дам. Свидетель — болото, которымКлясться боги должны, очам незнакомое нашим».Только он кончил, а тот колесницу отцовскую просит,Права лишь день управлять крылоногими в небе конями.И пожалел тут отец, что поклялся; три и четыреРаза качнул головой лучезарной, сказав: «БезрассуднаРечь моя после твоей. О, если б мог я обратноВзять обещанья! Поверь: лишь в этом тебе отказал бы.Я не советую, сын. Опасны твои пожеланья.Много спросил, Фаэтон! Такие дары не подходят,Сын мой, ни силам твоим, ни вовсе младенческим годам.Смертного рок у тебя, а желанье твое не для смертных.Больше того, что богам касаться дозволено горним,Ты домогаешься. Пусть о себе мнит каждый, как хочет,Все же не может никто устоять на оси пламеносной,Кроме меня одного. И даже правитель ОлимпаСам, что перуны стремит ужасной десницей, не станетСей колесницы вести. А кто же Юпитера больше?Крут поначалу подъем, поутру освеженные кониВсходят едва по нему. Наивысшая точка — на полдне,Видеть оттуда моря и земли порой самому мнеБоязно, грудь и моя, замирая, от страха трепещет.Путь — по наклону к концу, и надо уверенно править.Даже Тетида, меня внизу в свои воды приемля,Страхом объята всегда, как бы я не низринулся в пропасть.Вспомни, что небо еще, постоянный влекомо вращеньем,Вышние звезды стремит и движением крутит их быстрым.Мчусь я навстречу, светил не покорствуя общему ходу;Наперекор я один выезжаю стремительным кругом.Вообрази, что я дам колесницу. И что же? Ты смог быПолюсов ход одолеть, не отброшенный быстрою осью?Или, быть может, в душе ты думаешь: есть там дубровы,Грады бессмертных богов и дарами богатые храмы?Нет — препятствия там да звериные встретишь обличья!Чтоб направленье держать, никакой не отвлечься ошибкой,Должен ты там пролетать, где Тельца круторогого минешь,Лук гемонийский и пасть свирепого Льва; Скорпиона,Грозные лапы свои охватом согнувшего длинным,И по другой стороне — клешнями грозящего Рака.Четвероногих сдержать, огнем возбужденных, которыйВ их пламенеет груди и ноздрями и пастями пышет,Будет тебе нелегко. И меня еле терпят, едва лишьНрав распалится крутой, и противится поводу выя.Ты же, — чтоб только не стать мне даятелем смертного дара, —Поберегись, — не поздно еще, — измени пожеланье!Правда, поверив тому, что родился от нашей ты крови,Верных залогов ты ждешь? Мой страх тебе — верным залогом!То, что отец я, — отца доказует боязнь. Погляди жеМне ты в лицо. О, когда б ты мог погрузить свои очиВ грудь мне и там, в глубине отцовскую видеть тревогу!И, наконец, посмотри, что есть в изобильной вселенной:Вот, из стольких ее — земных, морских и небесных —Благ попроси что-нибудь, — ни в чем не получишь отказа.От одного воздержись, — что казнью должно называться,Честью же — нет. Фаэтон, не дара, но казни ты просишь!Шею зачем мне обвил, неопытный, нежным объятьем?Не сомневайся во мне — я клялся стигийскою влагой, —Все, что желаешь, отдам. Но только желай поразумней».Он увещанья скончал. Но тот отвергает советы;Столь же настойчив, горит желаньем владеть колесницей.Юношу все ж наконец, по возможности медля, родительК той колеснице ведет высокой — изделью Вулкана.Ось золотая была, золотое и дышло, был ободВкруг колеса золотой, а спицы серебряны были.Упряжь украсив коней, хризолиты и ряд самоцветовРазных бросали лучи, отражая сияние Феба.Духом отважный, стоит Фаэтон изумленный, на дивоСмотрит; но вечно бодра, уже на румяном востокеСтворы багряных дверей раскрывает Аврора и сени,Полные роз. Бегут перед ней все звезды, и строй ихЛюцифер угонит; небес покидает он стражу последним.Видя его и узрев, что земли и мир заалелиИ что рога у луны на исходе, истаяли будто,Быстрым Орам Титан приказал запрягать, — и богиниРезвые вмиг исполняют приказ; изрыгающих пламя,Сытых амброзией, вслед из высоких небесных конюшенЧетвероногих ведут, надевают им звонкие узды.Сына лицо между тем покрывает родитель священнымСнадобьем, чтобы терпеть могло оно жгучее пламя;Кудри лучами ему увенчал и, в предчувствии горя,Сильно смущенный, не раз вздохнул тяжело и промолвил:«Ежели можешь ты внять хоть этим отцовским советам,Сын, берегись погонять и крепче натягивай вожжи.Кони и сами бегут, удерживать трудно их волю.Не соблазняйся путем, по пяти поясам вознесенным.В небе прорезана вкось широким изгибом дорога,Трех поясов широтой она ограничена: полюсЮжный минует она и Аркт, аквилонам соседний.Этой дороги держись: следы от колес ты заметишь.Чтоб одинаковый жар и к земле доносился и к небу,Не опускайся и вверх, в эфир, не стреми колесницу.Если выше помчишь — сожжешь небесные д_о_мы,Ниже — земли сожжешь. Невредим серединой проедешь.Не уклонился бы ты направо, к Змею витому,Не увлекло б колесо и налево, где Жертвенник плоский.Путь между ними держи. В остальном доверяю Фортуне, —Пусть помогает тебе и советует лучше, чем сам ты!Я говорю, а уже рубежи на брегах гесперийскихВлажная тронула ночь; нельзя нам долее медлить.Требуют нас. Уже мрак убежал и Заря засветилась.Вожжи рукою схвати! А коль можешь еще передумать,Не колесницей моей, а советом воспользуйся лучше.Время еще не ушло, и стоишь ты на почве не зыбкой,Не в колеснице, тебе не к добру, по незнанью, желанной.Лучше спокойно смотри на свет, что я землям дарую».Юноша телом своим колесницу легкую занял,Встал в нее, и вожжей руками коснулся в восторге,Счастлив, и благодарит отца, несогласного сердцем.Вот крылатых меж тем, Пироя, Эоя, Флегона,Этона также, солнца коней, пламеносное ржаньеВоздух наполнило. Бьют ногами засов; и как только,Внука не зная судьбы, открыла ворота ТетидаИ обнаружился вдруг простор необъятного мира,Быстро помчались они и, воздух ногами взрывая,Пересекают, несясь, облака и, на крыльях поднявшись,Опережают уже рождаемых тучами Эвров.Легок, однако, был груз, не могли ощутить его кониСолнца; была лишена и упряжь обычного веса, —Коль недостаточен груз, и суда крутобокие валки,Легкие слишком, они на ходу неустойчивы в море, —Так без нагрузки своей надлежащей прядает в воздухИль низвергается вглубь, как будто пуста, колесница.Только почуяла то, понесла четверня, покидаяВечный накатанный путь, бежит уж не в прежнем порядке.В страхе он сам. И не знает, куда врученные дернутьВожжи и где ему путь. А и знал бы, не мог бы управить!Тут в лучах огневых впервые согрелись Трионы,К морю, запретному им, прикоснуться пытаясь напрасно.Змий, что из всех помещен к морозному полюсу ближе,Вялый от стужи, дотоль никому не внушавший боязни,Разгорячась, приобрел от жары небывалую ярость.Помнят: и ты, Волопас, смущенный, бросился в бегство,Хоть и медлителен был и своею задержан повозкой!Только несчастный узрел Фаэтон с небесной вершиныТам, глубоко-глубоко, под ним распростертые земли,Он побледнел, у него задрожали от страха колениИ темнотою глаза от толикого света покрылись.Он уж хотел бы коней никогда не касаться отцовских,Он уж жалеет, что род свой узнал, что уважена просьба,Зваться желая скорей хоть Меропсовым сыном; несется,Как под Бореем корабль, когда обессилевший кормчийПравить уже перестал, на богов и обеты надеясь!Как ему быть? За спиной уж немало неба осталось,Больше еще впереди. Расстоянья в уме измеряет;То он на запад глядит в пределы, которых коснутьсяНе суждено, а порой на восток, обернувшись, взирает;Оцепенел, не поймет, как быть, вожжей не бросает, —Но и не в силах коней удержать и имен их не знает,В трепете видит: по всем небесам рассеяны чудаРазнообразные; зрит огромных подобья животных.Место на небе есть, где дугой Скорпион изгибаетКлешни свои, хвостом и кривым двусторонним объятьемВширь растянулся и вдаль, через два простираясь созвездья.Мальчик едва лишь его, от испарины черного ядаВлажного, жалом кривым готового ранить, увидел, —Похолодел и, без чувств от ужаса, выронил вожжи.А как упали они и, ослабнув, крупов коснулись, —Кони, не зная преград, без препятствий уже, через воздухКраем неведомым мчат, куда их порыв увлекает,И без управы несут; задевают недвижные звезды,Мча поднебесной выси, стремят без пути колесницу, —То в высоту заберут, то, крутым спускаясь наклоном,В более близком уже от земли пространстве несутся,И в удивленье Луна, что мчатся братнины кониНиже, чем кони ее; надымят облака, занимаясь.Полымя землю уже на высотах ее охватило;Щели, рассевшись, дает и сохнет, лишенная соков,Почва, седеют луга, с листвою пылают деревья;Нивы на горе себе доставляют пламени пищу.Мало беды! Города с крепостями великие гибнутВместе с народами их, обращают в пепел пожарыЦелые страны. Леса огнем полыхают и горы:Тавр Киликийский в огне, и Тмол с Афоном, и Эта;Ныне сухая, дотоль ключами обильная Ида,Дев приют — Геликон и Гем, еще не Эагров.Вот двойным уж огнем пылает огромная Этна;И двухголовый Парнас, и Кинт, и Эрикс, и Офрис;Снега навек лишены — Родопа, Мимант и Микала,Диндима и Киферон, для действ священных рожденный.Скифии стужа ее не впрок; Кавказ полыхает.Также и Осса, и Пинд, и Олимп, что выше обоих.Альп поднебесных гряда и носители туч Апеннины.Тут увидал Фаэтон со всех сторон запылавшийМир и, не в силах уже стерпеть столь великого жара,Как из глубокой печи горячий вдыхает устамиВоздух и чует: под ним раскалилась уже колесница.Пепла, взлетающих искр уже выносить он не в силах,Он задыхается, весь горячим окутанный дымом.Где он и мчится куда — не знает, мраком покрытыйЧерным, как смоль, уносим крылатых коней произволом.Верят, что будто тогда от крови, к поверхности телаХлынувшей, приобрели черноту эфиопов народы.Ливия стала суха, — вся зноем похищена влага.Волосы пораспустив, тут стали оплакивать нимфыВоды ключей и озер. Беотия кличет Диркею;Аргос — Данаеву дочь; Эфира — Пиренские воды.Рекам, которых брега отстоят друг от друга далеко,Тоже опасность грозит: средь вод Танаис задымилсяИ престарелый Пеней, а там и Каик тевфранийский,И быстроводный Исмен, и с ним Эриманф, что в Псофиде;Ксанф, обреченный опять запылать, и Ликорм желтоватый,Также игривый Меандр с обратно текущей струею,И мигдонийский Мелант, и Эврот, что у Тенара льется;Вот загорелся Евфрат вавилонский, Оронт загорелся,Истр и Фасис, и Ганг, Фермодонт с падением быстрым;Вот закипает Алфей, берега Сперхея пылают;В Таге-реке, от огня растопившись, золото льется,И постоянно брега меонийские славивших песнейПтиц опалила речных посредине теченья Каистра.Нил на край света бежал, перепуган, и голову спрятал,Так и доныне она все скрыта, а семь его устийВ знойном лежали песке — семь полых долин без потоков.Жребий сушит один исмарийский Гебр со Стримоном,Также и Родан, и Рен, и Пад — гесперийские реки,Тибр, которому власть над целым обещана миром!Трещины почва дала, и в Тартар проник через щелиСвет и подземных царя с супругою в ужас приводит.Море сжимается. Вот уж песчаная ныне равнина,Где было море вчера; покрытые раньше водою,Горы встают и число Киклад раскиданных множат.Рыбы бегут в глубину, и гнутым дугою дельфинамБоязно вынестись вверх из воды в привычный им воздух;И бездыханны плывут на спине по поверхности моряТуши тюленьи. Сам, говорят, Нерей и ДоридаВместе с своими детьми в нагревшихся скрылись пещерах.Трижды Нептун из воды, с лицом исказившимся, рукиСмелость имел протянуть, — и трижды не выдержал зноя.Вот благодатная мать Земля, окруженная морем,Влагой теснима его и сжатыми всюду ключами,Скрывшими токи свои в материнские темные недра,Только по шею лицо показав, истомленное жаждой,Лоб заслонила рукой, потом, великою дрожьюВсе потрясая, чуть-чуть осела сама, и понижеСтала, чем раньше, и так с пересохшей сказала гортанью:«Если так должно и стою того, — что ж медлят перуны,Бог высочайший, твои? Коль должна от огня я погибнуть,Пусть от огня твоего я погибну и муки избегну!Вот уж насилу я рот для этой мольбы раскрываю, —Жар запирает уста, — мои волосы, видишь, сгорели!Сколько в глазах моих искр и сколько их рядом с устами!Так одаряешь меня за мое плодородье, такуюЧесть воздаешь — за то, что ранения острого плугаИ бороны я терплю, что круглый год я в работе.И что скотине листву, плоды же — нежнейшую пищу —Роду людскому даю, а вам приношу» — фимиамы?Если, погибели я заслужила, то чем заслужилиВоды ее или брат? Ему врученные роком,Что ж убывают моря и от неба все дальше отходят?Если жалостью ты ни ко мне, ни к брату не тронут,К небу хоть милостив будь своему: взгляни ты на обаПолюса — оба в дыму. А если огонь повредит их,Рухнут и ваши дома. Атлант и тот в затрудненье,Еле уже на плечах наклоненных держит он небо,Если погибнут моря, и земля, и неба палаты,В древний мы Хаос опять замешаемся. То, что осталось,Вырви, молю, из огня, позаботься о благе вселенной!»Так сказала Земля; но уже выносить она жараДольше не в силах была, ни больше сказать, и втянулаГолову снова в себя, в глубины, ближайшие к манам.А всемогущий отец, призвав во свидетели вышнихИ самого, кто вручил колесницу, — что, если не будетПомощи, все пропадет, — смущен, на вершину ОлимпаВсходит, откуда на ширь земную он тучи наводит,И подвигает грома, и стремительно молнии мечет.Но не имел он тогда облаков, чтоб на землю навесть их,Он не имел и дождей, которые пролил бы с неба.Он возгремел, и перун, от правого пущенный уха,Кинул в возницу, и вмиг у него колесницу и душуОтнял зараз, укротив неистовым пламенем пламя.В ужасе кони, прыжком в обратную сторону прянув,Сбросили с шеи ярмо и вожжей раскидали обрывки.Здесь лежат удила, а здесь, оторвавшись от дышла,Ось, а в другой стороне — колес разбившихся спицы;Разметены широко колесницы раздробленной части.А Фаэтон, чьи огонь похищает златистые кудри,В бездну стремится и, путь по воздуху длинный свершая,Мчится, подобно тому, как звезда из прозрачного небаПадает или, верней, упадающей может казаться.На обороте земли, от отчизны далеко, великийПринял его Эридан и дымящийся лик омывает.Руки наяд-гесперид огнем триязычным сожженныйПрах в могилу кладут и камень стихом означают:«Здесь погребен Фаэтон, колесницы отцовской возница;Пусть ее не сдержал, но, дерзнув на великое, пал он».И отвернулся отец несчастный, горько рыдая;Светлое скрыл он лицо; и, ежели верить рассказу,День, говорят, без солнца прошел: пожары — вселеннойСвет доставляли; была и от бедствия некая польза.Мать же Климена, сказав все то, что в стольких несчастьяхДолжно ей было сказать, в одеяниях скорбных, безумна,Грудь терзая свою, весь круг земной исходила;Все бездыханную плоть повсюду искала и кости, —Кости нашла наконец на чуждом прибрежье, в могиле.Тут же припала к земле и прочтенное в мраморе имяЖаркой слезой облила и ласкала открытою грудью.Дочери Солнца о нем не меньше рыдают, и слезы —Тщетный умершему дар — несут, и, в грудь ударяя, —Горестных жалоб хоть он и не слышит уже, — ФаэтонаКличут и ночью и днем, и простершись лежат у могилы.Слив рог с рогом, Луна становилась четырежды полной.Раз, как обычно, — затем что вошло гореванье в обычай, —Вместе вопили они; Фаэтуза меж них, из сестер всехСтаршая, наземь прилечь пожелав, простонала, что ногиОкоченели ее; приблизиться к ней попыталасьБелая Лампети_э_, но была вдруг удержана корнем.Третья волосы рвать уже собиралась руками —Листья стала срывать. Печалится эта, что держитСтвол ее ноги, а та — что становятся руки ветвями.У изумленной меж тем кора охватила и лоноИ постепенно живот, и грудь, и плечи, и рукиВяжет — и только уста, зовущие мать, выступают.Что же несчастная мать? Что может она? — неуемноХодит туда и сюда и, пока еще можно, целует!Этого мало: тела из стволов пытается вырвать,Юные ветви дерев ломает она, и оттуда,Словно из раны, сочась, кровавые капают капли.«Мать, молю, пожалей!» — которая ранена, кличет.«Мать, молю! — в деревьях тела терзаются наши…Поздно — прощай!» — и кора покрывает последнее слово.Вот уже слезы текут; источась, на молоденьких веткахСтынет под солнцем янтарь, который прозрачной рекоюПринят и катится вдаль в украшение женам латинским. Кикн, Сфенела дитя, при этом присутствовал чуде.Он материнской с тобой был кровью связан, но ближеБыл он по духу тебе, Фаэтон. Оставивши царство, —Ибо в Лигурии он великими градами правил, —Берег зеленый реки Эридана своей он печальнойЖалобой полнил и лес, приумноженный сестрами друга.Вдруг стал голос мужской утончаться, белые перьяВолосы кроют ему, и длинная вдруг протянуласьШея; стянула ему перепонка багряные пальцы,Крылья одели бока, на устах клюк вырос неострый.Новой стал птицею Кикн. Небесам и Юпитеру лебедьНе доверяет, огня не забыв — их кары неправой, —Ищет прудов и широких озер и, огонь ненавидя,Предпочитает в воде, враждебной пламени, плавать.Темен родитель меж тем Фаэтона, лишенный обычнойСлавы венца, как в час, когда он отходит от мира;Возненавидел он свет, и себя, и день лучезарный,Скорби душой предался, и к скорби гнева добавил,И отказался служить вселенной. «Довольно, — сказал он, —Жребий от века был мой беспокоен, мне жаль совершенныхМною вседневних трудов, — что нет ни конца им, ни чести.Пусть, кто хочет, другой светоносную мчит колесницу!Если же нет никого, и в бессилье признаются боги,Правит пусть сам! — чтобы он, попробовав наших поводьев,Молний огни отложил, что детей у отцов отнимают.Тут он узнает, всю мощь коней испытав огненогих,Что незаслуженно пал не умевший управиться с ними».Но говорящего так обступают немедленно ФебаВсе божества и его умоляют, прося, чтобы тениНе наводил он на мир. Юпитер же молнии мечетИ, добавляя угроз, подтверждает державно их просьбы.И, обезумевших, впряг, еще трепещущих страхом,Феб жеребцов, батогом и бичом свирепствуя рьяно.Бьет, свирепствует, их обвиняя в погибели сына.А всемогущий отец обходит огромные стеныНеба; тщательно стал проверять: от огня расшатавшись,Не обвалилось ли что. Но, уверясь, что прежнюю крепостьВсе сохранило, он взор направил на землю и бедыСмертных. Но более всех о своей он Аркадии полонНежных забот. Родники и еще не дерзавшие литьсяРеки спешит возродить и почве траву возвращает,Листья — деревьям, велит лесам зеленеть пострадавшим.Часто бывает он там, и вот поражен нонакринскойДевушкой, встреченной им, — и огонь разгорается в жилах.Не занималась она чесанием шерсти для тканей.Разнообразить своей не умела прически. ОдеждуПряжка держала на ней, а волосы — белая повязь.Легкий дротик она иль лук с собою носила;Воином Фебы была. Не ходила вовек по МеналуДева, Диане милей Перекрестной. Но все — мимолетно!Уж половину пути миновало высокое солнце, —Девушка в рощу вошла, что порублена век не бывала.Скинула тотчас колчан с плеча и лук отложилаГибкий, сама же легла на травою покрытую землю;Так, свой расписанный тул подложив под затылок, дремала.Только Юпитер узрел отдыхавшую, вовсе без стража, —«Эту проделку жена не узнает, наверно, — промолвил, —Если ж узнает, о пусть! Это ль ругани женской не стоит?»Вмиг одеяние он и лицо принимает ДианыИ говорит: «Не одна ль ты из спутниц моих? На которых,Дева, охотилась ты перевалах?» И дева с лужайкиВстала. «Привет, — говорит, — божеству, что в моем рассужденьеБольше Юпитера, пусть хоть услышит!» Смеется Юпитер,Рад, что себе самому предпочтен, и дарит поцелуи;Он неумерен, не так другие целуются девы.В лес направлялась какой, рассказать готовую девуСтиснул в объятиях он, — и себя объявил не безвинно.Сопротивляясь, она — насколько женщина может —С ним вступает в борьбу, но Юпитера дева какая(Если бы видела ты, о Сатурния, ты бы смягчилась!)Может осилить и кто из богов? Победитель ЮпитерВзмыл в небеса. Опостылел ей лес — достоверный свидетель, —Чуть не забыла она, удаляясь оттуда, колчан свойВзять и стрелы и лук, на ветку повешенный рядом.Вот с хороводом своим Диктинна по высям МеналаШествуя, диких зверей удачным горда убиеньем,Видит ее и, увидев, зовет; но в испуге сначалаТа убегает, боясь, не Юпитер ли вновь перед нею.Но, увидав, что идут с ней вместе и нимфы, решилаДева, что козней тут нет, и к легкой толпе их примкнула.Как преступленья — увы! — лицом не выказать трудно!Очи едва подняла, пошла, но не рядом с богиней,Как то бывало; теперь из целого строя не первой.Молча идет и свое выдает поруганье румянцем.Девой когда б не была, могла бы по тысяче знаковВидеть Диана вину; говорят, и увидели нимфы!Лунные в небе рога возникали уж кругом девятым,Как, от охоты устав, истомленная пламенем брата,В свежую рощу придя, откуда струился с журчаньемСветлый ручей и катил волною песок перетертый,Местность одобрив, к воде стопою она прикоснуласьИ, похваливши ручей, — «Далеко, — говорит, — соглядатайВсякий; нагие тела струею бегущей омоем!»Бросилась краска в лицо Паррасийки. Все сняли одежды,Медлит она лишь одна. Со смутившейся платье снимают.Только лишь спало оно, наготою был грех обнаружен.Остолбеневшей, закрыть пытавшейся лоно руками, —«Прочь, — сказала, — иди, родника не скверни мне святого!» —Кинтия и отойти от своих приказала ей спутниц.Знала об этом давно супруга Отца-Громовержца,Но до удобнейших дней отлагала жестокую кару.Медлить не стало причин: уж мальчик Аркад — он ЮнонеБольше всего досаждал — у любовницы мужа родился.Вот, обратившись туда свирепым взором и сердцем, —«Этого лишь одного не хватало, беспутница, — молвит, —Чтобы ты плод принесла и обиду сделала явнойРодами, всем показав моего Юпитера мерзость.Это тебе не пройдет. Погоди! Отниму я наружность,Вид твой, каким моему ты, наглая, нравишься мужу!»Молвила так и, схватив за волосы, тотчас же наземьКинула навзничь ее. Простирала молившая руки, —Начали руки ее вдруг черной щетиниться шерстью,Кисти скривились, персты изогнулись в звериные когти,Стали ногами служить; Юпитеру милое прежде,Обезобразилось вдруг лицо растянувшейся пастью.И чтоб душу его молений слова не смягчали,Речь у нее отняла, — и злой угрожающий голос,Ужаса полный, у ней из хриплой несется гортани.Прежний, однако же, дух остался в медведице новой,Стоном всечасным она проявлять продолжает страданья,Руки, какие ни есть, простирает к звездам небесным,И хоть не может сказать, но коварство Юпитера помнит.Ах, сколь часто, в лесу не решаясь остаться пустынном,В поле, когда-то своем, и около дома блуждала!Ах, сколь часто меж скал, гонимая лаем собачьим,Видя охотников, прочь — охотница — в страхе бежала!Часто, при виде зверей, позабыв, чем стала, скрываласьИли, медведицей быв, пугалась при встрече с медведем.И устрашалась волков, хоть родимый отец был меж ними.Вот, Ликаонии сын, не знавшее матери чадо,Вдруг появился Аркад, почти что пятнадцатилетний.Диких гоняя зверей, ища поудобней урочищ,Только успел окружить он лес Эриманфский сетями,Как натолкнулся на мать: та стояла, Аркада увидев,Будто узнала его. Но он убежал и недвижныхГлаз в упор на него устремленных, — не зная, в чем дело, —Перепугался и ей, подойти пожелавшей поближе,Сам смертоносную в грудь вонзить стрелу собирался.Не допустил Всемогущий и их с преступлением вместеПоднял, пространством пустым на быстром ветре промчал их,На небе их поместил и создал два рядом созвездья.Тут закипела вдвойне Юнона, увидев, как блещетВ небе блудница; к седой спускается в море ТетидеИ к Океану-отцу, — и вышние боги нередкоИх почитали, — и так начала о причине прихода:«Знать вы хотите, зачем из небесного дома спустиласьК вам царица богов? Уж небом другая владеет!Пусть я солгу, коль в ночи, обнимающей мир темнотою,В самой небесной выси, удостоенных только что честиВы не увидите звезд — мою язву! — в месте, где полюсКрайним вокруг обведен кратчайшим поясом неба.Истинно, кто оскорбить не захочет Юнону? Обидев,Кто затрепещет? Одна что с ними могу я поделать?Много же сделала я! Обширно могущество наше!Я запретила ей быть человеком, — богинею стала!Так-то дано мне виновных карать, вот как я могуча!Лучше пусть прежний свой вид обретет и звериную мордуСкинет! Так сделал уж раз он с той Форонидой аргивской!И почему он, прогнав Юнону, не ввел ее в дом свой,В спальню мою не вселил и не выбрал в зятья Ликаона?Если трогает вас небреженье к питомице вашей,Эту Медведицу вы от пучины морской удалитеИ в небеса за разврат попавшие звезды гоните, —Не погружаться чтоб ей, распутнице, в чистое море!»И согласились морей божества. И Сатурния быстроВ ясное небо свое на расписанных взмыла павлинах,Тех павлинах, чей хвост расписан зеницами Арга.То же случилось с тобой, ворон речивый, недавноБывший белым, — твой вдруг черными сделались крылья,Ибо когда-то ты был серебряной, снега белее,Птицей, сравниться бы мог с голубями, что вовсе без пятен,Не уступал ты гусям, что некогда голосом бодрымНам Капитолий спасли, ни лебедю, другу потоков.Сгублен он был языком. Язык — причина, что белымРаньше был цвет, а теперь обратным белому стал он.Не было краше во всей Гемонийской стране Корониды,Что из Лариссы. Ее любил ты, Дельфиец, покаместЧистой была иль, верней, незамеченной. Только изменуФебов ворон узнал и, тайный девы проступокНамереваясь раскрыть, доносчиком неумолимымТотчас отправился в путь к господину. Крыльями машет,Рядом летит — чтобы все разузнать — говоруха-ворона.Про путешествия цель услыхав, — «Ты, безгодный, предпринялПуть, — говорит, — моего языка не отвергни вещаний.Чем я была, что теперь, погляди и суди, по заслуге ль.Сам убедишься ты, как повредила мне верность. Когда-тоБыл Эрихтоний, — дитя, не имевшее матери вовсе, —Девой Палладою в кош из актейской заперт лозины.Спрятав, девушкам трем, от двойного Кекропа рожденным,Строгий приказ отдала ее не подсматривать тайны.Легкою скрыта листвой, смотрела с густого я вяза,Что они делали. Две без обмана хранили корзину, —Герса с Пандросой. Сестер нерешительных кличет Аглавра,Третья, — рукою узлы разрешает, и видят: в корзинеТо ли ребенок лежит, то ль некий дракон распростерся.Я обо всем доношу богине. За эту услугуМне благодарность была: я лишилась защиты Минервы.Ниже теперь я и птицы ночной. В моем наказаньеВсем пернатым пример, чтобы голосом бед не искали.А между тем не по воле моей — я ее не просила —Та домогалась меня! Спроси у самой хоть Паллады.Пусть даже в гневе она, отрицать и в гневе не станет.Ибо в Фокейской земле Короней знаменитый отцом мне —Дело известное — был; возрастала я царственной девой.Не презирай; женихам была я богатым желанна.Да погубила краса: когда я по берегу шагомМедленным шла, как всегда, по глади гуляя песчаной,Вдруг увидал меня бог морской и зажегся. И так какТратил лишь время, моля понапрасну умильною речью,Силой преследовать стал. Бегу, покинула плотныйБерег и в рыхлом песке утомляю себя понапрасну.Тут и богов и людей я зову, но не слышит из смертныхКриков моих ни один, — лишь тронута девою Дева.Помощь она подала. Простирала руки я к небу —Руки начали вдруг чернеть оперением легким.Силилась скинуть я с плеч одежду, — она превратиласьВ перья, их корни уже проникали глубоко под кожу.В голую грудь ударять ладонями я попыталась, —Но ни ладоней уже, ни голой не было груди.Дальше бежала, — песок уже ног не задерживал боле,Я подымалась с земли; по воздуху вскоре на крыльяхМчусь. Невинной дана я спутницей деве Минерве.Только какой в том прок, когда, из-за черного делаПтицею став, моей Никтимена наследует чести?О преступлении том, которое знает весь Лесбос,Разве же ты не слыхал? Никтимена на ложе отцовоКак покусилась? Она, — хоть и птица, — вину сознавая,Взоров и света бежит и стыд скрывает во мраке,И прогоняют ее все птицы в просторе небесном».Так говорившей, — «Тебе эти россказни, — ворон промолвил, —Пусть обернутся во зло. Презираю пустые вещанья».И не прервал он пути и потом рассказал господину,Как он лежащей застал с гемонийцем младым Корониду.Лишь услыхав о беде, обронил свои лавры влюбленный;И одновременно лик божества, и плектр, и румянец —Сразу все сникло. Душа закипела, набухшая гневом,Тотчас хватает свое он оружье и гнутой дугоюЛук напрягает, и грудь, что часто сливалась, бывало,С грудью его, он своей неизбежной пронзает стрелою.Ранена, стон издала Коронида и, вынув железо,Белые члены свои залила почерневшею кровью,Молвив, — «Могла я, о Феб, от тебя испытать наказанья, —Только сначала родить: теперь умираем мы — двое»,Только успела сказать — и жизнь свою вылила с кровью.Тело ее без души погрузилось в холод смертельный.Поздно влюбленный, увы, пожалел о возмездье жестоком,Возненавидел себя, — что послушал, что так распалился, —Птицу — вестницу зла, — чрез которую грех и причинуДолжен был горя узнать; ненавидит не меньше он лук свой,Руку, свою и оружье в руке — безразсудные стрелы,Мертвой он ласки дарит и поздним стараньем стремитсяРок победить и вотще применяет свое врачеванье.Но лишь попыток тщету увидал и костер возведенный,Понял, что скоро в огне последнем сгорит ее тело,Стоны стал издавать, — ведь лик небесный слезамиНе подобает влажнить! — исторгал их в печали из глубиСердца: так точно мычит корова, когда перед неюМолот ее сосунку, занесенный от правого уха,Бьет еще впалый висок и дробит его громким ударом.После того как излил он на грудь благовония скорбиИ, обнимая ее, свой долг не по долгу исполнил,Феб не вынес того, что семя его обратитсяВ пепел сейчас, из огня и утробы родительской сынаВырвал он и перенес к кентавру Хирону в пещеру;Ворону он воспретил, ожидавшему тщетно наградыЗа откровенную речь, меж белых птиц оставаться.А между тем полузверь питомцу божественной кровиРад был, он чести такой веселился, хоть труд был и тяжек.Рыжая как-то пришла, с волосами, покрывшими плечи,Дочь Кентавра; ее когда-то нимфа ХариклоОколо быстрой реки родила и имя дала ейОкиронея. Она постиженьем отцова искусстваНе удовольствовалась: прорицала грядущего тайны.Так, исступленье едва пророчицы дух охватило,Только зажглось божеством в груди у нее затаенным,Лишь увидала дитя, — «Для мира всего благодатный,Мальчик, расти! — говорит, — обязаны будут нередкоСмертные жизнью тебе: возвращать ты души им сможешь.К негодованью богов, однажды на это решишься —Чудо тебе повторить воспрепятствует молния деда.Станешь ты — ранее бог — бескровным прахом, и богомСтанешь из праха опять, два раза твой рок обновится.Ты же, отец дорогой, бессмертный, и самым рожденьемВеки веков пребывать назначенный, так сотворенный,Смерти возжаждешь своей, как будешь ты кровью терзатьсяГрозной змеи, восприняв тот яд пораненным телом.Из вековечного тут божества тебя сделают сноваСмертным, и нить разрешат триединые сестры-богини».Не досказала судеб, исторгла глубокий из грудиВздох, и слезы из глаз у нее заструились потоком.«Рок изменяет меня, — говорит, — не позволено большеВысказать мне, и уже замыкается речи способность.Что мне в искусстве моем, которое только бессмертныхГнев навлекло на меня: предпочла бы не знать о грядущем!Вот уж как будто мое исчезает лицо человечье,Вот уж вкусна мне трава, бежать по широкому полюТянет. В родную мне плоть, в кобылицу уже превращаюсь.Но почему же я вся? — двуобразен мой ведь родитель!»Так говорила, но часть последнюю жалобы трудноБыло уже разобрать; слова становились неясны.Вскоре уж то не слова и не ржанье кобылы как будто,Но подражанье коню; через время недолгое точноРжанье она издает и руками по лугу движет.Сходятся пальцы тогда, вот пять ногтей уж связалоРезвое рогом сплошным копыто; длина возрастаетШеи ее и лица: часть большая длинного платьяСтала хвостом; волоса, как лежали свободно вдоль шеи,Гривою вправо легли. Соответственно вдруг изменилисьГолос ее и лицо. И по чуду ей дали прозванье.Помощи, плача, молил Филирой от бога зачатый,Тщетно, Делиец, твоей. Не мог ты пресечь повелений,Что от Юпитера шли, а если пресечь их и мог бы,Не был ты там: обитал ты в Элиде, в лугах мессенийских.Было то время, когда тебя покрывала пастушьяШкура; посох держал деревенский ты левой рукою,Правой рукою — свирель из семи неравных тростинок.Память преданье хранит, что, пока ты был занят любовьюИ услаждался игрой, стада без охраны к пилийскимВышли полям. Увидал их как раз Атлантовой МайиСын, их ловко увел и в дебри спрятал надежно.Кражи никто не узнал, — один лишь известный в деревнеНекий старик; по соседству его величали все Ваттом.У богача у Нелея стерег он луга травяныеИ перелески и пас табуны кобылиц благородных.Струсил тут бог и, рукой отведя его ласково, молвит:«Кто бы ты ни был, дружок, — коль кто случайно про стадоСпрашивать станет, скажи: не видал, и за то благодарностьБудет тебе: получай шелковистую эту корову».Дал. На подарок в ответ тот молвит: «Приятель, спокойноВ путь отправляйся. Скорей проболтается камень вот этот».И указал он рукой на камень. А сын ГромовержцаБудто ушел и — назад, изменив лишь голос и облик, —«Ты, селянин, не видал, не прошло ли вот этой межоюСтадо коров? — говорит. — Помоги, не замалчивай кражи.Дам я за это тебе корову с быком ее вместе».А старина, увидав, что награда удвоена: «СтадоТам под горой», — отвечал. И было оно под горою.Внук же Атланта, смеясь, — «Мне меня предаешь, вероломный?Мне предаешь ты меня?» — говорит, — и коварное сердцеВ твердый кремень обратил, что доныне зовется «Указчик».Древний позор тот лежит на камне, ни в чем не повинном.Ровным полетом меж тем поднялся кадуцея носительИ, пролетая поля мунихийские, милый МинервеКрай озирал и сады просвещенного видел Ликея.В день тот самый как раз, по обряду, невинные девыНад головами несли к торжественным храмам ПалладыЧистые, должные ей, в венчанных корзинах святыни.И, возвращавшихся, бог увидел крылатый и прямоНе продолжает пути, но кругом его загибает.Как, потроха увидав, из птиц быстрейшая — коршун,Робкий еще, между тем как жрецы вкруг жертвы толпятся,Кр_у_гом летает и сам отлетать не решается дальше,Жадный, парит над своей добычей, махая крылами, —Резвый Киллений тогда над актейской твердынею там жеНиже и ниже летал и кружил все на том же пространстве,Сколь блистательней всех меж звезд небесных сверкаетЛюцифер, ярче ж тебя золотая, о Люцифер, Феба,Там меж девушек всех намного пленительней ГерсаШла, и всего торжества, и подружек своих украшенье.Ошеломлен красотою Юпитеров сын, повисаетВ небе он, весь раскален, как ядро, что, пращой балеарскойБрошено, кверху летит, своим раскаляется летомИ обретает лишь там в нем дотоле не бывшее пламя.Путь изменил он, летит он на землю, небо оставив,И не скрывает себя: до того в красоте он уверен.Но хоть надежна она, помогает ей все же стараньем.Волосы гладит свои, позаботился, чтобы хламидаЛадно спадала, чтоб край златотканый получше виднелся.В руку он стройную трость, что сон наводит и гонит,Взял и до блеска натер крылатых сандалий подошвы.Были три спальни в дому, в отдаленных покоях; отделкаВ них — черепаха и кость; из спален ты в правой, Пандроса,В левой — Аглавра жила, занимала среднюю — Герса.Жившая в левой из трех заметила первой, что входитВ дом Меркурий, спросить решилась об имени богаИ для чего он пришел. «Атланта я внук и Плейоны, —Он ей в ответ говорит. — Я тот, кто по шири воздушнойНосит веленья отца, родителем сам мне Юпитер.С чем я пришел, не солгу: сестре будь верною только,И для детей ты моих назовешься по матери теткой.Я ради Герсы пришел. К влюбленному будь благосклонна».Взглядом таким же глядит на него Аглавра, которымТолько что тайны она блюла белокурой Минервы.И за услугу себе толику немалую златаТребует. А между тем покинуть дом понуждаетеГрозно богиня войны покосилась тогда на АглавруИ из могучей груди, бессмертная, вздох испустили:Мало того что грудь, но эгида и та у богиниЗаколыхалась; в ней мысль промелькнула: как тайну АглавраДерзкой раскрыла рукой, как чудеснорожденного сынаБога Лемносца она увидала, нарушив условье;Что угодит божеству, угодит и сестре, что богатойСтанет, то золото взяв, которого требует жадно.Тотчас же к Зависти в дом отправляется, грязной от ядаЧерного. Было ее в глубокой теснине жилищеСкрыто, без солнца совсем, никаким не доступное ветрам.Чуждое вовсе огня, постоянно обильное мраком.Грозная дева войны в то место пришла и близ домаОстановилась, вовнутрь входить не считает пристойным.Остроконечьем копья ударяет в дверь запертую;Вот сотрясенная дверь отворилась. Увидела деваЕвшую мясо гадюк — из пороков собственных пищу, —Зависть и взоры свои отвратила от мерзостной. Та жеВстала лениво с земли и, змей полусъеденных бросив,Вон из пещеры своей выступает медлительным шагом.Лишь увидала красу богини самой и оружья,Стон издала, и лицо отразило глубокие вздохи.Бледность в лице разлита, худоба истощила все тело,Прямо не смотрят глаза, чернеются зубы гнилые;Желчь в груди у нее, и ядом язык ее облит.Смеха не знает, — подчас лишь смеется, увидев страданья.Нет ей и сна, оттого что ее возбуждают заботы.Видит немилые ей достиженья людские и, видя,Чахнет; мучит других, сама одновременно мучась, —Пытка сама для себя. Хоть богине она ненавистна,Кратко Тритония все ж с такой обратилась к ней речью:«Ядом своим отрави одну из рожденных Кекропом, —Ту, что Аглаврой зовут. Так должно». И, молвив, тотчас жеПрочь унеслась, от земли ударом копья оттолкнувшись.Искоса Зависть меж тем глядела, как та уносилась,И поворчала слегка, предстоящим успехом богиниОгорчена. Но тут же взяла суковатую палкуСплошь в колючих шипах. Вот, в черные тучи одета,Всюду, куда ни придет, поля изобильные губит,Травы сжигает лугов, обрывает растений верхушки,Мерзким дыханьем своим дома, города и народы —Все оскверняет, и вот Тритонии видит твердыню,Что и умами цветет, и богатством, и праздничным миром.Плакать готова как раз оттого, что не над чем плакать.Но лишь вступила она к Кекроповой дочери в спальню,Стала приказ выполнять: ей грудь заскорузлой рукоюТрогает, сердце ее наполняет крючками колючек.Сок вредоносный в нее вдыхает старуха и черныйЯд разливает в костях и в самые легкие брызжет.А чтоб вниманье ее не блуждало по разным предметам,Тут же родную сестру глазам она девушки кажет,Брак счастливый ее и в пленительном образе — бога, —Все представляя крупней. Раздраженная этим виденьем,Тайной казнится тоской, стеная, и ночью томитсяДева, томится и днем, несчастная трижды, в недугеМедленном тает, как лед, разъедаемый действием солнца.Так же пылает она от счастья удачливой Герсы,Как разведенный костер, коль трав подбросить колючих:Пламени он не дает, но медленным жаром сгорает.Часто желала она умереть, чтобы только не видеть,Часто — признаться отцу суровому, как в преступленье.Села она наконец на пороге, готовая богаПрочь отогнать; на его выражения ласки, на просьбыИ на нежнейшую речь, — «Перестань! — отвечала Аглавра, —Не отстранивши тебя, я с этого места не сдвинусь»,Быстрый Киллений в ответ: «Согласимся на этом условье».Тотчас резную дверь отмыкает он тростью. У ней жеЧлены, какие, садясь, мы сгибаем, едва попыталасьВстать, недвижимыми вдруг от тяжести стали нежданной.Все же она во весь рост подняться силится прямо.Но сочлененье колен цепенеет; всю холод объемлет.Падает, жилы ее бледнеют, лишенные крови.Как — исцелимый недуг — широко расходится в телеРак, к пораженным частям прибавляя здоровые части, —Так постепенно и хлад смертельный, в грудь проникая,Жизни пути у нее навеки замкнул и дыханье.И не пыталась она говорить, а когда б попыталась,Голосу путь был закрыт. Уж камень охватывал горло;И затвердело лицо; изваяньем сидела бескровным,Сам был и камень не бел: ее мысли его потемнили.Только лишь казнь за слова и помысл неблагочестивыйВнук Атлантов свершил, и земли, что имя ПалладыНосят, покинул он, мчит, распустив свои крылья, на небо.Вдруг его кличет отец и, любви не открывши причину, —«Сын мой! Верный моих, — говорит, — исполнитель велений!Ныне не медли. Скользни ты, резвый, обычным полетомВниз и скорее в предел, который на мать твою слеваСмотрит, который зовут его поселенцы Сидонским,Мчись; там увидишь: вдали на горной лужайке пасетсяЦарское стадо, — его поверни ты к морскому прибрежью!» —Молвил, и тотчас же скот с горы, как велено, согнан;На побережье бежит, где великого дочь государяВ обществе тирских девиц привычку имела резвиться.Между собой не дружат и всегда уживаются плохоВместе величье и страсть. Покинув скипетр тяжелый,Вот сам отец и правитель богов, что держит десницейТроезубчатый огонь и мир кивком потрясает,Вдруг обличье быка принимает и, в стадо вмешавшись,Звучно мычит и по нежной траве гуляет, красуясь.Цвет его — белый, что снег, которого не попиралаТвердой подошвой нога и Австр не растапливал мокрый.Шея вся в мышцах тугих; от плеч свисает подгрудок;Малы крутые рога; но поспорил бы ты, что рукоюТочены, блещут они ясней самоцветов чистейших.Вовсе не грозно чело; и взор его глаз не ужасен;Мирным выглядит бык; Агенорова дочь в изумленье,Что до того он красив, что бодаться ничуть не намерен.Но хоть и кроток он был, прикоснуться сначала боялась.Вскоре к нему подошла и к морде цветы протянула.Счастлив влюбленный; он ей, в ожидании нег вожделенных,Руки целует. С трудом, ах! с трудом отложив остальное.Резвится он и в зеленой траве веселится, играя,Или на желтый песок белоснежным боком ложится.Страх понемногу прошел, — уже он и грудь подставляетЛаскам девичьей руки; рога убирать дозволяетВ свежие вязи цветов. И дева-царевна решилась:На спину села быка, не зная, кого попирает.Бог же помалу с земли и с песчаного берега сходитИ уж лукавой ногой наступает на ближние волны.Дальше идет — и уже добычу несет по пучинеМорем открытым; она вся в страхе; глядит, уносима,На покидаемый берег. Рог правою держит, о спинуЛевой рукой оперлась. Трепещут от ветра одежды. КНИГА ТРЕТЬЯ Бог уже сбросить успел быка обманчивый облик,Снова себя объявил и в диктейских полях поселился.А удрученный отец искать пропавшую КадмуПовелевает, грозя, что изгнаньем он будет наказан,Если ее не найдет, — благочестный отец и преступный!Землю всю исходив, — но Юпитера кто же уловкиВыследит? — став беглецом, от отчизны и гнева отцоваКадм уклоняет свой путь и, молясь, у оракула ФебаПросит совета: в какой, вопрошает, земле поселиться?«Встретишь в пустынных полях, — ему Феб отвечает, — корову,Что не знавала ярма, не влачила и гнутого плуга, —Вот и водитель тебе; где ляжет она на лужайку,Стены ты там возведи и названье «Беотия» дай им».Выйдя, едва он успел из Кастальской пещеры спуститься,Видит: тихо бредет, без сторожа вовсе, телица,И никаких у нее на шее нет признаков рабства.Вот за телицею вслед идет он медлительным шагомИ указавшего путь прославляет в молчании Феба.Вот миновали они и Кефис, и равнины Пановы;Остановилась она и, красуясь рогами крутыми,Лоб к небесам подняла и мычаньем наполнила воздух.Тут, обернувшись назад на спутников, шедших за нею,Наземь корова легла, привалясь на траву молодую, —И. благодарствует Кадм и, припав, чужую целуетЗемлю; приветствует он незнакомые горы и долы.К жертве готовиться стал Юпитеру. Для возлияньяСлугам воды принести он велит из источников быстрых.Лес там древний стоял, никогда топором не сеченный,В нем пещера была, заросшая ивой и тростьем;Камни в приземистый свод сходились, оттуда обильноСтруи стекали воды; в пещере же, скрытый глубоко,Марсов змей обитал, золотым примечательный гребнем,Очи сверкают огнем; все тело ядом набухло,Три дрожат языка; в три ряда поставлены зубы.В эту дубраву едва тирийские выходцы шагом,Благ не сулящим, вошли, и, опущенной в воды живые,Урны послышался звон, протянул главу из пещерыИссиня-черный дракон и ужасное издал шипенье.Урны скользнули из рук, и сразу покинула телоКровь, внезапная дрожь потрясает людей пораженных.Змей, извиваясь, меж тем чешуями блестящие кольцаКрутит, единым прыжком изгибаясь в огромные дуги,И подымается вверх, на полтела и более, в воздух,И уж глядит с высоты, с небесным равняется змеем,Кем, — если видеть его во весь рост, — размежеваны Аркты.Вмиг финикийцев, — одни приготовились было сразиться,Эти — бежать, тем страх был и бою и бегству помехой, —Змей упреждает. Одних убивает укусом иль душит,Тех умерщвляет, дохнув смертельной заразою яда.Солнце, высоко взойдя, сократило тем временем тени;Кадм изумлен, отчего так медлят товарищи долго;Их начинает искать. Со льва ободранной шкуройБыл он покрыт, копьем, что блистало железом, и дротомВооружен; но была превосходней оружья отвага.Только он в рощу вошел и тела увидал, а над нимиЗмея, сгубившего их, врага, огромного телом, —Как он кровавым лизал языком их плачевные раны, —«Иль за вашу я смерть отомщу, вернейшие други,Или за вами пойду!» — сказал и, промолвив, десницейГлыбу огромную взял и с великою силою кинул.Стены ударом его, высокими башнями горды,Были бы сокрушены, — но остался змей невредимым.Он, — чешуей защищен, как некой кольчугой, и чернойКожей, — могучий удар отразил их толстым покровом.Но отразить чешуей не мог он дрота, которыйВ длинный хребет его, там, где изгиб серединный, вонзился,В теле застрял, и в нутро целиком погрузилось железо.Змей, от боли бесясь, головою назад обернулсяИ, на раненье взглянув, закусил вонзенное древко;Но хоть его раскачал во все стороны с силой огромной,Вырвал едва из спины: в костях застрял наконечник.Ярость обычная в нем сильнее вскипела от раныСвежей, вздулось от жил налившихся змеево горло,Мутная пена бежит из пасти его зачумленной,Под чешуей громыхает земля; он черным дыханьемЗева стигийского вкруг заражает отравленный воздух.Сам же, спиралью круги образуя громадных размеров,Вьется, то длинным бревном поднимается вверх головою,То, устремясь, как поток, наводненный дождями, он бурноМчится вперед и леса сокрушает встречные грудью.Сын Агеноров слегка отступает; он шкурою львинойЗмея напор задержал, наступающий зев не пускает,Прямо держа острие. И бесится тот и железоТвердое тщетно язвит и ломает о лезвие зубы.И начинала уж кровь из его ядовитого небаКапать, стала кругом окроплять мураву молодую.Рана все ж легкой была, ибо он отступал от удара,Шею свою отвращал уязвленную, пятясь, железуВ тело засесть не давал и глубже мешал погрузиться.Агенорид наконец ему лезвие в глотку направилИ, напирая, всадил; а отход отступавшему дубомБыл прегражден, и пронзил одновременно дуб он и шею.Согнут был дерева ствол паденьем чудовища; стоныДуб издавал, хвоста оконечностью нижней бичуем.И победитель глядит, как велик его враг побежденный.Голос послышался вдруг; сказать было трудно откуда,Только послышался вдруг: «Что, Агенора сын, созерцаешьЗмея убитого? Сам ты тоже окажешься змеем!»Долго он бледный стоит, и краску утратив, и мыслиСразу, волосы вверх от холодного ужаса встали.Вот соскользнула, к нему попечительна, с высей воздушныхДева Паллада; велит положить в разрыхленную землюЗубы змеиные — сев грядущих людских поколений.Он же борозды вскрыл, послушный, на плуг налегая,Всыпал, как велено, в них человечьи зародыши — зубы.Вскоре, — поверить нельзя! — вдруг стали двигаться комья,Из борозды острие копья показалось сначала,Вскоре прикрытья голов, колебля раскрашенный конус,Плечи и груди потом, оружье несущие рукиВдруг возникают, — растет мужей щитоносное племя!В праздник, в театре, когда опускается занавес, так жеИзображенья встают; сначала покажутся лица,А постепенно и стан; вот явлены плавным движеньем,Видны уже целиком и ногами на край наступают.Новым врагом устрашен, уж Кадм за оружье схватился.«Нет, не берись, — из толпы, едва сотворенной землею,Вдруг восклицает один, — не мешайся в гражданские войны!»И одного из своих же братьев, землею рожденных,Ранит вплотную мечом, сам издали дротом повержен.Тот, кто его умертвил, однако же, дольше немногимПрожил, — выдохнул вмиг полученный только что воздух;Взяв с них пример, толпа вся буйствует, и погибают —Чтобы друг друга разить — на мгновенье рожденные братья!Так молодежь, которой судьба век краткий судила,В окровавленную мать ударялась трепещущей грудью,Пять лишь осталось в живых. Из этих один был Эх_и_он.Бросил оружие он по внушенью Тритонии наземь,Мира у братьев своих попросил и мир даровал им.В деле помощников пять имел сидонский пришелец,Город когда возводил по приказу вещавшего Феба.Фивы стояли уже. Ты, Кадм, счастливым казатьсяМог бы в изгнанье. Тебе Марс тестем, а тещей ВенераСтали. Прибавьте еще от подобной супруги потомство.Столько сынов, дочерей и внуков, — сокровищ бесценных,Юношей, взрослых уже! Но дня последнего должноЖдать человеку всегда, и не может быть назван счастливымРаньше кончины никто, до обрядов по нем погребальных. Первым внук тебе, Кадм, средь столь великого счастья,Горя причиною стал — рога на лбу появилисьЧуждые, также и вы, псы, сытые кровью хозяйской!Полюбопытствовав, в том ты судьбы лишь вину обнаружишь,Не преступленье его; ибо в чем преступленье ошибки?Было же то на горе, зверей оскверненной убийством.Полдень как раз наступил, сокращающий тени предметов;Солнце стояло равно от обоих далеко пределов;И гиантийский юнец без дороги бродящих по логамГолосом ласковым звал соучастников псовой охоты.«Влажны тенета, друзья, и железо от крови звериной!День благодатный судьбой нам дарован. Лишь только АврораНовый рассвет приведет, в колеснице взмывая багряной,Сызнова дело начнем. Теперь в расстоянии равномФеб от обеих земель, и от зноя растрескалось поле.Так завершайте труды, унесите плетеные сети!»Те исполняют приказ и работу свою прерывают.Был там дол, что сосной и острым порос кипарисом,Звался Гаргафией он, — подпоясанной роща Дианы;В самой его глубине скрывалась лесная пещера, —Не достиженье искусств, но в ней подражала искусствуДивно природа сама. Из туфов легких и пемзы,Там находимой, она возвела этот свод первозданный,Справа рокочет ручей, неглубокий, с прозрачной водою,Свежей травой окаймлен по просторным краям водоема.Там-то богиня лесов, утомясь от охоты, обычноДевичье тело свое обливала текучею влагой.Только в пещеру пришла, одной отдала она нимфе —Оруженосице — дрот и колчан с ненатянутым луком;Руки другая из них подставила снятой одежде,Две разували ее; а, всех искусней, Крокала,Дочь Исмена-реки, ей волосы, павшие вольно,Вновь собирала узлом, — хоть сама волоса распустила.Черпают воду меж тем Нефела, Гиала, Ранида,Псека, Фиала и льют в большие и емкие урны.Стала себя обливать привычной Титания влагой.Кадма же внук между тем, труды вполовину покончив,Шагом бесцельным бредя по ему незнакомой дубраве,В кущу богини пришел: так судьбы его направляли.Только вошел он под свод орошенной ручьями пещеры,Нимфы, лишь их увидал мужчина, — как были нагими, —Бить себя начали в грудь и своим неожиданным воплемРощу наполнили всю и, кругом столпившись, ДиануТелом прикрыли своим. Однако же ростом богиняВыше сопутниц была и меж них главой выступала, —Отсвет бывает какой у облака, если, ударив,Солнце окрасит, его, какой у Авроры румянец, —Цвет лица у застигнутой был без одежды Дианы.Но хоть и тесно кругом ее нимф толпа обступала,Боком, однако ж, она обратилась, назад отвернулаЛик; хотела сперва схватить свои быстрые стрелы,Но почерпнула воды, что была под рукой, и мужскоеЕю лицо обдала и, кропя ему влагой возмездьяКудри, добавила так, предрекая грядущее горе:«Ныне рассказывай, как ты меня без покрова увидел,Ежели сможешь о том рассказать!» Ему окропилаЛоб и рога придала живущего долго оленя;Шею вширь раздала, ушей заострила верхушки,Кисти в копыта ему превратила, а руки — в оленьиДлинные ноги, всего же покрыла пятнистою шерстью,В нем возбудила и страх. Убегает герой АвтоноинИ удивляется сам своему столь резвому бегу.Только, однако, себя в отраженье с рогами увидел, —«Горе мне!» — молвить хотел, но его не послушался голос.Он застонал. Был голос как стон. Не его покатилисьСлезы из глаз. Лишь одна оставалась душа его прежней!Что было делать? Домой возвратиться под царскую кровлю?Или скрываться в лесу? Там стыд, тут ужас помехой.Он колебался, а псы увидали: Меламп поначалу,Чуткий с ним Ихнобат знак первый подали лаем, —Кносский пес Ихнобат и Меламп породы спартанской, —Тотчас бросаются все, быстрей, чем порывистый ветер;Памфаг, за ним Орибаз и Доркей, из Аркадии трое,С ними силач Неброфон, и лютый с Лалапою Т_е_рон,Резвостью ценный Петрел и чутьем своим ценная Агра,Также свирепый Гилей, недавно пораненный вепрем,Напа, от волка приплод; за стадами идущая следомП_е_мена; Гарпия, двух имея щенят в провожатых,И синионский Ладон, у которого втянуто брюхо,Тигрид с Алкеей, Дромад, Канакея еще и Стиктея,И белоснежный Левкон и Асбол с черною шерстью,И многосильный Лакон и Аэлл, отличавшийся бегом;Фей и рядом, резва, с ее кипрским братом Ликиска,И посредине, на лбу отмеченный белою меткой,Гарпал и с ним Мелапей; косматая с ними Лахнея,Также два пса, чья лаконянка мать, отец же — диктеец;Лабр с Артиодом, потом с пронзительным лаем Гилактор, —Долго других исчислять. До добычи жадная стаяЧерез утесы, скалы и камней недоступные глыбы,Путь хоть и труден, пути хоть и нет, преследуют зверя.Он же бежит по местам, где сам преследовал часто,Сам от своих же бежит прислужников! Крикнуть хотел он:«Я Актеон! Своего признайте во мне господина!» —Выразить мысли — нет слов. Оглашается лаяньем воздух.Первый из псов Меланхет ему спину терзает, за ним жеТотчас и Теридамад; висит на плече Орез_и_троф.Позже пустились они, но дорогу себе совратили,Мча по горе напрямик. И пока господина держали,Стая других собралась и в тело зубы вонзает.Нет уже места для ран. Несчастный стонет, и еслиНе человеческий крик издает — то все ж не олений,Жалобным воплем своим наполняя знакомые горы.И на колени склонясь, как будто моля о пощаде,Молча вращает лицо, простирая как будто бы руки.Порском обычным меж тем натравляют злобную стаюСпутники; им невдомек, Актеона все ищут глазами,Наперебой, будто нет его там, Актеона все кличут.Вот обернулся на зов, они лее скорбят, что не с нимиОн и не хочет следить за успешной поимкой добычи.Здесь не присутствовать он бы желал, но присутствует; видеть,Но не испытывать сам расправы своих же свирепыхПсов. Обступили кругом и, в тело зубами вгрызаясь,В клочья хозяина рвут под обманным обличьем оленя.И лишь когда его жизнь от ран столь многих пресеклась,Молвят, — насыщен был гнев колчан носящей Дианы. Разно судили о том; одни почитали богинюСлишком жестокой, а кто и хвалил, почитая достойнымДевственной так поступать; по-своему все были правы.Лишь Громовержца жена не столько ее защищалаИли винила ее, сколь рада была, что постиглаДом Агеноров беда, и гнев свой с соперницы ТирскойПеренесла на весь род. Но тут подоспела причинаНовая горести ей: тяжела от Юпитера сталаДева Семела. Дала языку она волю браниться.«Много ли бранью своей я достигла? — сказала богиня, —Надо настичь мне ее самое! — коль не тщетно ЮнонойЯ превеликой зовусь — погублю, если я самоцветныйСкиптр достойна держать, коль царствую, коль ГромовержцуЯ и сестра и жена, — сестра-то наверно! Но срама,Думаю, ей уж не скрыть; мой позор не замедлит сказаться.Плод понесла! Одного не хватало! Открыто во чревеНосит свой грех и матерью стать от Юпитера толькоХочет, что мне-то едва удалось, — в красу свою верит!Ну так обманется в ней! Будь я не Сатурния, еслиДеву любезник ее не потопит в хлябях стигийских!»Молвив, с престола встает и, покрытая облаком бурым,Входит в Семелин покой; облака удалила не раньше,Нежель старушечий вид приняла, виски посребрила,Коже глубоких морщин придала и дрожащей походкойС телом согбенным пошла; старушечьим сделала голос,Ей Бероеей представ, эпидаврской кормилицей девы;Речь завела, и лишь только дошли, пробеседовав долго,И до Юпитера, вздох издала и молвит: «Желала б,Чтоб он Юпитером был, да всего опасаюсь; иные,Имя присвоив богов, проникали в стыдливые спальни.Мало Юпитером быть. Пускай он докажет любовью,Что он Юпитер и впрямь. Проси; чтобы, в полном величьеКак он Юноной бывал в небесах обнимаем, таким жеПусть обнимает тебя, предпослав и величия знаки».Речью Юнона такой дочь Кадма, не знавшую сути,Учит, — и просит уж та, чтобы дар он любой обещал ей.Бог, — «Выбирай! — говорит, — ни в чем не получишь отказа,Да чтоб уверилась ты, божеств подземного СтиксаЯ призываю, — а он и богам божество и острастка».Рада своей же беде, от милого горя не чая,Дерзости» — так говорит Семела: «Каким обнимаетВ небе Юнона тебя, приступая к союзу Венеры,Мне ты отдайся таким!» Хотел он уста говорящейСжать, но успело уже торопливое вылететь слово.Он застонал, но вернуть нельзя уже было желанья,Ни заклинаний его; потому-то печальнейшим с небаВысшего бог низошел, за ликом своим увлекаяСкопища туч грозовых, к ним добавил он молнии, ливни,С ветром в смешенье, и гром, и перун, неизбежно разящий.Сколько возможно, свою он уменьшить пытается силу:Вооружился огнем не тем, которым ТифеяСбросил сторукого: в том уж слишком лютости много!Легче молния есть, которой десница ЦиклоповМеньше огня придала, свирепости меньше и гнева;Боги «оружьем вторым» ее называют; лишь с ней онВходит в Агенора дом; но тело земное небесныхБурь снести не могло и сгорело от брачного дара,А недоношенный плод, из лона матери вырван,Был в отцовскую вшит — коль это достойно доверья —Ляжку, и должный там срок, как во чреве у матери, пробыл.Ино тайно с пелен воспитывать стала младенца, —Тетка, Семелы сестра; потом нисейские нимфыПриняли и молоком, в пещерах укрыв, воспоили.Волей судьбы на земле так дело и шло, безопасноСкрыта была колыбель два раза рожденного Вакха.Нектаром, — память гласит, — меж тем Юпитер упившись,Бремя забот отложив, со своею Юноною празднойТешился вольно и ей говорил: «Наслаждение ваше,Женское, слаще того, что нам, мужам, достается».Та отрицает. И вот захотели, чтоб мудрый ТиресийВысказал мненье свое: он любовь знал и ту и другую.Ибо в зеленом лесу однажды он телом огромныхСовокупившихся змей поразил ударом дубины.И из мужчины вдруг став — удивительно! — женщиной, целыхСемь так прожил он лет; на восьмое же, снова увидевЗмей тех самых, сказал: «Коль ваши так мощны укусы,Что пострадавший от них превращается в новую форму,Вас я опять поражу!» И лишь их он ударил, как прежнийВид возвращен был ему, и принял он образ врожденный.Этот Тиресий, судьей привлеченный к шутливому спору,Дал подтверждена словам Юпитера. Дочь же Сатурна,Как говорят, огорчилась сильней, чем стоило дело,И наказала судью — очей нескончаемой ночью.А всемогущий отец, — затем, что свершенного богомНе уничтожит и бог, — ему за лишение светаВедать грядущее дал, облегчив наказанье почетом. После, прославлен молвой широко, в городах аонийскихБезукоризненно он отвечал на вопросы народу.Опыт доверья и слов пророческих первой случилосьЛириопее узнать голубой, которую обнялГибким теченьем Кефис и, замкнув ее в воды, насильеЕй учинил. Понесла красавица и разродиласьМилым ребенком, что был любви и тогда уж достоин;Мальчика звали Нарцисс. Когда про него воспросили,Много ль он лет проживет и познает ли долгую старость,Молвил правдивый пророк: «Коль сам он себя не увидит».Долго казалось пустым прорицанье; его разъяснилаОтрока гибель и род его смерти и новшество страсти.Вот к пятнадцати год прибавить мог уж Кефнсий,Сразу и мальчиком он и юношей мог почитаться.Юноши часто его и девушки часто желали.Гордость большая была, однако, под внешностью нежной, —Юноши вовсе его не касались и девушки вовсе.Видела, как загонял он трепетных в сети оленей,Звонкая нимфа, — она на слова не могла не ответить,Но не умела начать, — отраженно звучащая Эхо.Плотью Эхо была, не голосом только; однакоТак же болтливой уста служили, как служат и ныне, —Крайние только слова повторять из многих умела,То была месть Юноны: едва лишь богиня пыталасьНимф застигнуть, в горах с Юпитером часто лежавших,Бдительна, Эхо ее отвлекала предлинною речью, —Те ж успевали бежать. Сатурния, это постигнув, —«Твой, — сказала, — язык, которым меня ты проводишь,Власть потеряет свою, и голос твой станет короток».Делом скрепила слова: теперь она только и может,Что удвоять голоса, повторяя лишь то, что услышит.Вот Нарцисса она, бродящего в чаще пустынной,Видит, и вот уж зажглась, и за юношей следует тайно,Следует тайно за ним и пылает, к огню приближаясь, —Так бывает, когда, горячею облиты серой,Факелов смольных концы принимают огонь поднесенный.О, как желала не раз приступить к нему с ласковой речью!Нежных прибавить и просьб! Но препятствием стала природа,Не позволяет начать; но — это дано ей! — готоваЗвуков сама ожидать, чтоб словом на слово ответить.Мальчик, отбившись меж тем от сонмища спутников верных,Крикнул: «Здесь кто-нибудь есть?» И, — «Есть!» — ответила Эхо.Он изумился, кругом глазами обводит и громкимГолосом кличет: «Сюда!» И зовет зовущего нимфа.Он огляделся и вновь, никого не приметя, — «Зачем ты, —Молвит, — бежишь?» И в ответ сам столько же слов получает.Он же настойчив, и вновь, обманутый звуком ответов, —«Здесь мы сойдемся!» — кричит, и, охотней всего откликаясьЭтому зову его, — «Сойдемся!» — ответствует Эхо.Собственным нимфа словам покорна и, выйдя из леса,Вот уж руками обнять стремится желанную шею.Он убегает, кричит: «От объятий удерживай руки!Лучше на месте умру, чем тебе на утеху достанусь!»Та же в ответ лишь одно: «Тебе на утеху достанусь!»После, отвергнута им, в лесах затаилась, листвоюСкрыла лицо от стыда и в пещерах живет одиноко.Все же осталась любовь и в мученьях растет от обиды.От постоянных забот истощается бедное тело;Кожу стянула у ней худоба, телесные сокиВ воздух ушли, и одни остались лишь голос да кости.Голос живет: говорят, что кости каменьями стали.Скрылась в лесу, и никто на горах уж ее не встречает,Слышат же все; лишь звук живым у нее сохранился. Так он ее и других, водой и горами рожденныхНимф, насмехаясь, отверг, как раньше мужей домоганья.Каждый, отринутый им, к небесам протягивал руки:«Пусть же полюбит он сам, но владеть да не сможет любимым!»Молвили все, — и вняла справедливым Рамнузия просьбам.Чистый ручей протекал, серебрящийся светлой струею, —Не прикасались к нему пастухи, ни козы с нагорныхПастбищ, ни скот никакой, никакая его не смущалаПтица лесная, ни зверь, ни упавшая с дерева ветка.Вкруг зеленела трава, соседней вспоенная влагой;Лес же густой не давал водоему от солнца нагреться.Там, от охоты устав и от зноя, прилег утомленныйМальчик, места красой и потоком туда привлеченный;Жажду хотел утолить, но жажда возникла другая!Воду он пьет, а меж тем — захвачен лица красотою.Любит без плоти мечту и призрак за плоть принимает.Сам он собой поражен, над водою застыл неподвижен,Юным похожий лицом на изваянный мрамор паросский.Лежа, глядит он на очи свои, — созвездье двойное, —Вакха достойные зрит, Аполлона достойные кудри;Щеки, без пуха еще, и шею кости слоновой,Прелесть губ и в лице с белоснежностью слитый румянец.Всем изумляется он, что и впрямь изумленья достойно.Жаждет безумный себя, хвалимый, он же хвалящий,Рвется желаньем к себе, зажигает и сам пламенеет.Сколько лукавой струе он обманчивых дал поцелуев!Сколько, желая обнять в струях им зримую шею,Руки в ручей погружал, но себя не улавливал в водах!Что увидал — не поймет, но к тому, что увидел, пылает;Юношу снова обман возбуждает и вводит в ошибку.Легковерный, зачем хватаешь ты призрак бегучий?Жаждешь того, чего нет; отвернись — и любимое сгинет.Тень, которую зришь, — отраженный лишь образ, и только.В ней — ничего своего: с тобою пришла, пребывает,Вместе с тобой и уйдет, если только уйти ты способен.Но ни охота к еде, ни желанье покоя не могутС места его оторвать: на густой мураве распростершись,Взором несытым смотреть продолжает на лживый он образ,Сам от своих погибает очей. И, слегка приподнявшись,Руки с мольбой протянув к окружающим темным дубравам, —«Кто, о дубравы, — сказал, — увы, так жестоко влюблялся?Вам то известно; не раз любви вы служили приютом.Ежели столько веков бытие продолжается ваше, —В жизни припомните ль вы, чтоб чах так сильно влюбленный?Вижу я то, что люблю; но то, что люблю я и вижу, —Тем обладать не могу: заблужденье владеет влюбленным.Чтобы страдал я сильней, меж нами нет страшного моря,Нет ни дороги, ни гор, ни стен с запертыми вратами.Струйка препятствует нам — и сам он отдаться желает!Сколько бы раз я уста ни протягивал к водам прозрачным,Столько же раз он ко мне с поцелуем стремится ответным.Словно коснешься сейчас… Препятствует любящим малость.Кто бы ты ни был, — ко мне! Что мучаешь, мальчик бесценный?Милый, уходишь куда? Не таков я красой и годами,Чтобы меня избегать, и в меня ведь влюбляются нимфы.Некую ты мне надежду сулишь лицом дружелюбным,Руки к тебе протяну, и твои — протянуты тоже.Я улыбаюсь, — и ты; не раз примечал я и слезы,Ежели плакал я сам; на поклон отвечал ты поклономИ, как могу я судить по движениям этих прелестныхГуб, произносишь слова, но до слуха они не доводят.Он — это я! Понимаю. Меня обмануло обличье!Страстью горю я к себе, поощряю пылать — и пылаю.Что же? Мне зова ли ждать? Иль звать? Но звать мне кого же?Все, чего жажду, — со мной. От богатства я стал неимущим.О, если только бы мог я с собственным телом расстаться!Странная воля любви, — чтоб любимое было далеко!Силы страданье уже отнимает, немного осталосьВремени жизни моей, погасаю я в возрасте раннем.Не тяжела мне и смерть: умерев, от страданий избавлюсь.Тот же, кого я избрал, да будет меня долговечней!Ныне слиянны в одно, с душой умрем мы единой».Молвил и к образу вновь безрассудный вернулся тому же.И замутил слезами струю, и образ неясенСтал в колебанье волны. И увидев, что тот исчезает, —«Ты убегаешь? Постой! Жестокий! Влюбленного другаНе покидай! — он вскричал. — До чего не дано мне касаться,Стану хотя б созерцать, свой пыл несчастный питая!»Так горевал и, одежду раскрыв у верхнего края,Мраморно-белыми стал в грудь голую бить он руками.И под ударами грудь подернулась злостью тонкой.Словно у яблок, когда с одной стороны они белы,Но заалели с другой, или как на кистях разноцветныхУ виноградин, еще не созрелых, с багряным оттенком.Только увидел он грудь, отраженную влагой текучей,Дольше не мог утерпеть; как тает на пламени легкомЖелтый воск иль туман поутру под действием солнцаЗнойного, так же и он, истощаем своею любовью,Чахнет и тайным огнем сжигается мало-помалу.Красок в нем более нет, уж нет с белизною румянца,Бодрости нет, ни сил, всего, что, бывало, пленяло.Тела не стало его, которого Эхо любила,Видя все это, она, хоть и будучи в гневе и помня,Сжалилась; лишь говорил несчастный мальчик: «Увы мне!» —Вторила тотчас она, на слова отзываясь: «Увы мне!»Если же он начинал ломать в отчаянье руки,Звуком таким же она отвечала унылому звуку,Вот что молвил в конце неизменно глядевшийся в воду:«Мальчик, напрасно, увы, мне желанный!» И слов возвратилаСтолько же; и на «прости!» — «прости!» ответила Эхо.Долго лежал он, к траве головою приникнув усталой;Смерть закрыла глаза, что владыки красой любовались.Даже и после — уже в обиталище принят Аида —В воды он Стикса смотрел на себя. Сестрицы-наядыС плачем пряди волос поднесли в дар памятный брату.Плакали нимфы дерев — и плачущим вторила Эхо.И уж носилки, костер и факелы приготовляли, —Не было тела нигде. Но вместо тела шафранныйИми найден был цветок с белоснежными вкруг лепестками.Весть о том принесла пророку в градах ахейскихДолжную славу; греметь прорицателя начало имя.Сын Эхиона один меж всеми его отвергает —Вышних презритель, Пенфей, и смеется над вещею речьюСтарца, корит темнотой, злополучным лишением света;Он же, тряхнув головой, на которой белели седины, —«Сколь бы счастливым ты был, когда бы от этого зреньяБыл отрешен, — говорит, — и не видел вакхических таинств!Ибо наступит тот день, — и пророчу, что он недалеко, —День, когда юный придет — потомство Семелино — Либер.Если его ты почтить храмовым не захочешь служеньем,В тысяче будешь ты мест разбросан, растерзанный; кровьюТы осквернишь и леса, и мать, и сестер материнских.Сбудется! Ты божеству не окажешь почета, меня жеВ этих потемках моих поистине зрячим признаешь».Но говорившего так вон выгнал сын Эхиона.Подтверждены словеса, исполняются речи пророка.Либер пришел, и шумят ликованием праздничным села.Толпы бегут, собрались мужчины, матери, жены,Весь поспешает народ к неведомым таинствам бога.«Змеерожденные! Что за безумье, о Марсово племя,Вам устрашило умы? — Пенфей закричал. — НеужелиМеди удары о медь, дуда роговая, — волшебныйЭтот столь мощен обман, что вас, которым не страшныМеч боевой, ни труба, ни строи, сомкнувшие копья,Женские возгласы вдруг и безумие толп непристойныхИ возбужденных вином и тимпан пустозвонный осилят?Старцы, как вам не дивиться? Приплыв по широкому морю,В этих местах вы восставили Тир и бежавших пенатов, —Сдаться ль готовы теперь без боя? Вам, возрастом крепче, яЮноши, ровни мои, которым не тирс, а оружьеДолжно держать и щитом, не листвой, прикрываться пристало?Не забывайте, молю, от какого вы созданы корня!И да исполнит вас дух родителя змея, которыйМногих один погубил! Он за озеро только вступилсяИ за источник, а вы победите для собственной славы!Храбрых тот умертвил, вы неженок прочь прогоните!Честь удержите отцов! Но если судьба воспретилаДолее Фивам стоять, так воины пусть и тараныСтены разрушат у них под грохот огня и железа!Были б несчастными мы без вины; оплакивать жребийМы бы могли — не скрывать; не постыдными были бы слезы.Ныне под власть подпадут безоружного мальчика Фивы,Кто на войне не бывал, не знаком ни с мечом, ни с боями,Сила которого вся в волосах, пропитанных миррой,В гибких венках, в багреце да в узорах одежд златотканых,Если отступитесь вы, его я заставлю признатьсяВмиг, что себе он отца сочинил и что таинства ложны.Духа достало ж царю Акризию в Аргосе — богаЛожного не признавать и замкнуть перед Вакхом ворота!Или пришлец устрашит Пенфея и целые Фивы?Живо ступайте, — велит он рабам, — ступайте, в оковахПриволоките вождя! Приказ мой исполнить немедля!»Дед, Атамант и толпа остальных домочадцев напрасноУвещевают его, воспрепятствовать делу стараясь.Он от советов лишь злей; раздражается, будучи сдержан,Бешеный пыл растет; во вред ему были препоны.Видывал я, как поток, которого путь беспрепятствен,Вниз по наклону бежит спокойно, с умеренным шумом.Если ж завалами скал иль стволами бывал он задержан,Пенился он и кипел и сильней свирепел от преграды.Вот возвратились в крови, на вопрос же: «Где Вакх?» — господинуДали посланцы ответ, что они и не видели Вакха.«Все же прислужник один, — сказали, — и таинств участникПойман». При этих словах выводят за спину руки —Мужа, — что к Вакху ушел вослед из Тирренского края. Глянул Пенфей на него очами, которые страшныСтали от гнева; меж тем отложить не желал он расправы, —«Ты, что погибнешь сейчас, — сказал, — и другим назиданьеГибелью дашь, — объяви мне свое и родителей имя,Родину и почему соучаствуешь в таинствах новых?»Он же, ничуть не страшась, — «Акетом, — сказал, — именуюсь,Я из Меонии сам; а родители — званья простого.Мне не оставил отец полей, где паслись бы телята,Или стада шерстоносных овец, иль иная скотина.Был мой отец бедняком; всю жизнь крючком да лесоюРыб вводил он в обман и удою тянул, трепетавших.Этим искусством он жил и его мне передал, молвив:«Ныне богатства мои, продолжатель труда и наследник,Ты получай»; ничего, умирая, он мне не оставил,Кроме воды; лишь ее от отца почитаю наследством.Вскоре, чтоб мне не торчать все время на тех же утесах,Я научился корабль поворачивать, киль загибаяПравой рукой; Оленской Козы дождевое созвездье,Аркта, Тайгеты, Гиад в небесах различать научился.Ветров жилища узнал и пристани, годные суднам.Раз я, на Делос идя, приближался к Хиосскому краю,Вот подхожу к берегам, работая веслами справа;Прыгаю с судна легко и на влажный песок наступаю, —Там и проводим мы ночь. Заря между тем заалелаРанняя. Вот я встаю и велю сотоварищам свежейВлаги принесть, указую и путь, до ключей доводящий.Сам же на холм восхожу, — узнать, что мне обещаетВетер; сзываю своих и опять на корабль возвращаюсь.«Вот мы и здесь!» — Офельт говорит, из товарищей первый,Сам же добычей гордясь, на пустынном поле добытой,Мальчика брегом ведет, по наружности схожего с девой.Тот же качался, вином или сном отягченный как будто,И подвигался с трудом. На одежду смотрю, на осанкуИ на лицо — ничего в нем не вижу, что было бы смертным.Понял я и говорю сотоварищам: «Кто из бессмертныхВ нем, сказать не могу, но в образе этом — бессмертный.Кто бы ты ни был, о будь к нам благ и в трудах помоги нам!Их же, молю, извини!» — «За нас прекрати ты молитвы!» —Диктид кричит, что из всех проворней наверх забиралсяМачт и скользил на руках по веревкам. Его одобряютИ белокурый Мелант, на посу сторожащий, и ЛибидС Алкимедоном, затем призывающий возгласом веслаДвигаться или же стать, Эпопей, побудитель отваги,Так же и все; до того ослепляет их жадность к добыче.«Нет, чтоб был осквернен корабль святотатственным грузом,Не потерплю, — я сказал, — я первый права тут имею!»Вход преграждаю собой. Но меж моряками наглейшийЯрости полн Ликабант, из тускского изгнанный града,Карою ссылки тогда искупавший лихое убийство.Этот, пока я стоял, кулаком поразил молодецкимВ горло меня и как раз опрокинул бы в море, когда быЯ не застрял, хоть и чувства лишась, бечевою задержан.И в восхищенье толпа нечестивцев! Но Вакх наконец-то —Ибо тот мальчик был Вакх, — как будто от крика слетелаСонность и после вина возвратились в грудь его чувства, —«Что вы? И что тут за крик? — говорит. — Какою судьбоюК вам, моряки, я попал? И куда вы меня повезете?»«Страх свой откинь! — отвечает Прорей, — скажи лишь, в какой тыГавани хочешь сойти, — остановишься, где пожелаешь».Либер в ответ: «Корабля вы к Наксосу ход поверните.Там — мой дом; и земля гостей дружелюбная примет».Морем клялись лжецы и всеми богами, что будетТак, мне веля паруса наставлять на раскрашенный кузов.Наксос был вправо; когда я направо наставил полотна, —«Что ты, безумец, творишь!» — Офельт говорит, про себя жеДумает каждый: «Сошел ты с ума? Поворачивай влево!»Знаки одни подают, другие мне на ухо шепчут.Я обомлел. «Пусть иной, — говорю, — управление примет».И отошел от руля, преступленья бежав и обмана.Все порицают меня, как один, корабельщики ропщут.Эталион между тем говорит: «Ужели же нашеСчастье в тебе лишь одном?» — подходит и сам исполняетТруд мой: в другую корабль от Наксоса сторону правит.И удивляется бог, и, как будто он только что понялВсе их лукавство, глядит на море с гнутого носа,И, подражая слезам, — «Моряки, вы сулили не этиМне берега, — говорит, — и просил не об этой земле я.Кары я чем заслужил? И велика ли слава, что нынеМальчика, юноши, вы одного, сговорясь, обманули?»Плакал тем временем я. Нечестивцев толпа осмеялаСлезы мои, и сильней ударяются весла о волны.Ныне же им самим, — ибо кто из богов с нами рядом,Если не он, — я клянусь, что буду рассказывать правду,Невероятную пусть: неожиданно судно средь моряОстановилось, корабль как будто бы суша держала.И, изумленные, те в ударах упорствуют весел,Ставят полотна, идти при двоякой подмоге пытаясь.Весел уключины плющ оплетает, крученым изгибомВьется, уже с парусов повисают тяжелые кисти.Бог между тем, увенчав чело себе лозами в гроздьях,Сам потрясает копьем, виноградной увитым листвою.Тигры — вокруг божества: мерещатся призраки рысей,Дикие тут же легли с пятнистою шкурой пантеры.Спрыгивать стали мужи, — их на то побуждало безумьеИли же страх? И первым Медон плавники получаетЧерные; плоским он стал, и хребет у него изгибатьсяНачал. И молвит ему Ликабант: «В какое же чудоТы превращаешься?» Рот между тем у сказавшего ширеСтал, и уж ноздри висят, и кожа в чешуйках чернеет.Либид же, оборотить упорные весла желая,Видит, что руки его короткими стали, что вовсеДаже не руки они, что верней их назвать плавниками.Кто-то руками хотел за обвитые взяться веревки, —Не было более рук у него; и упал, как обрубок,В воду моряк: у него появился и хвост серповидный,Словно рога, что луна, вполовину наполнившись, кажет.Прыгают в разных местах, обильною влагой струятся,И возникают из волн, и вновь погружаются в волны.Словно ведут хоровод, бросаются, резво играя.Воду вбирают и вновь из ноздрей выпускают широких.Из двадцати моряков, которые были на судне,Я оставался один. Устрашенного, в дрожи холодной,Бог насилу меня успокоил, промолвив: «От сердцаСтрах отреши и на Дию плыви». И, причалив, затеплилЯ алтари, и с тех пор соучаствую в таинствах Вакха».«Долго внимал я твоим, — Пенфей отвечает, — лукавымРоссказням, чтобы мое в промедлении бешенство стихло!Слуги, скорей хватайте ж его и казненное мукойСтрашною тело его в Стигийскую ночь переправьте».Тотчас схвачен Акет-тирренец и брошен в темницу,И, между тем как они орудья мучительной казниПодготовляли — огонь и железо, — вдруг двери раскрылисьСами собой, и с рук у него упадают внезапноСами собой, — говорят, — никем не раскованы, цепи.Не уступает Пенфей. Не велит уж другим, — поспешаетСам посетить Киферон, для священных избранный действий,Где песнопенья звучат и звонкие клики вакханок.Конь в нетерпении ржет, лишь только подаст меднозвучныйЗнак боевая труба, и сам в сражение рвется, —Так Пенфею и крик, и вакхических гул завыванийДух возбудил, — сильней запылал он неистовым гневом.Посередине горы там есть окруженный сосновымЛесом голый пустырь, отовсюду приметное поле.Там-то, пока он смотрел посторонним на таинства взором,Первой увидев его и первой исполнясь безумья,Первая, кинувши тирс, своего поразила Пенфея —Мать. «И_о_! Родные, сюда, — воскликнула, — сестры!Этот огромный кабан, бродящий по нашему полю,Должен быть мной поражен!» И толпа, как один, устремиласьДикая. Все собрались, преследовать бросились вместе,Он же трепещет, он слов уже не бросает столь дерзкихИ проклинает себя, в прегрешенье уже признается.Раненный, все же сказал: «О сестра моей матери, помощьМне, Автоноя, подай! Да смягчит тебя тень Актеона!»Та, кто такой Актеон, и не помнит; молящего рукуВырвала; Ино, схватив, растерзала и руку другую.Рук у несчастного нет, что к матери мог протянуть бы.Все же он, ей показав обрубок израненный тела, —«Мать, посмотри!» — говорит. Но, увидев, завыла АгаваИ затрясла головой, волоса разметала по ветру.Оторвала и в перстах его голову сжала кровавых,И восклицает: «И_о_! То наша, подруги, победа!»Листья едва ли скорей, осеннею тронуты стужей,Слабо держась на ветвях, обрываются с дерева ветром,Нежели тело его растерзали ужасные руки.После примеров таких соучаствуют в таинствах новых,Жгут благовонья и чтят Исмениды священные жертвы. КНИГА ЧЕТВЕРТАЯ Все же Миниэева дочь, Алкитоя, считает, что оргийБога не след принимать и, дерзкая, все еще ВакхаНе признает за дитя Юпитера, неблагочестьюВ сестрах сообщниц найдя. Жрец праздновать дал приказаньеИ госпожам повелел и служанкам, работы покинув,Грудь свою шкурой покрыв, развязать головные повязки,И обрядиться в венки, и листвою обвитые тирсыВзять, предрекая, что гнев божества оскорбленного будетСтрашен. Покорны ему и матери и молодицы;Вот отложили тканье, корзинки, начатую пряжу,Ладан несут и зовут Лиэя, Бромия, Вакха,Отпрыск огня, что дважды рожден и двумя матерями,И добавляют: Нисей, Тионей нестриженый, имяТакже дают и Леней, веселящих сеятель гроздьев,Также Иакх, и Эван, и отец Элелей, и Никтелий,Много имен и еще, которые некогда грекиДали, о Либер, тебе! Ибо юность твоя неистленна,Отрок ты веки веков! Ты всех прекраснее зришьсяВ небе высоком! Когда предстаешь, не украшен рогами, —Девичий лик у тебя. Ты Восток победил до пределовТех, где, телом смугла, омывается Индия Гангом.Чтимый, Пенфея разишь, с двуострой секирой Ликурга —Двух святотатцев; л ты — ввергаешь в пучину тирренцев;Рысей, впряженных четой, сжимаешь ты гордые выиСилой узорных вожжей: вакханки вослед и сатиры,С ними и пьяный старик, подперший дрожащее телоПадкой. Не крепко сидит на осле с провисшей спиною.В край ты какой ни придешь, везде клик юношей вместеС голосом женщин звучит, ладоней удары о бубны,Выпукло-гнутая медь и с отверстьями многими дудки.«Мирен и кроток явись!» — исмеянки молят, справляяТаинства, как повелел им жрец. Миниэиды толькоДома, Минервы трудом нарушают не вовремя праздник,Шерсть прядут или пальцем большим веретенце вращают,Или корпят за тканьем и рабынь понуждают к работе.Пальцем проворным одна выводя свою нитку, сказала:«Пусть побросают свой труд и к таинствам ложным стремятся,Мы же, задержаны здесь Палладою, лучшей богиней,Дело полезное рук облегчим, развлекаясь беседой.Поочередно, чтоб нам не казалось длительным время,Будем незанятый слух каким-нибудь тешить рассказом».Все одобряют и ей предлагают рассказывать первой.Та, с чего бы начать, — затем, что многое знала, —Думает. То ль о тебе, Деркетия, дочь Вавилона,Им рассказать, как тебя, чешуей заменив тебе кожу,В вид превратили другой палестинские — будто бы — воды.Или, пожалуй, о том, как дочь ее, став окрыленной,Поздние годы свои провела в белокаменных башнях?Иль как Наяда волшбой и трав необорною силойЮношей преобразив, обратив их в рыб бессловесных,Преобразилась сама? Иль о дереве, чьи были белыЯгоды, стали же черны, лишь только кровь их коснулась?Выбрав этот рассказ — немногим известную басню —Повесть она начала, а шерсть сучить продолжала:«Жили Пирам и Фисба; он всех был юношей краше,Предпочтена и она всем девам была на Востоке.Смежны их были дома, где город, согласно преданью,Семирамида стеной окружила кирпичной когда-то.Так знакомство меж них и сближенье пошли от соседства.С годами крепла любовь; и настала б законная свадьба,Если б не мать и отец; одного запретить не умели, —Чтобы в плену у любви их души пылать перестали.Нет сообщников им; беседуют знаком, поклоном;Чем они больше таят, тем глубже таимое пламя.Образовалась в стене меж домами, обоим семействам.Общей, тонкая щель со времени самой постройки.Этот порок, никому за много веков не заметный, —Что не приметит любовь? — влюбленные, вы увидали.Голосу дали вы путь, и нежные ваши признаньяШепотом, слышным едва, безопасно до вас доходили.Часто стояли: Пирам — по ту сторону, Фисба — по эту.Поочередно ловя дыхание уст, говорили:«Как же завистлива ты, о стена, что мешаешь влюбленным!Что бы тебе разойтись и дать нам слиться всем телом, —Если ж о многом прошу, позволь хоть дарить поцелуи!Мы благодарны, за то у тебя мы в долгу, признаемся,Что позволяешь словам доходить до милого слуха!»Тщетно, на разных местах, такие слова повторивши,К ночи сказали «прости!» и стене, разобщенные ею,Дали они поцелуй, насквозь не могущий проникнуть.Вот наступила заря и огни отстранила ночные,Солнце росу на траве лучами уже осушило,В месте обычном сошлись. И на многое шепотом тихимВ горе своем попеняв, решили, что ночью безмолвной,Стражей дозор обманув, из дверей попытаются выйтиИ что, из дома бежав, городские покинут пределы;А чтобы им не блуждать по равнине обширной, сойдутсяТам, где Нин погребен, и спрячутся возле, под теньюДерева. Дерево то — шелковицей высокою было:Все в белоснежных плодах, а рядом ручей был студеный.Нравится им уговор, и кажется медленным вечер.В воды уж свет погружен, из них ночь новая вышла.Ловкая Фисба меж тем отомкнула дверную задвижку,Вышла, своих обманув, с лицом закутанным; вскореИ до могилы дошла и под сказанным деревом села.Смелой была от любви. Но вот появляется с мордойВ пене кровавой, быков терзавшая только что, львица —Жажду свою утолить из источника ближнего хочет.Издали в свете луны ее вавилонянка ФисбаВидит, и к темной бежит пещере дрожащей стопою,И на бегу со спины соскользнувший покров оставляет.Львица, жажду меж тем утолив изобильной водою,В лес возвращаясь, нашла не Фисбу, а наземь упавшийТонкий покров и его растерзала кровавою пастью.Вышедши позже, следы на поверхности пыли увиделЛьвиные юный Пирам и лицом стал бледен смертельно;А как одежду нашел, обагренную пятнами крови, —«Вместе сегодня двоих, — говорит, — ночь губит влюбленных,Но из обоих она достойней была долголетья!Мне же во зло моя жизнь. И тебя погубил я, бедняжка,В полные страха-места приказав тебе ночью явиться.Первым же сам не пришел. Мое разорвите же тело,Эту проклятую плоть уничтожьте свирепым укусом,Львы, которые здесь, под скалою, в укрытье живете!Но ведь один только трус быть хочет убитым!» И ФисбыВзяв покрывало, его под тень шелковицы уносит.Там на знакомую ткань поцелуи рассыпав и слезы, —«Ныне прими, — он сказал, — и моей ты крови потоки!»Тут же в себя он железо вонзил, что у пояса было,И, умирая, извлек тотчас из раны палящей.Навзничь лег он, и кровь струей высокой забила, —Так происходит, когда прохудится свинец и внезапноГде-нибудь лопнет труба, и вода из нее, закипая,Тонкой взлетает струей и воздух собой прорывает.Тут шелковицы плоды, окропленные влагой убийства,Переменили свой вид, а корень, пропитанный кровью,Ярко-багряным налил висящие ягоды соком.Вот, — хоть в испуге еще, — чтоб не был любимой обманут,Фисба вернулась; душой и очами юношу ищет,Хочет поведать, какой избежала опасности страшной.Местность тотчас узнав, и ручей, и дерево рядом,Цветом плодов смущена, не знает: уж дерево то ли?Вдруг увидала: биясь о кровавую землю, трепещетТело, назад отступила она, и букса бледнееСтала лицом, и, страха полна, взволновалась, как море,Если поверхность его зашевелит дыхание ветра.Но лишь, помедлив, она любимого друга признала, —Грудь, недостойную мук, потрясла громогласным рыданьем,Волосы рвать начала, и, обнявши любимое тело,К ранам прибавила плач, и кровь со слезами смешала,И, ледяное лицо ему беспрерывно целуя, —«О! — восклицала, — Пирам, каким унесен ты несчастьем?Фисбе откликнись, Пирам: тебя твоя милая ФисбаКличет! Меня ты услышь! Подними свою голову, милый!»Имя ее услыхав, уже отягченные смертьюОчи поднял Пирам, но тотчас закрылись зеницы.А как признала она покрывало, когда увидалаНожны пустыми, — «Своей, — говорит, — ты рукой и любовью,Бедный, погублен. Но знай, твоим мои не уступятВ силе рука и любовь: нанести они рану сумеют.Вслед за погибшим пойду, несчастливица, я, и причинаСмерти твоей и спутница. Ах, лишь смертью похищенМог бы ты быть у меня, но не будешь похищен и смертью!Все же последнюю к вам, — о слишком несчастные нынеМать и отец, и его и мои, — обращаю я просьбу:Тех, кто любовью прямой и часом связан последним,Не откажите, молю, положить в могиле единой!Ты же, о дерево, ты, покрывшее ныне ветвямиГорестный прах одного, как вскоре двоих ты покроешь,Знаки убийства храни, твои пусть скорбны и темныЯгоды будут вовек — двуединой погибели память!»Молвила и, острие себе в самое сердце нацелив,Грудью упала на меч, еще от убийства горячий.Все ж ее просьба дошла до богов, до родителей тоже.У шелковицы с тех пор плоды, созревая, чернеют;Их же останков зола в одной успокоилась урне».Смолкла. Краткий затем наступил перерыв. ЛевконояСтала потом говорить; и, безмолвствуя, слушали сестры.«Даже и Солнце, чей свет лучезарный вселенною правит,Было в плену у любви: про любовь вам поведаю Солнца.Первым, — преданье гласит, — любодейство Венеры и МарсаСолнечный бог увидал. Из богов все видит он первым!Виденным был удручен и Юноной рожденному мужуБрачные плутни четы показал и место их плутен.Дух у Вулкана упал, из правой руки и работаВыпала. Тотчас же он незаметные медные цепи,Сети и петли, — чтоб их обманутый взор не увидел, —Выковал. С делом его не сравнятся тончайшие нити,Даже и ткань паука, что с балок под кровлей свисает.Делает так, чтоб они при ничтожнейшем прикосновеньеПасть могли, и вокруг размещает их ловко над ложем.Только в единый альков проникли жена и любовник,Тотчас искусством его и невиданным петель устройствомПойманы в сетку они, средь самых объятий попались!Лемний вмиг распахнул костяные точеные створыИ созывает богов. А любовники в сети лежалиСрамно. Один из богов, не печалясь нимало, желаетСрама такого же сам! Олимпийцы смеялись, и долгоБыл этот случай потом любимым на небе рассказом.За указанье четы Киферея ответила местьюИ уязвила того, кто их тайную страсть обнаружил,Страстью такой же. К чему, о рожденный от Гипериона,Ныне тебе красота, и румянец, и свет лучезарный?Ты, опаляющий всю огнем пламенеющим землю,Новым огнем запылал; ты, все долженствующий видеть,На Левкотою глядишь; не на мир, а на девушку толькоВзор направляешь теперь; и то по восточному небуРаньше восходишь, а то и поздней погружаешься в воды, —Залюбовавшись красой, удлиняешь ты зимние ночи.Часто тебя не видать, — переходит душевная мукаВ очи твои; затемнен, сердца устрашаешь ты смертных.И хоть не застит твой лик луна, которая ближеК землям, — ты побледнел: у тебя от любви эта бледность.Любишь ее лишь одну. Тебя ни Климена, ни РодаУж не пленят, ни красавица мать Цирцеи Ээйской,Ни твоего, — хоть ее ты отверг, — так желавшая ложаКлития, в сердце как раз в то время носившая рануТяжкую. Многих одна Левкотоя затмила соперниц,Дочь Эвриномы, красы того дальнего края, откудаБлагоуханья везут. Когда ж дочь взрослою стала, —Как ее мать — остальных, так она свою мать победила.Ахеменеевых царь городов был отец ее, Орхам,Происходил в поколенье седьмом он от древнего Бела.Солнечных коней луга под небом лежат гесперийским.Пищей — амброзия им, не трава; их усталые членыПосле работы дневной для трудов она вновь подкрепляет.Вот, между тем как они луговины небесные щиплютИ исполняется ночь, бог входит в желанную спальню,Матери образ приняв, Эвриномы, и там ЛевкотоюВидит, как та при огне — а с нею двенадцать служанок —Тонкую пряжу ведет, точеным крутя веретенцем.По-матерински, войдя, целует он милую дочку, —«Тайное дело у нас, — говорит, — уйдите, служанки,Право у матери есть с глазу на глаз беседовать с дочкой».Повиновались. А бог, без свидетелей в спальне оставшись, —«Я — тот самый, — сказал, — кто длящийся год измеряет,Зрящий все и которым земля становится зряча, —Око мира. Поверь, тебя я люблю!» ИспугаласьДевушка; веретено и гребень из рук ослабевшихВыпали; страх — ее украшал, и бог не помедлил,Истинный принял он вид и блеск возвратил свой обычный.Дева же, хоть и была нежданным испугана видом,Блеску его покорясь, без жалоб стерпела насилье.В Клитии ж — зависть кипит: давно необузданной страстьюК Солнцу пылала она, на любовницу гневаясь бога,Всем рассказала про грех и, расславив, отцу объявила.Немилосерден отец и грозен: молящую слезно,Руки простершую вверх к сиянию Солнца, — «Он силойВзял против воли любовь!» — говорившую в горе, жестокийВ землю глубоко зарыл и холм насыпал песчаный.Гелиос быстро тот холм рассеял лучами и выходСделал тебе, чтоб могла ты выставить лик погребенный.Но не могла уже ты, задавленной грузом песчаным,Нимфа, поднять головы и трупом лежала бескровным.И ничего, говорят, крылатых коней управительВ мире печальней не зрел, — один лишь пожар Фаэтона.Силой лучей между тем оживить охладелое телоВсе же пытается бог — вернуть теплоту, коль возможно!Но увядав, что судьба противится этим попыткам,Нектаром он окропил благовонным и тело и местоИ, неутешен, сказал: «Ты все же достигнешь эфира».Вскоре же тело ее, напитано нектаром неба,Все растеклось, и его благовоние в землю проникло;Благоуханный росток, пройдя понемногу корнямиВ почве, поднялся и вот сквозь холм вершиной пробился.К Клитии, — пусть оправдать тоску он и мог бы любовью,А донесенье тоской, — с тех пор уже света даятельНе подходил, перестав предаваться с ней играм Венеры.Чахнуть стала она, любви до безумья предавшись,Нимф перестала терпеть, дни и ночи под небом открытымСидя на голой земле; неприбрана, простоволоса,Девять Клития дней ни воды, ни еды не касалась,Голод лишь чистой росой да потоками слез утоляла.Не привставала с земли, — на лик проезжавшего богаТолько смотрела, за ним головой неизменно вращая.И, говорят, к земле приросла, из окраски двоякойСмертная бледность ее претворилась в бескровные листья,Все же и алость при ней. В цветок, фиалке подобный,Вдруг превратилось лицо. И так, хоть держится корнем,Вертится Солнцу вослед и любовь, изменясь, сохраняет».Кончила, и овладел удивительный случай вниманьем.Кто отрицает его, а кто утверждает, что в силахВсе настоящих богов, — но что Вакха меж них не бывало!Все к Алкитое тогда обратились, лишь сестры замолкли.Та, челноком проводя по нитям пред нею стоящейПряжи, — «Смолчу, — говорит, — о любви пастуха, всем известной,Дафниса с Иды, кого, рассердясь на соперницу, нимфаСделала камнем: вот как сжигает влюбленных страданье!Не расскажу и о том, как природы закон был нарушен,И двуединый бывал то мужчиной, то женщиной Ситон.Также тебя, о алмаз, младенцу Юпитеру верный,Бывший Цельмий, и вас, порожденные ливнем куреты,Ты, о Кротон со Смилакой, в цветы превращенные древле, —Всех обойду, — и сердца забавной потешу новинкой.Славой известна дурной, почему, отчего расслабляетНас Салмакиды струя и томит нам негою тело, —Знайте. Причина темна: но источника мощь знаменита.Тот, что Меркурию был богиней рожден Кифереей,Мальчик наядами был в идейоких вскормлен пещерах,Было лицо у него, в котором легко узнавалисьСразу и мать и отец; и носил он родителей имя.Вот, как только ему пятнадцать исполнилось, горыБросил родимые он и, оставив кормилицу Иду,По неизвестным местам близ рек блуждать неизвестныхСтал, на утеху себе умеряя труды любознаньем.В грады ликийские раз он зашел и к соседям ликийцен,Карам. Он озеро там увидал, чьи воды прозрачныБыли до самого дна. А рядом — ни трости болотной,Ни камыша с заостренным концом, ни бесплодной осоки.В озере видно насквозь. Края же озерные свежимДерном одеты кругом и зеленою вечно травою.Нимфа в том месте жила, но совсем не охотница; лукаНе напрягала, ни с кем состязаться она не хотелаВ беге, одна меж наяд неизвестная резвой Диане.Часто — ходила молва — говорили ей будто бы сестры:«Дрот, Салмакида, возьми иль колчан, расписанный ярко,Перемежи свой досуг трудами суровой охоты!»Дрот она все ж не берет, ни колчан, расписанный ярко,Перемежить свой досуг трудами не хочет охоты,То родниковой водой обливает прекрасные членыИли же гребнем своим киторским волосы чешет;Что ей подходит к лицу, глядясь, у воды вопрошает;То, свой девический стаи окутав прозрачным покровом,Или на нежной листве, иль на нежных покоится травах,То собирает цветы. Однажды цветы собиралаИ увидала его и огнем загорелась желанья.Быстро к нему подошла Салмакида, — однако не прежде,Чем приосанилась, свой осмотрела убор, выраженьемНовым смягчила черты и действительно стала красивой.И начала говорить: «О мальчик прекраснейший, верю,Ты из богов; а ежели бог, Купидон ты наверно!Если же смертный, тогда и мать и отец твой блаженны,Счастлив и брат, коль он есть, и также сестра, несомненно —Благо и ей, и кормилице, грудь дававшей младенцу,Все же блаженнее всех — и блаженнее много — невеста*Если ее ты избрал и почтишь ее светочем брачным.Если невеста уж есть, пусть тайной страсть моя будет!Нет — я невеста тебе, войдем в нашу общую спальню!»Молвив, замолкла она, а мальчик лицом заалелся,Он и не знал про любовь. Но стыдливость его украшала.Цвет у яблок такой на дереве, солнцу открытом,Так слоновая кость, пропитана краской, алеет,Так розовеет луна при тщетных меди призывах.Нимфе, его без конца умолявшей ей дать поцелуи,Братские только, рукой уж касавшейся шеи точеной, —«Брось, или я убегу, — он сказал, — и все здесь покину!»Та испугалась. «Тебе это место вполне уступаю,Гость!» — сказала, и вот как будто отходит обратно.Но озиралась назад и, в чащу кустарника скрывшись,Спряталась там и, присев, подогнула колено. А мальчик,Не наблюдаем никем, в муравах луговины привольнойХодит туда и сюда и в игриво текущую водуКончик ноги или всю до лодыжки стопу погружает.Вот, не замедля, пленен ласкающих вод теплотою,С нежного тела свою он мягкую сбросил одежду.Остолбенела тогда Салмакида; страстью пылаетК юной его наготе; разгорелись очи у нимфыСолнцу подобно, когда, окружностью чистой сияя,Лик отражает оно в поверхности зеркала гладкой.Дольше не в силах терпеть, через силу медлит с блаженством,Жаждет объятий его; обезумев, сдержаться не может.Он же, по телу себя ударив ладонями, быстроВ лоно бросается вод и руками гребет очередно,Виден в прозрачных струях, — изваяньем из кости как будто.Скрытое гладким стеклом или белая лилия зрится.«Я победила, он мой!» — закричала наяда и, сбросивС плеч одеянья свои, в середину кидается влаги,Силою держит его и срывает в борьбе поцелуи.Под руки снизу берет, самовольно касается груди,Плотно и этак и так прижимаясь к пловцу молодому.Сопротивляется он и вырваться хочет, но нимфойОн уж обвит, как змеей, которую царственной птицыК высям уносит крыло. Свисая, змея оплетаетШею и лапы, хвостом обвив распростертые крылья;Так плющи по древесным стволам обвиваются стройным,Так в морской глубине осьминог, врага захвативший,Держит его, протянув отовсюду щупалец путы.Правнук Атлантов меж тем упирается, нимфе не хочетРадостей чаемых дать. Та льнет, всем телом прижалась,Словно впилась, говоря: «Бессовестный, как ни борись ты,Не убежишь от меня! Прикажите же, вышние боги,Не расставаться весь век мне с ним, ему же со мною!»Боги ее услыхали мольбу: смешавшись, обоихСоединились тела, и лицо у них стало едино.Если две ветки возьмем и покроем корою, мы видим,Что, в единенье растя, они равномерно мужают, —Так, лишь члены слились в объятии тесном, как тотчасСтали не двое они по отдельности, — двое в единстве:То ли жена, то ли муж, не скажешь, — но то и другое.Только лишь в светлой воде, куда он спустился мужчиной,(Сделался он полумуж, почувствовав, как разомлелиЧлены, он руки простер и голосом, правда, не мужа, —Гермафродит произнес: «Вы просьбу исполните сыну, —О мой родитель и мать, чье имя ношу обоюдно:Пусть, кто в этот родник войдет мужчиной, отсюдаВыйдет — уже полумуж, и сомлеет, к воде прикоснувшись».Тронуты мать и отец; своему двоевидному сыяуВняли и влили в поток с подобающим действием зелье».Кончился девы рассказ. И опять Миниэя потомствоДело торопит, не чтит божества и праздник позорит.Но неожиданно вдруг зашумели незримые бубны,Резко гремя, раздается труба из гнутого рогаИ звонкозвучная медь. Пахнуло шафраном и миррой.И, хоть поверить нет сил, — зеленеть вдруг начали ткани,И, повисая, как плющ, листвою покрылась одежда.Часть перешла в виноград; что нитями было недавно,Стало усами лозы. Из основы повыросли листья.Пурпур блеск придает разноцветным кистям виноградным.День был меж тем завершен, и час приближался, которыйНе назовешь темнотой, да и светом назвать невозможно, —Лучше границей назвать меж днем и неявственной ночью.Кровля вдруг сотряслась; загорелись, огнем изобильны,Светочи; пламенем дом осветился багряным, и словноДиких зверей раздалось свирепое вдруг завыванье.Стали тут сестры в дому скрываться по дымным покоям,Все по различным углам избегают огня и сиянья,Все в закоулки спешат, — натянулись меж тем перепонкиМежду суставов у них, и крылья связали им руки.Как потеряли они свое былое обличье,Мрак не дает угадать. От крыльев легче не стали.Все же держались они на своих перепонках прозрачных.А попытавшись сказать, ничтожный, сравнительно с телом,Звук издают, выводя свои легкие жалобы свистом.Милы им кровли, не лес. Боятся света, летаютНочью и носят они в честь позднего вечера имя.Стала тогда уже всем действительно ведома ФивамВакха божественность. Всем о могуществе нового богаИно упорно твердит, что меж сестрами всеми одна лишьЧуждой осталась беды, — кроме той, что ей сделали сестры.И увидав, как гордилась она и царем Атамантом,Мужем своим, и детьми, и богом-питомцем, ЮнонаГордости той не снесла и подумала: «Мог же блудницыСын изменить меонийских пловцов и сбросить в пучину,Матери дать растерзать мог мясо ее же младенца,Новыми мог он снабдить дочерей Миниэя крылами!Что же, Юнона ужель лишь оплакивать может несчастье?Это ль меня удовольствует? Власть моя в этом, и только?Сам ты меня научил: у врага надлежит поучиться.Сколь же безумия мощь велика, оп Пенфея убийствомСам сполна доказал. Нельзя ли ее подстрекнуть мне,Чтоб но примеру родных предалась неистовству Ино?»Есть по наклону тропа, затененная тисом зловещим,К адским жилищам она по немому уводит безлюдью.Медленный Стикс испаряет туман; и новые тениТам спускаются вниз и призраки непогребенных.Дикую местность зима охватила и бледность; прибывшимДушам неведомо, как проникают к стигийскому граду,Где и свирепый чертог обретается темного Дита,Тысячу входов и врат отовсюду открытых имеетЭтот вместительный град. Как море — земные все реки,Так принимает и он все души; не может он теснымДля населения стать, — прибавление толп не заметно.Бродят бесплотные там и бескостные бледные тени,Площадь избрали одни, те — сени царя преисподних,Те занялись ремеслом, бытию подражая былому;Неба покинув дворец, туда опуститься решилась, —Столь была гнева полна, — Сатурново семя, Юнона.Только вошла, и порог застонал, придавлен священнымГрузом, три пасти свои к ней вытянул Цербер и триждыКряду брехнул. А она призывает сестер, порожденныхНочью, суровых богинь, милосердия чуждых от века.Те у тюремных дверей, запертых адамантом, сидели,Гребнем черных гадюк все три из волос выбирали.Только узнали ее меж теней в темноте преисподней,Встали богини тотчас. То, место зловещим зовется.Титий свое подвергал нутро растерзанью, на девятьПашен растянут он был. А ты не захватывал, Тантал,Капли воды; к тебе наклонясь, отстранялися ветви.На гору камень, Сизиф, толкаешь — он катится книзу,Вертится там Иксион за собой, от себя убегая; —И замышлявшие смерть двоюродных братьев БелидыВозобновляют весь век — чтоб снова утратить их — струи.После того как на них взглянула Сатурния злобнымВзором, раньше других увидав Иксиона и кинувВзгляд на Сизифа опять, — «Почему лишь один он из братьевТерпит бессрочную казнь, Атамант же надменный, — сказала, —Знатным дворцом осенен? — а не он ли с женой презиралиВечно меня?» Объясняет свой гнев и приход, открываетИ пожеланье свое. А желала, чтоб рушился КадмаЦарственный дон, чтобы в грех Атаманта впутали сестры.Власть, обещанья, мольбы — все сливает она воединоИ убеждает богинь. Едва лишь сказала ЮнонаТак, — Тисифона власы, неприбрана, тотчас встряхнулаБелые и ото рта нависших откинула гадинИ отвечала: «Тут нет нужды в околичностях долгих:Все, что прикажешь, считай совершенным. Немилое царствоБрось же скорей и вернись в небесный прекраснейший воздух».Радостно та в небеса возвратилась. Ее перед входомЧистой росой Таумантова дочь, Ирида, умыла;А Тисифона, тотчас — жестокая — смоченный кровьюФакел рукою зажав, и еще не просохший, кровавыйПлащ надела и вот, змеей извитой подвязавшись,Из дому вышла. При ней Рыдание спутником было,Смертный Ужас, и Страх, и Безумье с испуганным ликом.Вот у порога она: косяки эолийские — молвят —Затрепетали, бледны вдруг стали кленовые створы,Солнце бежало тех мест. Чудесами испугана Ино,В ужасе и Атамант. Готовились из дому выйти, —Выход Эриния им заступила зловещей преградой:Руки она развела, узлами гадюк обвитые,Вскинула волосы, змей потревожила, те зашипели.Часть их лежит на плечах, другие, спустившись по груди,Свист издают, извергают свой яд, языками мелькают.Из середины волос двух змей она вырвала тотчасИ, в смертоносной руке их зажав, метнула. У ИноИ Атаманта они по груди заползали обе,Мрачные помыслы в них возбуждая. Но тела не ранятВовсе: одна лишь душа уколы жестокие чует.Также с собой принесла и ужасного жидкого яду,Пены из Цербера уст и отравы из пасти Ехидны,И заблужденье ума, и слепого забывчивость духа,И преступленье, и плач, и свирепость, и тягу к убийству.Все это перетерев и свежею кровью разбавив,В медном сварила котле, зеленой мешая цикутой.Перепугались они, а богиня неистовый яд свойВ грудь им обоим влила и глубоко сердца возмутила.Ровным движеньем потом раскачивать стала свой факел.Двигая быстро его и огнями огни догоняя.Так, исполнив приказ, с победой в пустынное царствоДита она отошла и змею на себе развязала.Миг, — и уже Эолид, в серединном беснуясь покое,Кличет: «Эй, друга, скорей растяните-ка по лесу сети!Только что видел я тут при двух детенышах львицу!»И, как за зверем, бежит по следам супруги, безумец,И с материнской груди младенца Леарха, которыйРучки, смеясь, протянул, хватает; и дважды и трижды,Словно пращу закрутив, разбивает, жестокий, о каменьЛичико детское. Тут, наконец, и мать заметалась, —Мука ль причиной была иль разлитие яда, но толькоВзвыла она, вне себя, и, власы распустив, побежала,И, унося, Меликерт, тебя на руках обнаженных, —«Вакх, эвоэ!» — голосит. При имени Вакха ЮнонаЗахохотала: «Тебе пусть поможет, — сказала, — питомец!»В море свисает скала; из-под низу ее размываютВолны; она от дождей защищает прикрытую заводь;Вверх выдается, челом протянувшись в открытое море.Ино вбежала туда, — ей безумие придало силу, —И со скалы в глубину, забыв о каком-либо страхе,Бросилась с ношей своей. Сотрясенные вспенились воды.Тронута внучки меж тем незаслуженным горем, ВенераК дяде ласкается так: «Нептун, о вод повелитель,Первое после небес имеющий в мире державство, —Просьба моя велика, но близких моих пожалей ты,Что у тебя на глазах в ионийскую кинулись бездну!К моря богам их причти, — если только любезна я морю,Если в божественной я глубине в дни оные сгусткомПены была и от ней сохраняю по-гречески имя!»Внял молящей Нептун и все, что в них смертного было,Отнял, взамен даровав могущество им и величье.Он одновременно им обновил и наружность и имя:Богом он стал Палемоном, а мать Левкотеей богиней.Сколько достало их сил, за ней из Сидона подругиШли и у края скалы след ног увидали недавний,В смерти ж ее убедясь, о доме Кадмеида плакатьСтали, в ладони бия, себе волосы рвали и платья.Несправедливость хуля и чрезмерную злобу ЮноныК прежней сопернице, в гнев богиню ввели. Не ЮнонеБрань выносить, — «Из самих вас памятник сделаю, — молвит, —Ярости лютой моей!» И за словом не медлило дело.Та, что преданней всех их была, — «Отправляюсь, — сказала, —В волны, царице вослед!» — и прыгнуть хотела, да толькоС места сойти не смогла и к скале прикрепленной осталась.Вот, как положено, в грудь ударять собиралась другаяС воплем, но чувствует вдруг: коченеют недвижные руки.Эта лишь руки свои простерла к широкому морю, —Так, вдруг каменной став, руками и тянется к морю.А у другой, что, вцепившись, рвала себе волосы в горе,Ты увидал бы, — персты в волосах отвердели внезапно.Кто в положенье каком застигнут, стоит и поныне.Часть превратилася в птиц. Над той пучиной понынеРежут поверхность воды оконечностью крыл Исмениды.Агенорид и не знал, что дочь их и внук малолетнийСтали богами морей. Побежденный несчастьем и рядомБедствий и многих чудес, представших ему, оставляетГород создатель его, как будто он града судьбою,А не своею гоним. И вот, после долгих блужданий,Вместе с беглянкой-женой иллирийских достиг он пределов.Там, под грузом и бед и годов, они вспоминаютДом их постигший удар и труды исчисляют в беседе:«Оный уж не был ли свят, моим копьем пораженный,Змей? — так Кадм говорит, — когда, из Сидона пришедши,В землю — новый посев — побросал я те зубы гадючьи?Если так явственно мстит за него попеченье бессмертных,Сам став змеем, — молю, — пусть долгим вытянусь чревом!»Молвит, и вот уже — змей — простирается долгим он чревом,Чувствует: кожа его, затвердев, чешуей обрастает,А почерневшая плоть голубым расцвечается крапом.Он припадает на грудь; между тем, воедино сливаясь,В круглый и острый хвост понемногу сужаются ноги.Руки остались одни; и поскольку лишь руки остались,Их протянул он в слезах, по лицу человечьему текших, —«Ты подойди, о жена, подойди, о несчастная! — молвил, —Тронь мою руку, пока от меня хоть часть сохранилась,Это — рука моя, тронь же ее, покамест не весь яЗмей» — хотел продолжать, но вдруг у него разделилсяНадвое прежний язык, и ему, говорящему, словаНедостает, и едва он жалобу высказать хочет —Свист издает; этот голос ему сохранила природа.И восклицает жена, в обнаженную грудь ударяя:«Кадм, останься и скинь — о несчастный! — чудовищный образ!Кадм, что же это? О, где твои ноги? Где плечи и руки,Кожа, лицо, — но пока говорю, — остальное исчезло.Боги, зачем и меня вы таким же не сделали змеем?»Молвила. Он же лизал уста супруги любимой,К груди, любезной ему, подползал, узнавая как будто;Нежно ее обнимал и ластился к шее знакомой.Все, кто были при том, — их спутники, — в страхе; она жеСкользкую шею меж тем гребнистого гладит дракона.Вдруг их сделалось — два, — поползли, заплетаясь телами,И незаметно ушли в тайники близлежащей дубравы.Ныне людей не бегут, никому не вредят, не кусают, —Чем были прежде они, миролюбные помнят драконы!Но утешеньем для них в изменении прежнего видаСтал их божественный внук, что был покоренной им признанИндией; славя кого, воздвигала Ахаия храмы.Сын лишь Абанта один, Акризий, из рода того жеПроисходящий, его к стенам арголийской столицыНе допускает, идет против бога с оружьем, не веря,Что Громовержца он сын. Не верил он, что ГромовержцаСын и Персей, от дождя золотого зачатый, Данаей,Вскоре, однако же, он — таково всемогущество правды! —Горько раскаялся в том, что бога обидел и внукаНе захотел признавать. Один был на небе. Другой же,Шкуру, полную змей, унося — незабвенную ношу, —Ласковый воздух тогда шумящими крыльями резал.В Ливии знойной как раз над пустыней парил победитель, —Капли крови в тот миг с головы у Горгоны упали, —Восприняла их Земля и змей зачала разнородных.Земли гадюками там обильны теперь и опасны.Так, на просторе несясь, гоним несогласием ветров,Он и туда и сюда, дождевой наподобие тучки,Мчится, с эфирных высот на далеко лежащие землиВзор свой наводит и круг целиком облетает вселенной.Трижды он Рака клешни и Аркты холодные видел;То на Восток уносило его, то обратно на Запад.Вот, при спадении дня, опасаясь довериться ночи,Он в гесперийском краю опустился, в Атлантовом царстве.Отдыха краткого там он ищет, доколе не вывелЛюцифер в небо Зарю, а Заря — колесницу дневную.Здесь всех в мире людей превзошедший громадою тела,Сын жил Япетов, Атлант. Над самой он крайней землею,Так же над морем царил, что Солнца коням утомленнымВод подставляет простор и усталые оси приемлет.Тысяча стад там бродила овец, и крупного столько жБыло скота; земли там ничье не стесняло соседство.Неких деревьев листва — из лучистого золота зелень —Там золотые суки и плоды золотые скрывала.Молвил Атланту Персей: «Хозяин, коль можешь быть тронутРода величием ты, так мой прародитель — Юпитер!Если деяньям людей ты дивишься, дивись же и нашим.Гостеприимства прошу я и отдыха!» Тот же о древнемПомнил вещанье, из уст прозвучавшем парнасской Фемиды:«Время настанет, Атлант, и ограблено золото будетДрева, и лучшая часть достанется Зевсову сыну».И, убоявшись, Атлант обнес сплошною стеноюЯблони, их сторожить поручив великану-дракону,И из чужих никого к своим не пускал он пределам.А пришлецу говорит: «Уходи, иль тебе не поможетПодвигов слава, тобой сочиненных, ни даже Юпитер!»Силой угрозы сменив, отогнать его тщится руками.Тот же, к мирным словам добавляя и строгие, медлит.Силою он послабей — но кто же сравнится с АтлантомСилою? — «Если моей дорожишь ты столь мало приязнью,Дар мой прими!» — говорит; и, видом ужасное, слеваСам отвернувшись, к нему лицо протянул он Медузы.С гору быв ростом, горой стал Атлант; волоса с бородоюПреобразились в леса, в хребты — его плечи и руки;Что было раньше главой, то стало вершиною горной;Сделался камнем костяк. Во всех частях увелнчась,Вырос в громадину он, — положили так боги, — и вместеС бездной созвездий своих на нем упокоилось небо,Вот заключил Гиппотад в темницу извечную ветры,И возбудитель трудов, всех ярче в небе высоком,Люцифер встал. Персей, вновь крылья взяв, привязал ихСправа и слева к ногам и, меч свой кривой подпоясав,Ясный стал резать простор, крылами махая сандалий,Неисчислимо вокруг и внизу оставляя народов.Он эфиопов узрел племена и Кефеевы долы.Немилосердный Аммон неповинную там АндромедуЗа материнский язык в то время подверг наказанью.Только лишь к твердой скале прикованной за руки девуАбантиад увидал, — когда бы ей веянье ветраНе шевелило волос и не капали теплые слезы,Он порешил бы, что мрамор она, — огнем безотчетнымВдруг загорелся и стал недвижим. Красою плененный,Чуть не забыл ударять он по воздуху взмахами крыльев.Только лишь стал, говорит: «Цепей не таких ты достойна,Но лишь поистине тех, что горячих любовников вяжут.Мне ты ответь и открой свое и земли твоей имяИ почему ты в цепях!» Но она все молчит и не смеет —Дева — с мужчиною речь завести; стыдливое скрыла б,Верно, руками лицо, когда не была бы в оковах.Все, что сделать могла, — наполнить слезами зеницы.Был он настойчив, тогда — чтоб ему не могло показаться,Будто скрывает вину, — и свое и родины имяИ до чего ее мать на свою красоту уповала,Передает. Обо всем помянуть не успела, как водыВдруг зашумели, и вот, из бездны морской показавшись,Выступил зверь, широко зыбь грудью своей покрывая.Вскрикнула дева. Отец опечаленный с матерью рядом —Оба несчастны они, но матери горе законней.Только не помощь, увы, а достойные случая слезы,Плач своей деве несут, прильнули к плененному телу.Гость же им говорит: «Для слез впереди у вас будетВремени много, но час для помощи дан вам короткий.Если ее попрошу, — Персей, сын Зевса и девы,Запертой, той, кого плодоносным он златом наполнил, —Я одолитель — Персей — змеевласой Горгоны, которыйВ веющий воздух лететь, взмахнув крылами, решился, —Буду наверно как зять другим предпочтен. И заслугуК брачным добавить дарам попытаюсь, — лишь боги бы дали!Доблестью ей послужу, и да будет моей, — вот условье!»Те принимают его, — кто бы стал колебаться? ВзмолилисьМать и отец и ему обещают в приданое царство.Словно корабль, что, вперед окованным пущенный носом,Воды браздит, гребцов вспотевшими движим руками,Зверь тот, волны погнав налегающей грудью, настолькоБыл уже близок от скал, насколько пращой балеарскойКинутый может свинец, крутясь, пролетать по пространству.Юноша, в этот же миг от земли оттолкнувшись ногами,Ввысь полетел, к облакам, — и едва на морскую поверхностьМужа откинулась тень, на тень зверь бросился в злобе.Как Громовержца орел, усмотревший на поле пустынномЗмея, что солнцу свою синеватую спину подставил,Сзади хватает его и, чтоб уст не успел обратить онХищных, вонзает в хребет чешуйчатый жадные когти, —Так, пространство своим прорезав быстрым полетом,Спину чудовища сжал Инахид и рычащему зверюВ правое вставил плечо свой меч до кривой рукояти.Тяжкою раною той уязвлен, взвивается в воздухЗверь, то уходит в волну, то кидается словно свирепыйВепрь, что стаей собак устрашен, вкруг лающих громко.Жадных укусов Персей на быстрых крылах избегает:Все, что открыто — хребет с наростами раковин полых,Ребра с обоих боков и место, где хвост, утончаясь,Рыбьим становится, — он поражает мечом серповидным.Воду потоком меж тем вперемежку с багряною кровьюЗверь извергает. Уже тяжелеют намокшие крылья,И уж не смеет Персей довериться долее взбухшейОбуви; видит скалу, которая самой вершинойВстала из тихой воды, но скрывается вся при волненье,И, об утес опершись и держась за вершину рукою,Трижды, четырежды он пронзает утробу дракона.Рукоплесканье и клик наполнили берег и в небеСени бегов. Веселятся душой и приветствуют зятяС Кассиопеей Кефей, зовут избавителем оба,Дома опорой. Меж тем от оков разрешенная деваШагом свободным идет — причина трудов и награда!Он же, воды зачерпнув, омывает геройские рукиИ чтобы жесткий песок не тер головы змееносной,Вниз настилает листвы и в воде произросшие тростьяИ возлагает на них главу Форкиниды Медузы.Каждый росток молодой с еще не скудеющим соком,Яд чудовища впив, мгновенно становится камнем;Стебли его и листва обретают нежданную крепость.Нимфы морские, дивясь, испытуют чудесное делоТотчас на многих стеблях, — и сами, того достигая,Рады, и вот семена все обильнее в воду бросают.Так и осталось досель у кораллов природное свойство:Только их воздух коснись — и сразу становятся тверды;Что было в море лозой, над водою становится камнем.Трем божествам он три алтаря устроил из дерна:Левый, Меркурий, тебе, а правый — воинственной деве,Средний Юпитеру в честь. Минерве заклали телицу,Богу с крылами тельца, тебе же быка, Наивышний!И не замедля, тотчас Андромеду — награду за подвиг —Он без приданого взял: потрясают Амур с ГименеемСветочи свадьбы, огни благовоньем насыщены щедро,С кровель цветов плетеницы висят, и лиры повсюду,Трубы и песни звучат, — счастливые знаки веселья.В доме распахнуты все половины дверные, и настежьАтрий открыт золотой, и на царский, в прекрасном убранстве,Пышно устроенный пир кефенекая знать прибывает.С трапезой кончив, когда дарами щедрого ВакхаПовозбудились умы, о нравах тех мест и народахСпрашивать начал Линкид, — про дух их мужей и обычай.И отвечавший ему, — «Теперь, о храбрейший, — воскликнул, —Молви, молю я, Персей, каким ты приемом, какоюДоблестью мог отрубить главу, чьи волосы — змеи».И повествует Персей, что лежит под холодным АтлантомМесто одно, а его защищает скалистая глыба,И что в проходе к нему обитают тройничные сестры,Форка дочери, глаз же один им служит, всем общий.Как он, хитро, изловчась, при его передаче, тихонькоРуку подсунул свою, овладел тем глазом; и скалы,Скрытые, смело пройдя с их страшным лесом трескучим,К дому Горгон подступил; как видел везде на равнинеИ на дорогах — людей и животных подобья, тех самых,Что обратились в кремень, едва увидали Медузу;Как он, однако, в щите, что на левой руке, отраженнымМедью впервые узрел ужасающий образ Медузы;Тяжким как пользуясь сном, и ее и гадюк охватившим,Голову с шеи сорвал; и еще — как Пегас быстрокрылыйС братом его родились из пролитой матерью крови.Вспомнил неложные он опасности долгого лета;Что за моря, что за земли он зрел с высоты под собою,Также созвездий каких касался взмахами крыльев.Но замолчал он скорей, чем того ожидали. И задалНекто, один из вельмож, вопрос: из сестер почему жеВолосы только одной перемешаны змеями были?Гость же в ответ: «Раз ты вопросил о достойном рассказа,Дела причину тебе изложу. Красотою блистая,Многих она женихов завидным была упованьем.В ней же всего остального стократ прекраснее былиВолосы. Знал я людей, утверждавших, что видели сами.Но говорят, что ее изнасиловал в храме МинервыЦарь зыбей. И Юпитера дщерь отвернулась, эгидойСкрыв целомудренный лик. Чтоб грех не остался без кары,В гидр ужасных она волоса обратила Горгоны.Ныне, чтоб ужасом тем устрашать врагов оробевших,Ею же созданных змей на груди своей носит богиня». КНИГА ПЯТАЯ Так Данаев герой в кругу вспоминает кефеновПодвиги, а между тем толпою шумящею сениЦарские полнятся вдруг; не крик то, которым обычноСвадебный праздник гремит, но дикого боя предвестье!Этот прервавшийся пир, превратившийся сразу в смятенье,Можно бы с морем сравнить, сначала спокойным, чьи воды,Яростно вдруг налетев, взволнуют свирепые ветры.Первый меж ними Фивей, зачинатель сражения дерзкий,Ясень упругий копья с медяным концом потрясая, —«Здесь я, здесь! — говорит, — за хищенье супруги отмститель!Ныне ни крылья тебя, ни Юпитер, себя обратившийВ золото, уж не спасут!» И метнуть уж пытался, но, — «Что тыДелаешь? — крикнул Кефей, — что за мыслью безумной ты движимНа преступление, брат? Благодарность такую ль заслугамСтольким воздать? То брачный ли дар за спасение девы?И не Персей у тебя ее отнял, — коль в истину вникнешь, —Но приговор Нереид, суровый Аммон рогоносный,Чудище бездны морской, что нежданно из волн приходилоЖрать утробу мою. Не похить он вовремя деву,Ей бы не жить. Для нее ты требуешь, жестокосердый,Гибели вновь, чтобы скорбью моей самому веселиться?Не удовольствован ты, что ее при тебе оковали;Ты же, — и дядя ее и жених, — никак не помог ей!Да и прискорбно тебе, что спасенье пришло от другого,Что ускользнула из рук? Коль ее столь ценной считаешь,Сам бы деву забрал на скале, где ее приковали!Ныне тому, кто забрал, чрез кого моя старость не сира,Дай получить, что заслужено им и обещано словом.Он ведь, пойми, не тебе предпочтен, но погибели верной».Тот промолчал; но, вращая главой, на него и ПерсеяСмотрит, не зная и сам, на того ли напасть, на другого ль.Миг лишь помедлил, и вот копье напряженное, силой,Приданной гневом ему, метнул — но мимо — в Персея.В ложе застряло оно, и Персей наконец с покрывалаПрянул и, верно, копья ответным ударом, свирепый,Грудь прободал бы врага, когда бы Финей не укрылсяЗа алтарем и — позор! — был на пользу алтарь негодяю.Но промахнувшись, копье в лоб Рета, однако, вонзилось.Вот он упал, и тотчас исторглось из кости железо;Бьется он, кровью своей орошает столы пированья.Неукротимым толпа загорелася гневом, кидаютКопья. Иные нашлись, возглашавшие громко, что с зятемДолжен пасть и Кефей. Но как раз в это время из домаВышел Кефей; призывал в свидетели право и правду,Гостеприимство богов, — что противился этому буйству.Брани богиня, в тот миг представ, эгидой прикрылаБрата, и дух в нем окреп. При этом был Атис, индиец,Что, по преданью, рожден Лимнеей, дочерью Ганга,В водах хрустальных его, — знаменит красотою, уборомПышным удвоенной, юн, всего лишь шестнадцатилетний,Тирской хламидой одет, с золотою по краю каймою;Шею его украшали еще ожерелья златые,Волосы гребнем кривым украшались, напитаны миррой.Он хоть и был научен попадать на любом расстояньеДротиком в цель, — но ловчей тетиву натягивал лука.Вот, меж тем как рога неспешной сгибал он рукою,Вмиг изловчился Персей, полено схватил, что дымилосьНа алтаре, и лица раздробил ему вдребезги кости.Тотчас, едва увидал, как ликом пленительным бьетсяТот, простертый в крови, Ликабант ассириец, ближайшийДруг и товарищ его, глубокой любви не скрывавший,Вмиг испустившего дух от тягостной раны оплакавЮношу Атиса, лук, который натягивал Атис,Выхватил и закричал: «Теперь ты со мною сразишься!Отрока гибель тебе ненадолго веселием будет,Ненависть ею верней, не хвалу обретешь!» Не успел онМолвить стрела с тетивы сорвалась, заостренная дивно.Тот отстранился, она ж застряла в складчатом платье.Тут обратил на него, знаменитый убийством Медузы,Меч свой Акризия внук и вонзил ему в грудь, и, кончаясь,Взором, блуждавшим уже под теменью ночи, окинулАтиса друг неизменный его и, к нему наклонившись,К манам подземным унес утешенье, что умерли вместе!Вот сиенец Форбант, Метиона дитя, и либиецАмфимедон, завязать пожелавшие бой, поскользнувшисьВ теплой крови, от которой земля широко задымилась,Наземь упали. Им меч подняться уже не позволил,В горло Форбанта вонзись, другому же в ребра проникнув.А на Эрита Персей, Акторова сына, которыйСжал двусторонний топор, кривого меча не направил:В обе руки он схватил глубокой резьбою покрытыйТяжкого веса кратер, размером огромный, и бросилВ мужа. Тот же изверг багровую кровь и, на землюНавзничь упав головой, умирая, колотится об пол.Вот Полидаймон, чей род происходит от Семирамиды,Вот Ликет Сперхеяд, Абарид, уроженец Кавказа,Клит, Флегиат и волос не стригший с рождения Гелик, —Все сражены, и, свиреп, умирающих топчет он груды.И не решился Финей сойтись с неприятелем в схватке,Дрот запустил он, но тот уклонился ошибочно в Ида,Тщетно отвергшего бой, не поднявшего вовсе оружья.Этот, грозно в у нор на Финея свирепого глядя, —«Если ты в бой вовлекаешь меня, — промолвил, — узнай же,Сделал кого ты врагом, и за рану уплачивай раной!»Он уж ответить хотел копьем, извлеченным из тела,Но, обескровлен, упал, слабеющим телом поникнув.Вот и Одит, за царем первейший в народе Кефенов,Пал, Клименом пронзен, Гипсей проколол Протенора;Сам от Линкида погиб. Был тут и древний летамиЭматион, богов почитатель и правды блюститель.Он, хоть уж годы ему воевать воспрещали, словамиРатует, вышел вперед и клянет нечестивую бойню.Но, между тем как алтарь он дрожащими обнял руками,Голову Хромид ему мечом отрубил, и упалаТа на алтарь, и проклятий слова языком полумертвымВымолвил Змятион и дух испустил меж огнями.Два близнеца Бротеад и Аммон, что в бою на кулачкахНепобедимы, — когда б кулаками мечи побеждались! —Пали, — сразил их Финей, — и священнослужительАмпик, чья голова белоснежной повязана лентой,Пал и ты, Лампетид, не к подобным призванный битвам,Но к содроганию струн и голоса, — мирному делу, —Призванный славить пиры, возвеличивать празднества пеньем!Вот, меж тем как вдали он стоял с невоинственный плектром,Петтал, насмешлив, — «Пропой остальное ты манам стигийским!» —Крикнул и в левый висок наконечник вонзил ему дрота.Пал на землю, но все полумертвые пальцы касалисьЛирных струп: нечаянно звук раздался плачевный.Но без возмездия пасть не позволил Ликорм ему лютый:С правой дверной вереи засов сорвал он дубовый,Череп ему раскроил посредине, и тот повалилсяНаземь, как падает бык, пораженный секирой. Тотчас жеСнять попытался засов дубовый и с левой верейкиСын Кинифеев, Пелат; но пронзил ему правую рукуМармаридянин Корит, пригвоздив ее к дереву двери.Абант висящего бок поразил; и тот не свалился,Но, к косяку прикреплен, повис на руке, умирая.Вот распростерт Меналей, за Персея поднявший оружье,Назамопийских полей, Дорил, богатейший хозяин, —Тот богатейший Дорил, — никто не владел столь обширнойВ крае землей, не сбирал в изобилье таком благовоний.Брошено косо, копье в паху у Дорила застряло,Место смертельное пах. Лишь раны виновник, бактриецГалкионей увидал, что прерывисто тот испускаетДух и глаза закатил, промолвил: «Земля под ступнями —Вот все владенья твои!» — и бескровное тело покинул.Бросил в бактрийца копье, из раны горячей исторгнув,Мститель, Абанта внук, и оно сквозь ноздри проникло,Через затылок прошло и с обеих сторон выступало.Руку Фортуна сама направляет; и Клитий и Кланий,Матери дети одной, по-разному ранены были:Клитию ясень пронзил, тяжелою пущен рукою,Лядвеи обе зараз; а Кланий зубами вонзилсяВ древко, пал Келадон, что из Мендеса, и палестинскойМатери сын Астрей, чей был неизвестен родитель;И Этион, что умел когда-то грядущее видеть, —Лживою птицей теперь он обманут; и оруженосецЦарский Тоакт, и Агирт, опозоренный отцеубийством…Больше, однако, в живых оставалось. С единым покончитьБыло стремленье у всех. Ополчились ряды отовсюдуЕдинодушно, вражда на заслугу и честь ополчилась!Богобоязненный тесть и теща с женой молодоюТщетно стоят за него, наполняя лишь воплями сени,Их оружия звук и поверженных стон заглушают.Вот оскверненных уже заливает Беллона пенатовКровью обильной и вновь замешать поспешает сраженье,Вот окружает его Финей и тысяча следомСзади Финея. Летят, многочисленней градин зимою,Копья с обеих сторон — и глаз и ушей его мимо.Тут-то прижался спиной он к камню огромной колонны,Обезопасив свой тыл, к супротивным рядам обращенный, —Их отбивает напор! Впереди напирающих слеваБыл хаониец Молпей; Этемон из Набатии — справа.Словно тигрицу, когда, истомленная голодом, слышитВ разных долинах она двух стад мычанье, не знает,Ей на какое напасть, напасть же стремится на оба, —Так сомневался Персей, направо ему иль налевоРинуться; все же, пронзив его голень, отбросил Молпея.Впрок ему бегство. Меж тем Этемон не дает передышки,Бесится, рану стремясь нанести в часть верхнюю шеи.Не рассчитал своих сил, и надвое меч занесенныйПереломился о ствол сотрясенной ударом колонны.И разлетелся клинок, и вонзился в гортань господина.Но, чтобы смерть причинить, была недостаточна рана.И между тем как тот трепетал, безоружные рукиВытянув тщетно, мечом Персей пронзил килленийским, —Но, как увидел, что пасть должна перед множеством доблесть, —«Помощи, — молвил Персей, — раз вами к тому понужден я,Буду искать у врага! Отверните же лица скорее,Если меж вами есть друг!» — и главу он приподнял Горгоны.«Нет, других поищи, кто твоим чудесам бы поверил!» —Тескел сказал и готов был рукой роковое оружьеБросить, но так и застыл изваяньем из мрамора. Ампик,Тотчас стоявший за ним, на полную доблестным духомГрудь Линкида с мечом устремился, но в этом движеньеОкоченела рука, ни вперед, ни назад не движима.Тотчас Нилей, что солгал, семиречным будто бы НиломОн порожден, на щите обозначивший семь его устий, —Часть из них серебром, другую же золотом, — молвил:«Вот полюбуйся, Персей, на источники нашего рода!К манам немым унесешь утешенье немалое в смерти,Пав от такого, как я!» Но часть последняя речиВдруг прервалась, и мнится, что рот, вполовину открытый,Хочет еще говорить, но слова не находят дороги.От малодушия вы, а совсем не от мощи ГоргоныОстолбенели! — бранит их Эрике. — Накинемся вместе,Наземь повергнем юнца с его чародейным оружьем!»Кинуться был он готов; но землею задержаны стопы, —Вооруженный стоит из камня недвижного образ.Кару те все понесли по заслугам. Но воин ПерсеяБыл там один, Аконтей; пока за Персея сражался,Лик он Горгоны узрел и в камень тотчас обратился.Астиагей же его, за живого сочтя, ударяетДлинным мечом. Засвистел его меч пронзительным свистом,Астиагей изумлен, — но принял он ту же природу,Мраморным став, и лицо выраженье хранит изумленья.Долгое дело — мужей имена из простого народаПеречислять. Их двести всего после боя осталось, —Остолбенев, все двести стоят: увидали Горгону!Тут лишь Финей пожалел наконец о неправедной битве, —Только что ж делать ему? Он лишь образы разные видит,Он и своих узнает и, по имени каждого клича,Помощи просит; не веря себе, касается ближних.Тел, — но мрамор они; отвернулся и так, умоляя,В стороны руки простер, изъявляя покорность, и молвил:«Ты побеждаешь, Персей: отврати это чудище, в каменьВсе обращающий лик Медузы, какой бы он ни был.О, отврати, я молю! Не злоба, не царствовать жаждаК брани подвигли меня: за супругу я поднял оружье.Право заслугами ты приобрел, а я — ожиданьем.Не уступил, — и мне жаль. Из всего, о храбрейший, мою лишьДушу ты мне уступи, да будет твоим остальное!»И говорившему так, и того, к кому сам обращался,Видеть не смевшему, — «Что, — говорит, — о Финей боязливый,Дать, тебе ныне могу, — и дар то не малый для труса! —Дам, ты страх свой откинь. Не обижу тебя я железом.Наоборот, на века, как памятник некий, оставлю.Будешь всегда на виду ты в доме у нашего тестя,Чтобы супругу мою утешал нареченного образ!»Молвив такие слова, он главу повернул ФоркинидыК месту, куда был Финей лицом обращен трепетавшим.И, между тем как глаза повернуть пытался он, шеяОкоченела его, и в камень слеза затвердела.Но умоляющий лик и уста боязливые в камнеВидны досель, о пощаде мольба и покорности знаки.Вот победитель Персей с супругою в отчие стеныВходит. Защитник семьи, неповинности дедовой мститель,Вот он на Прета напал: затем, что, оружием выгнавБрата, Прет захватил твердыню Акризия силой.Но ни оружьем своим, ни присвоенной подло твердынейГрозных не мог одолеть он очей змееноеного чуда.Все же тебя, Полидект, небольшого правитель Серифа,Юноши доблесть, в дедах очевидная стольких, ни бедыВсе же смягчить не могли. Ненавидишь упорно Персея,Непримиримый, и нет неправому гневу предела.Хочешь и славы лишить, утверждаешь ты, будто измыслилОн, что Медузу убил. «Я дам тебе знак непреложный.Поберегите глаза!» — воскликнул Персей, и МедузыЛиком царево лицо превращает он в камень бескровный.Сопровождала досель своего златородного братаДева Тритония. Вот, окруженная облаком полым,Бросив Сериф и Кита и Гиар направо оставив,Наикратчайшим путем через море отправилась в Фивы,На Геликон, обиталище Дев. Геликона достигнув,Остановилась и так обратилась к сестрам ученым:«Слава наших ушей об источнике новом достигла,Том, что копытом пробил в скале Быстрокрылец Медузы,Ради того я пришла. Я хотела чудесное делоВидеть. Я зрела, как сам он из крови возник материнской».«Ради чего б ни пришла, — отвечала Урания, — в нашиСени, богиня, всегда ты нашему сердцу желанна!Верен, однако же, слух: Пегасом тот новый источникБыл изведен», — и свела Тритонию к влаге священной,Долго дивилась воде, от удара копыта потекшей,Обозревала потом и лесов вековечные чащи,Своды пещер и луга, где цветы без счета пестрели,И назвала Мнемонид счастливыми в по занятьям,И по урочищам их. Одна из сестер ей» сказала:«О, если б доблесть твоя не влекла тебя к большим деяньям,Что бы тебе не примкнуть, Тритония, к нашему хору!Молвишь ты правду, хваля по заслугам и дело и место.Наша прекрасна судьба, — да лишь бы нам жить безопасно!Но — до чего же ничто не запретно пороку! — девичьиВсе устрашает сердца: Пиренеи пред глазами жестокийТак и стоит, до сих пор не могу отойти от испуга.Лютый, в давлидских полях и фокейских он стал господиномС войском фракийским своим и без права владел государством,В храмы парнасские мы направлялись: нас увидал онИ, с выраженьем таким, будто чтит божественность нашу, —«О Мнемониды! — сказал, — он по виду узнал нас. — Постойте!Не сомневайтесь, молю, от дождя с непогодой укройтесь —Дождь пошел, — под кровлей моей! И в меньшие клетиБоги входили не раз». Побуждаемы речью и часом,Дали согласие мы и в передние входим хоромы.Дождь меж тем перестал, был Австр побежден Аквилоном,По небу, чистому вновь, лишь темные тучи бежали.Мы собрались уходить. Но дом Пиренеи запирает.Нам же насильем грозит. Его мы избегли — на крыльях.Как бы вслед устремясь, во весь рост он стоял на твердыне!«Тем же путем понесусь, — говорит, — где вы понесетесь!»Вдруг, безрассудный, стремглав с верхушки бросился башни;Вниз головой он упал и раздробленным черепом оземьГрянулся, землю залив, перед смертью, проклятою кровью».Муза вела свой рассказ. Но крылья вверху зазвучали,И от высоких ветвей раздался приветствия голос.Глянула верх не поймет, откуда так слышится ясноГовор. Юпитера дочь полагает: то речи людские.Были то птицы! Числом же их девять: на рок свой пеняя,В ветках сороки сидят, что всему подражают на свете,И удивленной рекла богиня богине: «НедавноПтиц приумножили сонм побежденные в споре сороки.Их же богатый Пиэр породил на равнине пеллейской.Мать им Эвиппа была пеонийка, что к мощной Луцине,Девять рождавшая раз, обращалась девятикратно.Вот возгордилась числом толпа тех сестер безрассудных.Множество градов они гемонийских прошли и ахайских,К нам пришли и такой состязанье затеяли речью:«Полно вам темный народ своею обманывать ложнойСладостью! С нами теперь, феспийские, спорьте, богини,Если себе доверяете вы! Ни искусством, ни звукомНе победить нас. Числом нас столько же. Иль уступите,Сдавшись, Медузы родник заодно с Аганиппой гиантской,Иль эмафийские вам мы равнины уступим до самыхСнежных Пеонов, — и пусть нам нимфы судьями будут».В спор было стыдно вступать, но еще показалось стыднее —Им уступить. Вот выбрали нимф, — и тотчас, поклявшисьРеками, сели они на сиденье из дикого камня.Дева, что вызвала нас, начинает без жребия первой.Брани бессмертных поет; воздает не по праву ГигантамЧесть, а великих богов деянья меж тем умаляет:Будто, когда изошел Тифей из подземного царства,На небожителей страх он нагнал, и они, убегая,Тыл обратили, пока утомленных не принял ЕгипетВ тучные земли и Нил, на семь рукавов разделенный.Будто потом и туда заявился Тифей земнородный,И что бессмертным пришлось под обманными видами скрыться.«Стада вождем, — говорит, — стал сам Юпитер: ЛибийскийИзображаем Аммон и доныне с крутыми рогами!Вороном сделался Феб, козлом — порожденье Семелы.Кошкой — Делийца сестра, Сатурния — белой коровой*Рыбой Венера ушла, Киллений стал ибисом-птицей».Все это спела она, сочетая с кифарою голос.«Вызвали нас, Аонид, — но тебе недосужно, быть может,Некогда, может быть, слух склонять к песнопениям нашим?»«Не сомневайся и всю передай по порядку мне песню», —Молвит Паллада и в тень прохладную рощи садится.Муза, — «Даем мы одной, — говорит, — одолеть в состязанье!» —Встала и, плющ молодой вплетя себе в волосы, сталаПальцем из струн извлекать Каллиопа печальные звуки,Сопровождая такой дрожание струнное песней:«Первой Церера кривым сошником целину всколыхнула,Первой — земле принесла и плоды, и покорную пищу,Первой — законы дала, и все даровала — Церера!Буду ее воспевать. О, только б достойно богиниПесня пропелась моя! — богиня сей песни достойна.Остров Тринакрия был на падших наложен Гигантов,Грузом тяжелым его под землей лежащий придавленДревний Тифей, что дерзнул возмечтать о престоле небесном,Все продолжает борьбу, все время восстать угрожает.Но авсонииский Пелор над правой простерся рукою,Ты же на левой, Пахин; Лилибеем придавлены ноги,Голову Этна гнетет. Тифей, протянувшись под нею,Ртом извергает песок и огонь изрыгает, беснуясь.Тщетно старается он то бремя свалить земляное,Силой своей раскидать города и огромные горы:Вот и трепещет земля, и сам повелитель безмолвныхВ страхе, не вскрылась бы вдруг, не дала бы зияния суша.Свет не проник бы к нему, ужасая пугливые тени.Царь, той напасти страшась, из хором своих сумрачных вышел,На колесницу ступил и, черными мчимый конями,Тщательно стал объезжать основанья земли Сицилийской.Все осмотрев, убедясь, что ничто не грозит обвалиться,Страх отложил он. Меж тем Эрикина его увидалаС ей посвященной горы. И, обняв крылатого сына, —«Сын мой, оружье мое, и рука, и могущество! — молвит, —Лук свой возьми, Купидон, которым ты всех поражаешь,Быстрые стрелы направь в грудь бога, которому жребийВыпал последний, когда триединое царство делили.Горние все и Юпитер-отец, и боги морскиеВласть твою знают, и тот, в чьей власти боги морские.Тартару что ж отставать? Что власти своей и моей тыНе расширяешь? Идет ведь дело о трети вселенной!Даже и в небе у нас — каково же терпение наше! —Презрены мы; уменьшается власть и моя и Амура,Разве не видишь: от нас и Паллада теперь и ДианаЛучница прочь отошли? И девствовать будет ЦерерыДочь, коль допустим: она и сама этой участи хочет.Ежели к просьбе моей ты не глух — ради общего царстваС дядей богиню сведи». Сказала Венера. И тотчасВзялся Амур за колчан и стрелу, как мать повелела,Выбрал из тысячи стрел одну, но острее которойНе было и ни одной, что лучше бы слушалась лука.Вот свой податливый рог изогнул, подставив колено,Мальчик и Диту пронзил искривленной тростинкою сердце,Глубоководное есть от стен недалеко геннейскихОзеро; названо Перг; лебединых более кликовВ волнах струистых своих и Каистр едва ли услышит!Воды венчая, их лес окружил отовсюду, листвоюФебов огонь заслоня, покрывалу в театре подобно,Ветви прохладу дарят, цветы разноцветные — почва.Там неизменно весна. Пока Прозерпина резвиласьВ роще, фиалки брала и белые лилии с луга,В рвенье девичьем своем и подол и корзины цветамиПолнила, спутниц-подруг превзойти стараясь усердьем,Мигом ее увидал, полюбил и похитил Подземный, —Столь он поспешен в любви! Перепугана насмерть богиня,Мать и подружек своих — но мать все ж чаще! — в смятеньеКличет. Когда ж порвала у верхнего края одежду,Все, что сбирала, цветы из распущенной туники пали.Столько еще простоты в ее летах младенческих было,Что и утрата цветов увеличила девичье горе!А похититель меж тем, по имени их называя,Гонит храпящих коней, торопясь, по шеям, по гривамСыплет удары вожжей, покрытых ржавчиной темной,Мимо священных озер и Паликовых, пахнущих серой,Вод, что бурлят, прорываясь из недр; через местность несется,Где бакхиады — народ из Коринфа двуморского — древлеСтены воздвигли меж двух корабельных стоянок неравных!Меж Кианеей лежит и пизейским ключом Аретузой,Там, где отроги сошлись, пространство зажатое моря.Там-то жила — от нее происходит и местности имя —Нимфа, в Сицилии всех знаменитее нимф, Кианея.Вот, до полживота над поверхностью водной поднявшись,Деву узнала она. «Не проедете дальше! — сказала, —Зятем Цереры тебе не бывать против воли богини;Просьбой, не силою взять ты должен был деву. Коль можноС малым большое равнять, — полюбил и меня мой Анапис,Все ж он меня испросил, я в брак не со страха вступила».Молвила нимфа и их, в обе стороны руки раздвинув,Не пропустила. Сдержать тут гнева не мог уж Сатурний.Страшных своих разогнал он коней и в бездну пучиныЦарский скиптр, на лету закрутившийся, мощной рукоюКинул, — и, поражена, земля путь в Тартар открылаИ колесницу богов приняла в середину провала.А Кианея, скорбя, что похищена дева, что этимПопрано право ее, с тех пор безутешную рануНосит в безмолвной душе и вся истекает слезами.В воды, которых была божеством лишь недавно великим,Вся переходит сама, утончаясь; смягчаются члены,Кости — можно согнуть, и ногти утратили твердость,Что было тоньше всего, становится первое жидким, —Пряди лазурных волос, персты ее, икры и стопы.После, как члены она потеряла, в холодные струиКраток уж был переход. Бока, спина ее, плечиИ ослабевшая грудь — все тонкими стало ручьями.Вот наконец, вместо крови живой, в изменившихся жилахЛьется вода, и уж нет ничего, что можно схватить бы.В ужасе мать между тем пропавшую дочь понапраснуИщет везде на земле, во всех ее ищет глубинах.Отдых вкушавшей ее не видала Аврора с власамиВлажными, Геспер не зрел. В обеих руках запалилаВетви горючей сосны, на Этне возросшей, богиняИ леденящею тьмой проносила, не зная покоя.Снова, лишь радостный день погашал созвездия ночи,Дочь искала она, где Солнце заходит и всходит.Раз, утомившись, она стала мучиться жаждой, но нечемБыло ей уст освежить; соломой крытую видитХижину, в низкую дверь постучала; выходит старуха,Видит богиню она и тотчас выносит просящейСладкого чашу питья из поджаренных зерен ячменных.Пьет Церера. Меж тем злоречивый и дерзкий мальчишкаПеред богинею стал и, смеясь, обозвал ее «жадной».И оскорбилась она и, еще не допивши напитка,Мальчика вдруг облила ячменем, в воде разведенным.Пятна впитались в лицо; где были у дерзкого руки, —Выросли ноги, и хвост к измененным прибавился членам.И в невеликий размер, — чтобы силы вредить не имел он, —Сжался: в ящерку он превращен был, малого меньше.От изумленной, в слезах, попытавшейся чуда коснутьсяБабки бежал он и в норку ушел. Так и носит названьеВ изобличенье стыда, и в крапинках все его тело.Сколько богиня еще по землям блуждала и водам,Трудно в словах передать. Весь мир был для ищущей тесен.И возвратилась она в Сиканию; все озирая,До Кианеи дошла. Кианея, не будь превращенной,Все рассказала бы ей. Хоть нимфа сказать и желала,Не было уст у нее, языка, чтобы вымолвить слово.Знаки, однако, дала; очам материнским знакомый,Павший в том месте в святой водоем поясок ПерсефоныМолча богине она на поверхности вод показала.Та, лишь узнала его, убедясь наконец в похищеньеДочери, стала терзать в небреженье висящие кудри,И без числа себе грудь ладонями мать поражала,Все же не знала, где дочь. Все земли клянет, называетНеблагодарными их, недостойными дара богини,Всех же сильнее клянет Тринакрию, где обнаруженСлед был беды. Вне себя, богиня пахавшие землюПереломала плуги, предала одинаковой смертиИ поселян, и волов, работников поля; велелаНивам доверье людей обмануть, семена загубила…Плодоношенье земли, всего достояние мира,Сокрушено. В зеленях по полям умирают посевы;То от излишних дождей, то от солнца излишнего чахнут;Звезды и ветер вредят. Опавшие зерна сбираютЖадные птицы; волчец и куколь и разные травы,Не выводимы ничем, полонили пшеничные нивы.Тут Алфеяда главу из вод показала элейскихИ, оттолкнув к ушам волос струящихся пряди,Молвит: «О девы той мать, искомой по целому миру,Мать урожаев земных, отреши непомерные мукиИ в раздраженье своем не гневись на верную землю!Не заслужила земля: похищенью открылась невольно.Нет, не за родину я умоляю. Пришла я как гостья.Родина в Пизе моя, происходим же мы из Элиды.Я чужестранкой живу в Сикании. Все же милей мнеВсех она стран. У меня, Аретузы, здесь ныне пенаты,Здесь пребыванье мое: его пощади, всеблагая!Двинулась с места зачем, как я под громадою моряВ край Ортигийский пришла, — рассказам об этом настанетВремя свое, когда от забот свободна ты будешьИ просветлеешь лицом. Для потока доступна, дорогуМне открывает земля; пройдя по глубинным пещерам,Здесь я подъемлю чело и смотрю на забытые звезды.Там-то, когда я текла под землею стремниной стигийской,Я Прозерпину твою лицезрела своими глазами.Так же печальна она, с таким же испуганным ликом,Но — государыней там великою темного царства,Но преисподних царя, могучею стала супругой!»Мать при этих словах как каменной стала и долгоПоражена словно громом была; когда же сменилосьТяжкий страданием в вей беспамятство тяжкое, взмылаНа колеснице в эфир. И с ликом, тучами скрытым,В негодованье, власы распустив, пред Юпитером стала.«Вот я, Юпитер, пришла молить тебя, — молвила, — радиКрови моей и твоей. О, если ты мать не жалеешь,Дочь пусть тронет тебя! Да не будет твое попеченьеМенее к ней оттого, что была рождена она мною.Дочь я нашла наконец, которую долго искала.Ежели только «найти» означает «утратить» иль еслиЗнать, где она, означает найти! Прощу похищенье,Лишь бы вернул он ее, затем, что грабителя мужаДочь недостойна твоя, — коль моей уже быть перестала!»Царь ей богов возразил: «Для обоих залог и заботаНаше с тобою дитя. Но ежели хочешь ты вещиПравильным именем звать, — то это ничуть не обида;Наоборот, то — любовь. И зять нам такой не постыден.Дай лишь согласье свое. Не касаясь иного, — не малоБратом Юпитера быть! У него же и много иного.Жребием только своим меня он пониже. Но еслиТак их жаждешь развесть, да вернется в эфир Прозерпина,Но при условье одном, чтоб там никогда не вкушалаПищи: Парками так предусмотрено в вечных законах».Молвил. И вывесть на свет Прозерпину решила Церера.Но воспрепятствовал рок. Нечаянно пост разрешилаДева: она, в простоте, по подземным бродя вертоградам,С ветки кривой сорвала одно из гранатовых яблокИ из подсохшей коры семь вынула зерен и в губыВыжала: только один Аскалаф ее видел при этом, —Тот, про кого говорят, что его в дни оные Орфна,Между Авернских сестер превеликой известности нимфа,В мрачных глубинах пещер родила своему Ахеронту.Видел — и девы возврат погубил, жестокий, доносом.Стон издала владычица тьмы, и отверженной птицейСтал чрез нее Аскалаф: окропив флегетоновой влагойТемя его, придала ему клюв и округлые очи.Он, потерявший себя, одевается в желтые перьяИ головою растет; загибаются длинные когти;Новые крылья еще непроворными зыблет руками.Гнусною птицей он стал, вещуньей грозящего горя,Нерасторопной совой, для смертных предвестием бедствий.Этот, как можно судить, за язык и донос наказаньеМог понести. Но у вас, Ахелоевы дочери, птичьиПерья и ноги зачем? Ведь раньше вы девами были!Иль оттого, что, когда собирала цветы ПрозерпинаВешние, были вы с ней, сирены ученые, вместе?После по миру всему ее вы напрасно искали,И чтобы даже моря про вашу узнали заботу,Вскоре над зыбью морской на крыльях-веслах держатьсяВы пожелали, и к вам божества благосклонность явили:Руки и ноги у вас вдруг желтыми стали от перьев!Но чтобы пение их, на усладу рожденное слуху,Чтобы подобная речь в даровитых устах не пропала,Девичьи лица у них, человечий по-прежнему голос.И между братом своим и печальной сестрою посредник, —Круг годовой разделил на две половины Юпитер.Ныне — равно двух царств божество — проводит богиняМесяцев столько ж в году при матери, сколько при муже.А у Цереры тотчас и душа и лицо изменились.И перед Дитом самим предстать дерзнувшая в скорби,Вдруг просветлела челом, как солнце, что было закрытоТуч дождевых пеленой, но из туч побежденных выходит.Дочь получив, успокоена, так вопрошает Церера:«Что ж, Аретуза, ушла? Почему ты — священный источник?»И приумолкли струи, и главу подымает богиняИз глубины родника, и, зеленые волосы выжав,Так начала про любовь элейского бога речного:«Происхожу, — говорит, — из нимф я, живущих в Ахайе,Не было девы меж них, что усердней меня выбирала бМесто охоты иль сеть усердней меня наставляла.И хоть своей красотой не стремилась я славы достигнуть,Хоть и могуча была, но красивою все же считалась.Пусть хвалили меня, не тщеславилась я красотою.Рады иные, — а я в простоте деревенской стыдиласьЖенской красы: понравиться — мне преступленьем казалось.Из стимфалидских дубрав возвращалась я, помню, усталой.Зной был, труды же мои — немалые — зной удвояли.Вот подошла я к воде, без воронок, без рокота текшей,Ясной до самого дна, чрез которую камешки в глубиМожно все было счесть, как будто совсем неподвижной,Ветлы седые кругом и тополи, вскормлены влагой,Склонам ее берегов природную тень доставляли.Я подошла и ступню сначала в струю погрузила.Вот по колена стою. Не довольствуясь этим, снимаюПояс и мягкий покров кладу на склоненную иву.Вот уж и вся я в воде. Ударяю по ней, загребаю,Черпаю на сто ладов и руками машу, отряхаясь.Тут глубоко под водой услыхала какой-то я ропот, —И в перепуге плыву на закраину ближнего брега.«Что ты спешишь, Аретуза? — Алфей из вод своих молвит, —Что ты спешишь?» — еще раз повторяет он голосом хриплым.Мчусь я, такой как была, без одежды, — мои ведь одеждыБыли на том берегу. И настойчивей он пламенеет,Голою видит меня и считает на все уж согласной.Я убегала, а он меня настигал, разъяренный, —Так, крылом трепеща, от ястреба голуби мчатся;Ястреб, преследуя, так голубей трепещущих гонит.Мимо уже Орхомен, Псофиды, Киллены и сгибаГор Меналийских, туда, к Эриманфу, и дальше, в ЭлидуЯ продолжаю бежать. Он был меня не быстрее.Но выносить столь длительный бег, неравная силой,Я не могла, — а Алфей был в долгой работе вынослив.Я через долы, поля и лесами покрытые горы,Через утесы, скалы без всякой дороги бежала.Солнце светило в тылу; и видела длинную тень яПеред собою у ног — иль, может быть, страх ее видел!Но ужасал меня звук приближавшихся ног, и под сильнымУст дыханьем уже в волосах волповались повязки.Тут я вскричала, устав: «Он схватит меня! Помоги жеОруженосице ты, о Диктинна, которой нередкоЛук свой давала носить и стрелы в наполненном туле!»Тронул богиню мой зов, и, облако выбрав густое,Приосенила меня. Не найдет он покрытую мракомИ понапрасну вокруг близ облака полого ищет.Два раза место, где я укрыта была, обогнул он;Дважды «И_о_, Аретуза! И_о_, Аретуза!» взывал он.Что было тут на душе у несчастной? Не чувство ль ягненка,Если рычанье волков у высокого, слышит он хлева?Иль русака, что сидит, притаясь, и враждебные видитМорды собачьи, а сам шевельнуться от страха не смеет?Но не уходит Речной; не видит, чтоб продолжалисьНог девичьих следы: на облако смотрит, на берег.Потом холодным меж тем мои покрываются члены,С тела всего у меня упадают лазурные капли.Стоит мне двинуть ногой, — образуется лужа; стекаютСтруи с волос, — и скорей, чем об этом тебе повествую,Влагою вся становлюсь. Но узнал он желанные водыИ, навлеченное им мужское обличив скинув,Снова в теченье свое обернулся, чтоб слиться со мною.Делией вскрыта земля. По бессветным влекусь я пещерамВплоть до Ортигии. Та, мне единым с моею богинейИменем милая, вновь наверх меня вывела, в воздух».Кончила речь Аретуза. Впрягла урожаев богиняВновь в колесницу свою двух змей и уста им взнуздала.Между небес и земли по воздуху так проезжая,Легкую правила в путь колесницу к Тритонии в город,В дом к Триптолему: семян половину велела посеятьНа целине, а другие в полях, не паханных долго.Над европейской землей и азийской высоко поднялсяЮноша. Вот он уже до скифских домчался пределов.В Скифии царствовал Линк. Вошел он под царскую кровлю,С чем и откуда пришел, про имя и родину спрошен, —«Родина, — молвил, — моя — пресветлой твердыня Афины,Имя же мне — Триптолем. Не на судне я прибыл, по водам,Не на ногах по земле: мне открыты пути по эфиру.Вот вам Цереры дары: по широким рассеяны нивам,Пышные жатвы они принесут вам и добрую пищу».Зависть почуял дикарь: быть хочет виновником дараСам. Триптолема приняв, как гостя, на спящего крепкоОн нападает с мечом. Но, грудь пронзить уж готовый,Был он Церерою в рысь обращен. И священною паройПравить по небу вспять Мопсопийцу богиня велела».Старшая наша сестра ученую кончила песню.Хором согласным тогда геликонским победу богинямНимфы судили. Когда ж побежденные стали в них сыпатьБранью, сказала она: «Для вас недостаточно, видно,От посрамленья страдать; к вине прибавляете руганьЗлобную, но и у нас иссякло терпенье; вступимМы на карающий путь, своему мы последуем гневу».Лишь засмеялись в ответ Эмафиды, презрели угрозы.Вновь пытались они говорить и протягивать с крикомНаглые руки свои; но увидели вдруг, что выходятПерья у них из ногтей, что у них оперяются руки.Видят, одна у другой, как у всех на лице вырастаетЖесткий клюв, а в лесу появляются новые птицы.В грудь хотят ударять, но, руками взмахнув и поднявшись,В воздухе виснут уже — злословие леса — сороки.В птицах доныне еще говорливость осталась былая,Резкая их трескотня и к болтливости лишней пристрастье. КНИГА ШЕСТАЯ К повествованьям таким Тритония слух преклонила,Песни сестер Аонид одобряла и гнев справедливый.«Мало хвалить, — подумалось ей, — и нас да похвалят!Без наказанья презреть не позволим божественность нашу»,В мысли пришла ей судьба меонийки Арахны. БогиняСлышала, что уступить ей славы в прядильном искусствеТа не хотела. Была ж знаменита не местом, не родом —Только искусством своим. Родитель ее колофонецИдмон напитывал шерсть фокейской пурпурною краской,Мать же ее умерла, — а была из простого народа.Ровня отцу ее. Дочь, однако, по градам лидийскимСлавное имя себе прилежаньем стяжала, хоть тоже,В доме ничтожном родясь, обитала в ничтожных Гипенах.Чтобы самим увидать ее труд удивительный, частоНимфы сходилися к ней из родных виноградников Тмола,Нимфы сходилися к ней от волн Пактола родного.Любо рассматривать нм не только готовые ткани, —Самое деланье их: такова была прелесть искусства!Как она грубую шерсть поначалу в клубки собирала,Или же пальцами шерсть разминала, работала долго,И становилась пышна, наподобие облака, волна.Как она пальцем большим крутила свое веретенце,Как рисовала иглой! — видна ученица Паллады.Та отпирается, ей и такой наставницы стыдно.«Пусть поспорит со мной! Проиграю — отдам что угодно».Облик старухи приняв, виски посребрив сединоюЛожной, Паллада берет, — в поддержку слабого тела, —Посох и говорит ей: «Не все преклонного возраста свойстваСледует нам отвергать: с годами является опыт.Не отвергай мой совет. Ты в том домогаешься славы,Что обрабатывать шерсть всех лучше умеешь из смертных.Перед богиней склонись и за то, что сказала, прощенья,Дерзкая, слезно моли. Простит она, если попросишь».Искоса глянула та, оставляет начатые нити;Руку едва удержав, раздраженье лицом выражая,Речью Арахна такой ответила скрытой Палладе:«Глупая ты и к тому ж одряхлела от старости долгой!Жить слишком долго — во вред. Подобные речи невесткаСлушает пусть или дочь, — коль дочь у тебя иль невестка.Мне же достанет ума своего. Не подумай, советаЯ твоего не приму, — при своем остаюсь убежденье.Что ж не приходит сама? Избегает зачем состязанья?»Ей же богиня, — «Пришла!» — говорит и, образ старухиСбросив, явила себя. Молодицы-мигдонки и нимфыПали пред ней. Лишь одна не трепещет пред нею Арахна.Все же вскочила, на миг невольным покрылось румянцемДевы лицо и опять побледнело. Так утренний воздухАлым становится вдруг, едва лишь займется Аврора,И чрез мгновение вновь бледнеет при солнца восходе.Не уступает она и желаньем своим безрассуднымГибель готовит себе. А Юпитера дочь, не противясьИ уговоры прервав, отложить состязанья не хочет.И не замедлили: вот по разные стороны стали,Обе на легкий станок для себя натянули основу.Держит основу навой; станок — разделен тростниковымБердом; уток уж продет меж острыми зубьями: пальцыПеребирают его. Проводя между нитей основы,Зубьями берда они прибивают его, ударяя;Обе спешат и, под грудь подпоясав одежду, рукамиДвигают ловко, забыв от старания трудность работы.Ткется пурпурная ткань, которая ведала чаныТирские; тонки у ней, едва различимы оттенки.Так при дожде, от лучей преломленных возникшая, мощнойРадуга аркой встает и пространство небес украшает.Рядом сияют на ней различных тысячи красок,Самый же их переход ускользает от взора людского.Так же сливаются здесь, — хоть крайние цветом отличны.Вот вплетаются в ткань и тягучего золота нити,И стародавних времен по ткани выводится повесть.Марсов Тритония холм на Кекроповой крепости нитьюИзображает и спор, как этой земле нарекаться.Вот и двенадцать богов с Юпитером посерединеВ креслах высоких сидят, в величавом покое. ЛюбогоМожно по виду признать. Юпитера царственен образ.Бога морей явила она, как длинным трезубцемОн ударяет скалу, и уж льется из каменной раныТок водяной: этим даром хотел он город присвоить.Тут же являет себя — со щитом и копьем заостренным;Шлем покрывает главу, эгида ей грудь защищает.Изображает она, как из почвы, копьем прободенной,Был извлечен урожай плодоносной сребристой оливы.Боги дивятся труду. Окончанье работы — победа.А чтоб могла увидать на примере соперница славы,Что за награду должна ожидать за безумную дерзость, —По четырем сторонам — состязанья явила четыре,Дивных по краскам своим, и фигуры людей поместила.Были в одном из углов фракийцы Гем и Родопа,Снежные горы теперь, а некогда смертные люди, —Прозвища вечных богов они оба рискнули присвоить.Выткан с другой стороны был матери жалких пигмеевЖребий: Юнона, ее победив в состязанье, судилаСделаться ей журавлем и войну со своими затеять.Выткала также она Антигону, дерзнувшую споритьС вышней Юноной самой, — Антигону царица ЮнонаСделала птицей; не впрок для нее Илион оказалсяС Лаомедонтом отцом, и пришлось в оперении беломАисту — ей — восхищаться собой и постукивать клювом.Угол оставшийся был сиротеющим занят Киниром.Храма ступени обняв, — родных дочерей своих члены! —Этот на камне лежит и как будто слезами исходит.Ткани края обвела миротворной богиня оливой:Как подобало ей, труд своею закончила ветвью.А меонийки узор — Европа с быком, обманувшимНимфу: сочтешь настоящим быка, настоящим и море!Видно, как смотрит она на берег, покинутый ею,Как она кличет подруг, как волн боится коснуться,Вдруг подступающих к ней, и робко ступни поджимает.Выткала, как у орла в когтях Астерия бьется;Выткала Леду она под крылом лебединым лежащей.Изобразила еще, как, обличьем прикрывшись сатира,Парным Юпитер плодом Никтеиды утробу наполнил;Амфитрионом явясь, как тобой овладел он, Алкмена;Как он Данаю дождем золотым, Асопиду — огнями,Как Деоиду змеей обманул, пастухом — Мнемозину.Изобразила, как ты, о Нептун, в быка превратившись,Деву Эолову взял, как, вид приняв Энипея,Двух Алоидов родил, как баран — обманул Бизальтиду,Кроткая Матерь сама, с золотыми власами из злаков,Знала тебя как коня; змеевласая матерь ПегасаПтицею знала тебя, дельфином знала Меланта;Всем надлежащий им вид придала, и местности тоже.Изображен ею Феб в деревенском обличий; вытканС перьями ястреба он и с гривою льва; показала,Как он, явясь пастухом, обманул Макарееву Иссу;Как Эригону провел виноградом обманчивым ЛиберИ как Сатурн-жеребец — породил кентавра Хирона.Край же ткани ее, каймой окружавшийся узкой,Приукрашали цветы, с плющем сплетенные цепким.И ни Паллада сама не могла опорочить, ни завистьДела ее. Но успех оскорбил белокурую Деву:Изорвала она ткань — обличенье пороков небесных!Бывшим в руках у нее челноком из киторского букаТрижды, четырежды в лоб поразила Арахну. НесчастьяБедная снесть не могла и петлей отважно сдавилаГорло. Но, сжалясь, ее извлекла из веревки Паллада,Молвив: «Живи! Но и впредь — виси, негодяйка! ВозмездьеТо же падет, — чтобы ты беспокоилась и о грядущем, —И на потомство твое, на внуков твоих отдаленных».И, удаляясь, ее окропила Гекатиных зелийСоком, и в этот же миг, обрызганы снадобьем страшным,Волосы слезли ее, исчезли ноздри и уши,Стала мала голова, и сделалось крохотным тело.Нет уже ног, — по бокам топорщатся тонкие ножки;Все остальное — живот. Из него тем не менее тянетНитку Арахна — паук продолжает плести паутину, Лидия в трепете вся. О случившемся слух по фригийскимГрадам идет, и широко молва разливается всюду.Раньше, до свадьбы своей, Ниоба знавала Арахну,В те времена, как жила в меонийском краю и в Сипиле.Не научило ее наказанье землячки АрахныВысшим богам уступать и быть в выраженьях скромнее.Многим гордиться могла. Однако ни мужа искусство,Ни благородная кровь, ни мощность обширного царстваЛюбы так не были ей, — хоть было и это ей любо, —Сколь сыновья с дочерьми. Счастливейшей матерью можноБыло б Ниобу назвать, коль себя не сочла б таковою.Как-то Твресия дочь, владевшая даром прозренья,Манто, по улицам шла и, божественной движима силой,Провозглашала: «Толпой, Исмениды, ступайте, неситеЛадан Латоне скорей и обоим, Латоной рожденным,С благочестивой мольбой! Вплетете в волосы лавры!Ибо Латона сама моими глаголет устами!»Внемлют ей дочери Фив, чело украшают листвоюИ на священный алтарь моленья приносят и ладан.Вот горделиво идет с толпой приближенных Ниоба,Золотом пышно блестя, во фригийские ткани вплетенным, —Даже и в гневе своем прекрасна и, волосы вскинув,Что ниспадали к плечам, величавой своей головою,Остановилась и, всех обведя своим взором надменным, —«Что за безумье? — кричит, — предпочесть понаслышке известных —Зримым воочью богам? Почему алтарями ЛатонуЧтут, а мое божество — без курений? Родитель мой — Тантал,Он же единственным был допущен до трапезы Вышних.Матерь — Плеядам сестра; мне дед Атлант величайший,Что на могучем хребте равновесье небесное держит,Сам Юпитер мне дед. Но им я горжусь и как свекром.Фригии все племена предо мною трепещут; державаКадма под властью моей; возведенная струнами крепостьМужа, с народом ее, — в его и в моем управленье.В доме, куда бы я взор ни направила, всюду встречаюВсяких обилье богатств. К тому же достойна богиниПрелесть лица моего. Семерых дочерей ты причисли,Юношей столько ж, а там и зятьев и невесток не меньше.Так вопрошайте ж, на чем моя утверждается гордость!Не понимаю, как вы порожденную Кеем-титаномСмеете мне предпочесть — Латону, которой для р_о_довДаже великой землей в ничтожном отказано месте.Небо, земля и вода — все вашу отвергло богиню.В мире скиталась, пока над блуждавшей не сжалился Делос:«Странницей ты по земле блуждаешь, я же — по морю», —Остров сказал и приют неустойчивый ей предоставил.Стала там матерью двух: то детей моих часть лишь седьмая!Счастлива я: кто бы стал отрицать? И счастливой останусь.Кто усомнится? Меня обеспечило чад изобилье.Так я могуча, что мне повредить не в силах Фортуна.Если и много возьмет, то более все же оставит.Так я богата, что страх мне уже неизвестен. Представьте,Что из толпы своих чад кого-нибудь я и лишилась;Но, обездолена так, до двоих я не снижусь, — а двое —Вся у Латоны толпа; не почти ли бездетна Латона?Прочь разойдитесь! Алтарь покиньте! С волос поснимайтеЛавры!» Снимают венки, покидают жертвы, не кончив,И — то дозволено им! — небожителей шепотом славят.Возмущена тут богиня была и с высокой вершиныКинфской с речью такой к своим близнецам обратилась:«Вот я, родившая вас, появлением гордая вашим, —Кроме Юноны, других не ниже богиня, — сомненьеВижу, богиня ли я?! Алтари у меня отнимают,Чтимые веки веков, — от вас жду помощи, дети!Это не все еще зло. Танталида к печальному делуБрань добавила: вас поставить осмелилась нижеСобственных чад; и меня — то с нею да будет! — бездетнойСмела назвать, — ведь язык у нее от отца негодяя!»Намеревалась мольбы тут добавить Латона, но молвилФеб: «Перестань говорить! замедляешь ты жалобой кару»,То же и Феба рекла, и, быстро по воздуху спрянув,Кадмова града они, под облаком скрыты, достигли.Гладкое было у стен широкое поле. ВсечасноКони топтали его Колесницы во множестве также.Твердых удары копыт размягчали на поприще почву.Вот из могучих сынов Амфиона иные садятсяНа горделивых коней, чьи спины алеют багрянцемТирским, и в руки берут отягченные златом поводья.Вот между ними Исмен, — что первой матери мукойНекогда был, — меж тем, как он правит по кругу привычнымБегом коня своего и смиряет вспененную морду, —«Горе мне!» — вскрикнул: уже впилась стрела в серединуГруди его, и, рукой умирающей повод покинув,Сник постепенно Исмен с плеча лошадиного на бок.Рядом с ним ехавший, стрел услыхав бряцанье в колчане,Вмиг натянул поводья Сипил, — так кормчий пред бурей,Тучу завидя, спешит; наставляет полотна, бессильноСвисшие, чтобы поймать малейшие воздуха струи.Вмиг натянул… но едва натянул он поводья, настигнутБыл неминучей стрелой; трепеща, она сзади вонзиласьВ шею ему, и торчит наконечник железный из горла.Сам он, как был, наклонясь через шею крутую и гриву,Наземь скатился, и кровь запятнала горячая землю.Вот и несчастный Федим, и, названный именем деда,Тантал, обычный свой труд завершив и тело натершиМаслом, вступили в борьбу, — подходящее юности дело.И уж сплетались они, борясь друг с другом, грудь с грудью,Тесным узлом; как вдруг, с натянутой пущена жилы,Братьев пронзила стрела сплетенными, так, как стояли.И застонали зараз и зараз согбенные мукойНаземь сложили тела; зараз и последние взорыВскинули, лежа уже, и вместе дух испустили.То увидал Алфенор; и, до крови в грудь ударяя,К ним поспешает, — обняв, их к жизни вернуть, охладевших.Но упадает и сам при свершении долга: ДелиецВ грудь глубоко его смертоносным пронзает железом.А как стрелу извлекли, на конце крючковатом досталиЛегкого часть, а душа излетела с кровавой струею.Отрок меж тем Дамасйхтон двойной был раною ранен,А не одной. Удар под самой икрою пришелсяВ месте, где мягким узлом под коленом сплетаются жилы.Но, между тем как стрелу он пытался смертельную вырвать,В горло вторая ему вонзилась по самые перья.Вытолкнул крови напор стрелу, и кверху из раныПрянула и, далеко полетев, прорезала воздух.Илионей, оставшись один, напрасно с мольбоюРуки меж тем воздевал: «О боги, о все без различья!» —Молвил, не зная о том, что молиться не всем надлежало, —«Сжальтесь!» — и тронут был Феб-луконосец, хотя невозможноБыло стрелу возвратить. Погиб он, однако, от раныЛегкой: в сердце его стрела не глубоко вонзилась.Слух о беде, и народная скорбь, и домашних рыданьяВскоре уверили мать в нежданно постигшем крушенье,И удивляться смогла и гневаться, как же дерзнулиБоги такое свершить — что столь права их велики!Вот и отец Амфион, грудь острым железом пронзивши,Умер, горе свое одновременно с жизнью окончив.О, как Ниоба теперь отличалась от прежней Ниобы,Что от Латониных жертв недавно народ отвращалаИли когда среди города шла, выступая надменно,Всем на зависть своим! А теперь ее враг пожалел бы.К хладным припала телам; без порядка она расточалаВсем семерым сыновьям на прощанье свои поцелуи.К небу от них подняла посиневшие руки и молвит:«Горем питайся и гнев насыщай слезами моими.Зверское сердце насыть! И меня на семи погребеньяхМертвой несут. Победив, торжествуй надо мною, врагиня!Но почему — победив? У несчастной больше осталось,Чем у счастливой тебя. Семерых схоронив — побеждаю».Молвила, но уж звенит тетива на натянутом луке:Кроме Ниобы одной, окружающих всех устрашила.Та же от горя смела. Стояли в одеждах печалиОколо братских одров распустившие волосы сестры,Вот из толпы их одна, стрелу извлекая из тела,К брату своим побледневшим лицом, умирая, склонилась.Вот, несчастливицу мать пытаясь утешить, другаяСмолкла внезапно и смерть приняла от невидимой раны,Губы тогда лишь сомкнув, когда испустила дыханье.Эта, пытаясь спастись, вдруг падает; та умирает,Пав на сестру; та бежит, а эта стоит и трепещет.Смерть шестерых отняла, — от разных погибли ранений,Лишь оставалась одна: и мать, ее всем своим телом,Всею одеждой прикрыв, — «Одну лишь оставь мне, меньшую!Только меньшую из всех прошу! — восклицает. — Одну лишь!»Молит она: а уж та, о ком она молит, — погибла…Сирой сидит, между тел сыновей, дочерей и супруга,Оцепенев от бед. Волос не шевелит ей ветер,Нет ни кровинки в щеках; на лице ее скорбном недвижноОчи стоят; ничего не осталось в Ниобе живого.Вот у нее и язык с отвердевшим смерзается небом;Вот уже в мышцах ее к напряженью пропала способность.Шея не гнется уже, не в силах двинуться руки,Ноги не могут ступить, и нутро ее все каменеет.Плачет, однако, и вот, окутана вихрем могучим,Унесена в свой отеческий край. На горной вершинеПлачет: поныне еще источаются мрамором слезы. Тут устрашаются все очевидностью божьего гнева, —Жены, равно и мужи; и все почитают, щедрееЖертвы неся на алтарь разрешившейся двойней богини.И, как всегда, о былом вспоминают в связи с настоящим.Молвил один: «Полей плодородных ликийских насельцыТоже, Латону презрев, не остались когда-то без кары.Мало известно о том, — они были незнатные люди, —Но удивительно все ж. Я озеро видел и место,Чудом известное тем. Меня мой отец престарелый, —Сам уж ходить он не мог, — послал отвести туда стадоЛучших отборных коров, в провожатые дав мне ликийца,Местного жителя. С ним выбираем мы пастбище вместе;Видим меж тем: посреди озерка, почерневший от угляЖертв, выступает алтарь, тростником окруженный дрожащим,Стал и шепотом: «Будь ко мне благосклонна!» — промолвилМой провожатый, и я: «Будь ко мне благосклонна!» — промолвил.Спрашивал я между тем, чей жертвенник — Фавна, наяд ли,Местного ль бога, — и вот что тамошний передал житель:«Юноша, этот алтарь — не горного бога обитель.Жертвенник той посвящен, которой царица супругаВсе заказала моря; лишь Делос блуждающий принялСтранницу, — в те времена сам плавал он, остров подвижный,Там-то Латона легла под Палладиным древом и пальмойИ породила на свет неугодную мачехе двойню.И побежала опять от Юноны родильница, молвят,К груди прижавши, детей — бессмертных чету! — уносила.В Ликию вскоре придя, — где явилась Химера, — под тяжкимЗноем, палившим поля, трудом утомленная долгим,Солнцем сожженная, пить захотела беглянка-богиня, —Жадно меж тем молоко из грудей сосали младенцы.Вдруг озерко с необильной водой в глубине увидалаДола; жители сел ветвистую там добывалиВербу и гибкий тростник с любезной болотам осокой.Вот подошла и, колена согнув, опустилась ЛатонаНаземь, стремясь почерпнуть студеной струи и напиться.Сельский народ не велит. К ним так обратилась богиня:«Как же воды не давать? Достояние общее — воды.В собственность воздух не дан никому от природы, ни солнце,Ни водяные струи; у народного я достоянья!Все же дать мне воды на коленях прошу; не пришла яЭтой водой омывать свое истомленное тело, —Только напиться хочу. Нет влаги в устах говорящей,И пересохла гортань, в ней голос насилу проходит.Нектаром будет глбток мне воды; я уверена, жизнь онМне возвратит: озерной струей вы мне жизнь даровали б.Вы пожалейте и их, которые тянут ручонкиС груди моей!» И как раз тянулись ручонками дети.Тронуть кого б не могли богинины кроткие речи?Все же молящей они запрещать продолжают, к тому же —Ежели прочь не уйдет — угрожают, ругаясь вдобавок.Мало того: ногами они и руками взмутилиОзеро, с самого дна они подняли тину, нарочноВ воду туда и сюда с намереньем прыгая злостным.Жажду гнев одолел: дочь Кея теперь уж не молитИх, недостойных, и слов, для богини чрезмерно смиренных,Не повторяет уже. Вот, к звездам руки подъемля,Молвит: «Будете жить вы вечно в озере этом!»Воля богини сбылась; им нравится быть под водою,То в глубину озерка всем телом своим погружаться,То выступать головой; то по водной поверхности плавать,Или сидеть иногда на прибрежий озера, илиВ омут студеный нырять. Доныне они упражняютВ брани свой гнусный язык и, всякую совесть откинув,Хоть и сидят под водой, и там все тщатся злословить.Хриплым голос их стал: надувается вспухшая шея;Сроду широкие рты от брани еще растянулись;Головы с телом слились, а шея как будто исчезла;Спинка у них зелена, а живот — часть главная — белый.В тинистом омуте, — род новоявленный, — скачут лягушки!» Только один рассказал, как ликийского племени людиЖизнь скончали, другой о Сатире припомнил, который,Сыном Латоны в игре побежден на Палладиной флейте,Был им наказан. «За что с меня ты меня же сдираешь?» —Молвит. «Эх, правда, — кричит, — не стоило с флейтою знаться!»Так он взывал, но уж с рук и с плеч его содрана кожа.Раною стал он сплошной. Кровь льется по телу струями,Мышцы открыты, видны; без всяких покровов трепещутЖилы, биясь; сосчитать нутряные все части возможно,И обнажились в груди перепонок прозрачные пленки.Пролили слезы о нем деревенские жители, фавны —Боги лесов, — и Олимп, знаменитый уже, и сатиры-Братья, и нимфы, и все, кто тогда по соседним нагорьямПас рудоносных овец иль скотины стада круторогой,Залили вовсе его, а земля, увлажненная слезыТотчас в себя вобрала и впитала в глубинные жилы;В воды потом превратив, на вольный их вывела воздух.Вот он, в крутых берегах устремляясь к жадному морю,Марсия имя хранит, из фригийских потоков светлейший. После рассказов таких народ возвращается сноваК только что бывшему; все об Амфионе плачут и детях.Все негодуют на мать. По преданью, один лишь оплакалПелоп ее, — и на левом плече, когда он одеждыС груди в печали совлек, слоновая кость показалась.С правым плечом при рожденье оно одинаково былоЦветом, из плоти, как то; но руками отцовскими членыБыли разрублены; вновь, говорят, их составили боги.Все их нашли, и лишь там, где сходится с краем ключицыШея, была пустота; взамен нехватающей частиВставили кость; и опять оказался в целости Пелоп. Знатные люди — родня — собираются; ближние градыДали своим порученье царям — с утешеньем явиться, —Аргос и Спарта, а там Пелопидов столица — Микены,И Калидон, до тех пор еще гневной Диане противный,Медью богатый Коринф, плодородный предел — Орхомены,Патры и град небольшой — Клеоны с Мессеною гордой,Пилос Нелеев; в те дни не Питфеево царство — Трезены,Много других городов, двум_о_рским замкнутых Истмом,И в стороне от него, обращенных к двуморскому Истму.Кто бы поверил тому? Вы одни не явились, Афины!Долг помешала свершить им война: подвезенные с моряВарваров диких войска мопсопийским стенам угрожали.Царь фракийский Терей с приведенным на помощь отрядомИх разгромил и победой обрел себе славное имя.С ним, изобильным землей, и богатством, и силой живою,Происходящим к тому ж от Градива, тогда породнилсяЦарь Пандион, ему Прокну отдав; но ни брачной Юноны,Ни Гименея, увы, не видали у ложа, ни Граций.Нет, Эвмениды для них погребальное пламя держали,Нет, Эвмениды постель постилали для них, и, зловеща,К кровле припала сова и над брачным сидела покоем.Через ту птицу Терей и Прокна супругами стали,Через ту птицу — отцом и матерью. Их поздравлялаФракия, да и они воссылали богам благодарность.В дни же, когда отдана была дочь Пандиона владыкеСлавному и родился сын _И_тис — объявлен был праздник.Не угадать, что на пользу пойдет! И год уже пятыйВ вечной смене Титан довел до осеннего срока.К мужу ласкаясь, тогда промолвила Прокна: «О, еслиТолько мила я тебе, отпусти повидаться с сестроюИль пусть приедет сестра! Что скоро домой возвратится,Тестю в том слово ты дай, — мне ценным будет подарком,Ежели дашь мне сестру повидать». Он дает повеленьеВ море спустить корабли, с парусами и веслами, в гаваньКекропа входит Терей, к берегам уж причалил Пирея.Вот повстречались они, и тесть ему правой рукоюПравую жмет; при знаках благих вступают в беседу.Стал излагать он прибытия цель, порученье супруги,Он обещанье дает, что гостья воротится скоро.Вот Филомела вошла, блистая роскошным нарядом,Больше блистая красой. Обычно мы слышим: такиеВ чаще глубоких лесов наяды с дриадами ходят,Если им только придать подобный убор и одежды.И загорелся Терей, увидевши деву, пылает, —Словно бы кто подложил огня под седые колосьяИли же лист подпалил и сено сухое в сеннице.Дева прекрасна лицом. Но царя прирожденная мучитПохоть; в тех областях население склонно к Венере.Он сладострастьем горит, и ему и народу присущим.Страстно стремится Терей подкупить попеченье служанок,Верность кормилицы; он прельстить дорогими дарамиХочет ее самое, хоть целым пожертвовать царством,Силой похитить ее и отстаивать после войною.Кажется, нет ничего, на что бы захваченный страстьюЦарь не решился. В груди сдержать он не может пыланья.Медлить уж нет ему сил, возвращается жадной он речьюК Прокниным просьбам, меж тем о своих лишь печется желаньях, —Красноречивым он стал от любви, когда неотступноБольше, чем должно, просил, повторяя: так Прокна желает!Даже и плакал порой, — так будто б она поручала!Вышние боги, увы, — как много в груди человекаТьмы беспросветной! Терей, трудясь над своим злодеяньем,Все же как честный почтен и хвалим за свое преступленье.Хочет того ж Филомела сама и, отцовские плечиНежно руками обняв, поехать с сестрой повидатьсяСчастьем молит своим, но себе не на счастие молит!Смотрит Терей на нее и заране в объятьях сжимает.Видя лобзанья ее и руки вокруг шеи отцовой, —Все как огонь смоляной, как пищу для страсти безумнойВоспринимает; едва родителя дева обнимет,Хочет родителем быть, — и тогда он честнее не стал бы!Просьбой двойной был отец побежден. Довольна девица,Бедная, благодарит, не зная о том, что обоимРадостный ныне успех погибелен будет, — обоим!Фебу немного трудов еще оставалось, и кониСтали уже попирать пространство наклонного неба.Царские яства на стол и Вакхову в золоте влагуСтавят; мирному сну предают утомленное тело.Царь одризийский меж тем, хоть она удалилась, пылаетК ней; представляет себе и лицо, и движенья, и руки,Воображает и то, что не видел, — во власти желанийСам свой питает огонь, отгоняя волненьем дремоту.День наступил; и, пожав отъезжавшего зятя десницу,Девушку царь Пандион поручает ему со слезами.«Дочь свою, зять дорогой, — побуждаем благою причиной,Раз таково дочерей и твое, о Терей, пожеланье, —Ныне тебе отдаю. И верностью, и материнскойГрудью молю, и богами: о ней позаботься с любовьюОтчей и мне возврати усладу моей беспокойнойСтарости в срок: для меня — промедление всякое длинно;Ты поскорей и сама, — довольно с Прокной разлуки! —Если ты сердцем добра, ко мне возвратись, Филомела!»Так поручал он ее и дочь целовал на прощанье,И порученьям вослед обильные капали слезы.Верности брал с них залог: потребовал правые руки,Соединил их, просил его дочери дальней и внукуОтчий привет передать и сказать, что крепко их помнит.Еле последнее смог он «прости» промолвить, со словомВсхлипы смешавши, боясь души своей темных предчувствий.Лишь Филомела взошла на корабль расписной, и от веселМоре в движенье пришло, и земли отодвинулся берег,Крикнул Терей: «Победил! со мною желанная едет!»В сердце ликует, уже наслажденья не может дождатьсяВарвар, взоров своих с Филомелы на миг не спускает:Так похититель орел, Юпитера птица, уносит,В согнутых лапах держа, в гнездо свое горное — зайца;Пленник не может бежать, — добычей любуется хищник.Вот и закончился путь; суда утомленные сноваНа побережье своем. Но царь вдруг дочь ПандионаВ хлев высокий влечет, затененный лесом дремучим.Там, устрашенную всем, дрожащую бледную деву,В горьких слезах о сестре вопрошавшую, запер и тут же,Ей злодеянье раскрыв, — одну и невинную, — силойОдолевает ее, родителя звавшую тщетно,Звавшую тщетно сестру и великих богов особливо.Дева дрожит, как овца, что, из пасти волка седогоВырвана, в страхе еще и себя безопасной не чует.Иль как голубка, своей увлажнившая перышки кровью,Жадных страшится когтей, в которых недавно висела.Только очнулась, — и рвать разметенные волосы стала;Точно над мертвым, она себе руки ломала со стоном;Длани к нему протянув, — «О варвар, в деяньях жестокий!О бессердечный! Тебя, — говорит, — ни отца порученья,Ни доброта его слез, ни чувство к сестре, ни девичьяДаже невинность моя не смягчили, ни брака законы!Все ты нарушил. Сестры я отныне соперницей стала,Ты же — обеим супруг. Не заслужена мной эта мука.Что ты не вырвал души у меня, чтоб тебе, вероломный,Злоумышленье свершить? Что меня не убил до ужасныхНаших соитий? Тогда была б моя тень не повинна.Все ж, если Вышние зрят, что сталось, коль что-нибудь значатЧтимые боги и все не погибло со мною, заплатишьКарой когда-нибудь мне! Сама я, стыдливость откинув,Дело твое оглашу: о, только нашлась бы возможность!В толпы народа пойду; и, даже в лесах запертая,Речью наполню леса, пробужу сочувствие в скалах!То да услышит Эфир и бог, коль есть он в Эфире!»Тут от подобных речей возбудился в жестоком владыкеГнев, и не меньше был страх. Двойной побуждаем причиной,Высвобождает он меч из висящих у пояса ножен.Волосы девы схватив, загнув ев за спину руки,Узы заставил терпеть. Филомела подставила горло, —Только увидела меч, на кончину надеяться стала.Но исступленный язык, напрасно отца призывавший,Тщившийся что-то сказать, насильник, стиснув щипцами,Зверски отрезал мечом. Языка лишь остаток трепещет,Сам же он черной земле продолжает шептать свои песни.Как извивается хвост у змеи перерубленной — бьетсяИ умирая, следов госпожи своей ищет напрасно.Страшное дело свершив, говорят, — не решишься поверить! —Долго еще припадал в сладострастье к истерзанной плоти.Силы достало ему после этого к Прокне вернуться, —Та же, увидев его, о сестре вопрошала. Но стоныЛживые он издает и сестры измышляет кончину.Было нельзя не поверить слезам. И Прокна срываетС плеч свой блестящий наряд с золотою широкой каймою.Черное платье она надевает, пустую гробницуСтавит и, мнимой душе вознося искупления жертву,Плачет о смерти сестры, не такого бы плача достойной.Год завершая, уж бог двенадцать знаков объехал.Но Филомеле как быть? Побегу препятствует стража.Стены стоят высоки, из крепкого строены камня.О злодеянье немым не промолвить устам. Но у горяВыдумки много, всегда находчивость в бедах приходит.Вот по-дикарски она повесила ткани основуИ в белоснежную ткань пурпурные нити воткала, —О преступленье донос. Доткав, одному человекуПередала и без слов отнести госпоже попросила.Этот же Прокне отнес, не узнав, что таит порученье.Вот полотно развернула жена государя-злодея,И Филомелы сестра прочитала злосчастную повесть,И — удивительно все ж! — смолчала. Скована больюРечь, языку негодующих слов недостало для жалоб.Плакать себе не дает; безбожное с благочестивымПеремешав, целиком погружается в умысел мести.Время настало, когда тригодичные таинства ВакхаСлавят ситонки толпой; и ночь-: соучастница таинств:Ночью Родопа звучит бряцанием меди звенящей.Ночью покинула дом свой царица, готовится богуЧесть по обряду воздать; при ней — орудья радений.На голове — виноград, свисает с левого бокаШкура оленья, к плечу прислоняется тирс легковесный.Вот устремилась в леса, толпой окруженная женщин,Страшная Прокна с душой, исступленными муками полной, —Будто твоими, о Вакх! Сквозь чащу достигла до хлева,И, завывая, вопит «эвоэ!», врывается в двери,И похищает сестру; похищенной, Вакховы знакиЕй надевает, лицо плющом ей закрыла зеленымИ, изумленную, внутрь дворца своего увлекает.Лишь поняла Филомела, что в дом нечестивый вступила,Бедную ужас объял, и страшно лицо побледнело.Прокна же, место найдя, снимает служения знакиИ злополучной сестры застыдившийся лик открывает.Хочет в объятиях сжать. Но поднять Филомела не смеетВзора навстречу, в себе соперницу сестрину видя.Лик опустила к земле и, призвав во свидетели Вышних,Клятву хотела принесть, что насилье виною позора,Но лишь рука у нее, — нет голоса. И запылалаПрокна, и гнева в себе уж не в силах сдержать. ПорицаяСлезы сестры, говорит: «Не слезами тут действовать надо,Нужен тут меч, иль иное найдем, что меча посильнее.Видишь, сама я на все преступленья готова, родная!Факелы я разожгу, дворец запалю государев,В самое пламя, в пожар искусника брошу Терея,Я и язык, и глаза, и члены, какими он отнялСтыд у тебя, мечом иссеку, и преступную душуТысячью ран изгоню! Я великое сделать готова, —И лишь в сомнении — что?» Пока она так говорила,Итис к матери льнул — и ее надоумил, что можетСделать она. Глядит та взором суровым и молвит:«Как ты похож на отца!» И уже не прибавив ни слова,Черное дело вершит, молчаливой сжигаема злобой.Но лишь приблизился сын, едва обратился с приветомК матери, шею ее ручонками только нагнул он,Стал лишь ее целовать и к ней по-ребячьи ласкаться,Все же растрогалась мать, и гнев перебитый прервался,И поневоле глаза увлажнились у Прокны слезами.Но, лишь почуяв, что дух от прилившего чувства слабеет,Снова от сына она на сестру свой взор переводит.И на обоих смотря очередно: «О, тронет ли ласкойОн, — говорит, — коль она молчит, языка не имея?«Мать» — называет меня, но ты назовешь ли «сестрою»?В браке с супругом каким, посмотри ты, дочь Пандиона!Ты унижаешь свой род: преступленье — быть доброй к Терею!»Миг — и сына влечет, как гигантская тащит тигрицаНежный оленихи плод и в темные чащи уносит.В доме высоком найдя отдаленное место, — меж тем какРучки протягивал он и, уже свою гибель предвидя, —«Мама! Мама!» — кричал и хватал материнскую шею, —Прокна ударом меча поразила младенца под ребра,Не отвратив и лица. Для него хоть достаточно былоРаны одной, — Филомела мечом ему горло вспорола.Члены, живые еще, где души сохранялась толика,Режут они. Вот часть в котлах закипает, другаяНа вертелах уж шипит: и в сгустках крови покои.Вот к какому столу жена пригласила Терея!И, сочинив, что таков обряд ее родины, в коемМуж лишь участник один, удалила рабов и придворных,Сам же Терей, высоко восседая на дедовском кресле,Ест с удовольствием, сам свою плоть набивая в утробу.Ночь души такова, что, — «Пошлите за Итисом!» — молвит,Доле не в силах скрывать ликованья жестокого Прокна, —Вестницей жаждет она объявиться своей же утраты, —«То, что зовешь ты, внутри у тебя!» — говорит. ОгляделсяЦарь, вопрошает, где он. Вновь кличет и вновь вопрошает.Но, как была, — волоса разметав, — при безумном убийстве,Вдруг Филомела внеслась и кровавую голову сынаКинула зятю в лицо: вовек она так не хотелаЗаговорить и раскрыть ликованье достойною речью!И отодвинул свой стол с ужасающим криком фракиец.И змеевласых сестер зовет из стигийского дола.Он из наполненных недр — о, ежели мог бы он! — тщитсяВыгнать ужасную снедь, там скрытое мясо, и плачет,И называет себя злополучной сына могилой!Меч обнажив, он преследовать стал дочерей Пандиона.Но Кекропиды меж тем как будто на крыльях повисли.Вправду — крылаты они! Одна устремляется в рощи,В дом другая, — под кров. И поныне знаки убийстваС грудки не стерлись ее: отмечены перышки кровью.Он же и в скорби своей, и в жажде возмездия быстройПтицею стал, у которой стоит гребешок на макушке,Клюв же, чрезмерной длины, торчит как длинное древко;Птицы названье — удод. Он выглядит вооруженным. Это несчастье, не дав Пандиону познать долголетье,Раньше срока свело несчастливца к аидовым теням.Принял тогда Эрехтей управленье делами и скипетр.И неизвестно, — славней справедливостью был он иль войском.Он четырех породил сыновей и столько же родаЖенского; были из них две дочери равны красою.Кефал Эолов, тебя, о Прокрида, назвавши супругой,Счастье узнал. А Борею — Терей и фракийцы мешали;Бог был долго лишен любезной ему Орифйи,Просьбам пока предпочесть не желал применение силы.Но, как ни в чем не успел, надеясь на мягкость, в ужасныйГнев пришел, что и так чрезмерно свойствен Борею.«И поделом! — он сказал, — для чего отложил я оружье,Ярость и силы свои, и гнев и лихие угрозы,К просьбам прибег для чего, когда не пристали мне просьбы?!Сила под стать мне. Гоню облака я унылые — силой,Силой колеблю моря и кручу узловатые дубы,И укрепляю снега, и градом поля побиваю.Тот же я, если своих настигну братьев под небом, —Ибо там поприще мне, — с таким побораю усильем,Что небеса до глубин от наших грохочут сраженийИ грозовые огни из туч исторгаются полых.Тот же, когда я вношусь в подземные узкие щели,В ярости спину свою под своды пещер подставляю,Мир весь земной и Аид тревожу великим трясеньем.Вот чем должен я был домогаться невесты и тестя,Не умоляя, склонять, но заставить силком Эрехтея!»Так сказал — нет, пуще того! — Борей и раскинулМощные крылья свои, и их леденящие взмахиЗемлю овеяли всю, взбушевалось пространное море.Вот, по вершинам влача покрывало из пыли, метет онПочву; мраком покрыт, приведенную в ужас и трепет,Темными крыльями он Орифию свою обнимает.Так он летел, и сильней от движенья огонь разгорался.И лишь тогда задержал он ристанья воздушного вожжи,Как до твердынь, где киконы живут, долетел похититель.Стала актеянка там ледяного владыки супругой.Стала и матерью двух, — разродилась она близнецами.Всем они выдались в мать, от отца унаследовав крылья.Все же у них, говорят, не с рождения крылья явились:Но до тех пор, как у них не росло бороды рыжеватой,Братья Калаид и Зет оставались бесперыми вовсе,После же оба плеча, как бывает у птиц, охватилиМальчикам крылья, — тогда и щеки у них зарыжели.А как года утекли и сменилось юностью детство,Оба, к минийцам примкнув, за руном, что сияло лучисто,В путь устремились они на судах по безвестному морю. КНИГА СЕДЬМАЯ Море минийцы уже кораблем пагасейским браздили,Скудную старость свою влачащий в темени вечной,Встречен был ими Финей, и младые сыны АквилонаПтиц-полудев от лица злополучного старца прогнали.Вынесли много они, предводимые славным Ясоном,Быстрого Фасиса волн иловатых доколь не достигли.Вот явились к царю и руно им Фриксово выдатьТребуют, множеством дел превеликих ему похваляясь;Ээтиада меж тем могучим огнем загореласьПосле упорной борьбы, когда одолеть уж рассудкомСтрасти своей не могла, — «Ты борешься тщетно, Медея, —Молвит, — не знаю какой, но препятствует бог, и едва лиЭто не тот, — или сходственный с ним, — что любовью зовется.Что же наказы отца мне кажутся слишком суровы?Да и суровы они! Что боюсь, не погиб бы пришелец,Мельком лишь виденный мной? Где столь сильной причина боязни?Вырви из груди своей, несчастная, ежели сможешь,Этот огонь! О, если б могла, я разумней была бы!Но против воли гнетет меня новая сила. ЖелаюЯ одного, но другое твердит мне мой разум. БлагоеВижу, хвалю, но к дурному влекусь. Что пылаешь ты к гостю.Царская дочь, устремясь к чужедальнему ложу? И отчийКрай тебе милого даст! А он умрет ли иль будетЖив — то во власти богов. О, лишь бы он жил! Ведь об этомМожно молить, не любя. А деяния малы ль Ясона?Тронуть кого бы не мог — бездушного разве! — ЯсоновВозраст, и доблесть, и род? И даже без этого, кто жеНе был бы тронут лицом? Вот и тронуто им мое сердце.Помощь ему не подам, — и быков он спалится дыханьем;Вступит с врагами он в бой, из его же взошедшими сева,Или добычею дан ненасытному будет дракону.Если я это стерплю, признаю тогда, что тигрицейЯ рождена, что ношу железо в сердце и камни!Но почему не гляжу на погибель его, наблюденьемНе оскверняю глаза? Что быков на него не направлю,И порожденных землей дикарей, и бессонного змея?..Боги пусть благо свершат. Не просить мне должно, однако, —Действовать надо! Но как предам я царство отцово?А неизвестный пришелец, которому помощь подам я,Мною спасен, без меня свой парус распустит по ветру,Чтобы стать мужем другой и на муки оставить Медею?Пусть, коль это свершит, — предпочесть мне сможет другую, —Неблагодарный умрет! Но лицо у него не такое,И таковы благородство души и наружности прелесть,Что не пугает меня ни обман, ни забвенье услуги.Пусть поклянется вперед! Договора в свидетели ВышнихЯ призову. Что страшиться тебе? Поспешай, промедленьяВсе отложи! И себе навсегда ты обяжешь Ясона,Он съединится с тобой при торжественных светочах; будутЖенщины славить тебя за добро в городах пеласгийских!Что же я — брата, сестру, и отца, н богов своих брошу?Землю родную свою, унесенная по морю ветром?Правда, сердит мой отец, и родина, правда, сурова,Брат — младенец, сестры совпадают с моими желанья.:Бог величайший во мне! Я меньше на родине брошу,Чем обрету: почтут меня спасшей ахейскую юность.Лучше узнаю я край, города, о которых доходитСлава и в этот предел, обычай тех стран и искусства.Станет супругом моим Эсонид, — а его не сменилаЯ ни на что, чем богата земля, — и счастлива буду,Милостью Вечных горда, и звезд коснусь головою.Пусть, как слышала я, там сходятся будто бы горыПосередине воды, где, с судами враждуя, ХарибдаХлябь то вберет, то отдаст; опоясана злобными псами,Из сицилийских глубин пусть лает жадная Скилла!Нет, Ясона обняв, прижимаясь к возлюбленной груди,В дали морские помчусь. С ним рядом бояться не буду.Если ж чего забоюсь, — забоюсь лишь за милого мужа.Брак не задумала ль ты, не словами ль красивыми хочешьГрех свой, Медея, прикрыть? Погляди, пред каким злодеяньемТы очутилась? Пока еще можешь, беги преступленья!» —Молвила так. И тотчас справедливость, почтенье, стыдливостьВзору предстали ее, — бежал Купидон побежденный.К древним Медея пошла алтарям Персеиды Гекаты,Что в потаенном лесу были скрыты, в дубраве тенистой.Овладевает собой; отверженный пыл усмирился.Но увидала его, — и потухшее вспыхнуло пламя,Щеки зарделись опять, лицо ее все загорелось.Как — если ветер подул — им питается малая искра,Что, незаметна, еще под тлеющим пеплом таилась,Снова растет и опять, расшевелена, мощь обретает,Так и затихшая страсть, что, казалось, уже ослабела, —Лишь появился Ясон, от его красоты разгорелась.И приключилось как раз, что еще был красивей собоюСын Эсонов в тот день: извинил бы влюбленную каждый!Смотрит, и будто его увидала впервые, не сводитОстановившихся глаз и в безумии мнит, что не смертныйПеред очами ее, от него оторваться не в силах.Но лишь в беседу вступил и за правую взял ее рукуГость и о помощи стал просить ее голосом тихим,Мужем ей стать обещал, — сказала она со слезами:«Вижу, что делаю, — нет, меня не незнание правдыВводит в обман, но любовь. Тебя я спасу своим даром,Ты же — спасенный — клянись!» И святыней богини триликой,Темной дубравою той, где ее божество почиталось,Вечно всезрящим отцом своего нареченного тестя,Благополучьем своим и деяньями всеми клянется.Верила дева — тотчас получил он волшебные травы;Как применить их, узнал и довольный домой возвратился.Нового утра заря согнала лучезарные звезды,Стал собираться парод на священное Марсово поле;Вот уж стоят по холмам. В середине сам царь восседаетВ пурпуре, скипетром он из кости слоновой отличен.Вот вылетает уже из ноздрей адамантовых пламяУ меднопогих быков, — и, дыхом их тронуты, травыТлеют. Как слышится шум из полного пламени горнаИль в печи земляной раскаленные пышут каменьяЯрким огнем, если их водяные обрызгают капли, —Так же и грудь их шумит, где клубится стесненное пламя,И огневая гортань. Но навстречу идет им ЭсоновСын. Обратили они в лицо подходившего храброСтрашные морды свои и рога с острием из железа;Пыльную землю разят раздвоенным копытом и местностьВсю наполняют вокруг мычаньем своим дымоносным.Ужас минийцев сковал. Ясон же подходит, не чуяДыха палящего, — вот какова чародейная сила! —Смело он правой рукой подгрудки отвисшие треплетИ, подведя под ярмо, заставляет быков тяжеленныйПлуг волочить и взрезать непривычную землю железом.Колхи — диву дались. А минийцы кричат, возбуждаяХрабрость его. Тут Ясон достает из медного шлемаЗубы дракона и их рассевает по вспаханной ниве.Почва мягчит семена, напоенные ядом могучим, —Зубы растут, и из них небывалые люди выходят.Как принимает дитя человеческий образ во чревеМатери и в глубине из частей свой состав образуетИ на всеобщий простор не выходит, пока не созреет, —Так, лишь когда развился в утробе беременной почвыОбраз людей из семян, — показались из нивы чреватой.Но удивительней то, что уже потрясали оружьем!Лишь увидали, что те свои заостренные копьяПриготовляют уже в гемонийского юношу кинуть,В страхе поникли зараз головою и духом пеласги.Тут устрашилась и та, кем юноша был безопасен,Видя, как вдруг на него столь много врагов ополчилось,Стала бледна, холодна, без кровинки в лице опустиласьИ, чтобы силы у трав достаточно было, в подмогуШепчет заклятий слова и к тайной взывает науке.Камень тяжелый меж тем бросает он в их середину, —Бой отвратив от себя, меж собой заставляет их биться.Гибнут, друг друга разя, землей порожденные братья,Междуусобным мечом сражены. Веселятся ахейцыИ, победителя сжав, теснят его в жадных объятьях.Сжать в объятьях его ты, варварка, тоже хотела, —Стыд лишь помехой тебе. Иначе его обняла бы!Да удержало тебя попеченье об имени добром.Молча — дозволено то! — веселишься душой, превозносишьЧары заклятий своих и богов, создающих заклятья.Но оставалось еще усыпить бессонного змея.С гребнем, о трех языках, с искривленными был он зубами,Страх нагоняющий страж, золотого блюститель барана.Только его окропил он травами с соком летейским,Трижды слова произнес, что сладостный сон нагоняют,Что бушеванье морей усмиряют и бурные реки, —Сон к бессонным очам подошел, и герой пеласгийскийЗолотом тем завладел. Доволен добычей, с собоюОн и другую увез, — виновницу первой, — и вскореВ порт Иолкский вошел победителем с юной супругой.Ради возврата сынов, отцы-старики с матерямиВ дар приношенья несут; растоплено пламенем жарким,Сало стекает, и бык молодой с золотыми рогамиВ жертву богам принесен. Лишь Эсон не участник веселья,Близкий к кончине уже, от лет своих долгих усталый.Молвит тогда Эсонид: «О супруга, кому я обязанПодлинно счастьем своим! Хоть ты мне и все даровала,Благодеянья твои хоть уже превзошли вероятье, —Если возможно, — но что для чар невозможно волшебных? —Часть годов у меня отними и отцу передай их».Слез не сдержала она, сыновним тронута чувством,Вспомнила чувства свои, отца, что ею покинут.Сердца, однако, она не раскрыла и молвила: «Муж мой,Что за нечестье твои осквернило уста? Как могу яПереписать часть жизни твоей на другого? ГекатыСоизволенья не чай, не должного просишь. ОднакоБольше, чем ты попросил, подарить, о Ясон, попытаюсь.Свекра длительный век обновить я попробую, вовсеЛет не отняв у тебя, — троеликая лишь бы богиняМне помогла и к моим чрезвычайным склонилась деяньям!»Трех не хватало ночей, чтоб рога у луны съединилисьИ завершили бы круг. Но лишь полной она засияла,Только на землю взирать начала округлившимся ликом,Вышла Медея, одна, в распоясанном платье, босая,Пышные волосы вдоль по плечам распустив без убора.Шагом неверным, в немом молчании ночи глубокой,Без провожатых идет. И люди, и звери, и птицыПолный вкушают покой. Не шепчет кустарник, недвижим;Леса безмолвна листва, туманный безмолвствует воздух.Звезды мерцают одни. И она простерла к ним руки,Трижды назад обернулась, воды зачерпнула в потокеИ омочила власы и трижды уста разрешилаВоем; потом, опершись коленом о твердую землю,Молвила: «Ночь! Наперсница тайн, что луной золотоюСвету преемствуешь дня! Вы, звезды! Геката с главоюТроичной, ты, что ко мне сообщницей дела нисходишьМне помогать! Искусство волшбы и заклятия магов!Ты, о Земля, что магам даешь трав знанье могучих,Воздух и ветры, и вы, о озера и реки, и горы,Вы все, боги лесов, все боги ночные, явитесь!Вами, по воле моей, возвращаются реки к истокамНа удивленье брегам; заклинаньями я усмиряюБурного моря волну и волную безбурное море;Ветры зову и гоню, облака навожу и свожу я;Лопаться зевы у змей заставляю я словом заклятья;Дикие камни, дубы, что исторгнуты с корнем из почвы,Двигаю я и леса; велю — содрогаются горы,И завывает земля, и выходят могильные тени.Силой влеку и тебя, луна, хоть медью темесскойТвой сокращаю ущерб. От заклятий моих колесницаДеда бледнее; мой яд бледнеть заставляет Аврору.Вы мне и пламя быков притупили, изогнутым плугомВы пожелали сдавить их, груза не знавшую, выю;В яростный бой меж собой вы бросили змеерожденных,Стража, не знавшего сна, усыпили, — руно ж золотое,Змея хитро обведя, переправили в гавани греков.Ныне мне нужен состав, от которого стала бы старостьВновь, освежившись, цвести и вернулись бы юные годы.Вы не откажете мне. Не напрасно сверкали созвездья,И не напрасно, хребтом влекома крылатых драконов,Вот колесница летит». И спустилась с небес колесница.Только Медея взошла, лишь погладила шею драконамВзнузданным, только встряхнуть успела послушные вожжи,Как вознеслась в высоту, и уже фессалийскую ТемпеЗрит пред собою, и, змей в пределы знакомые правит.Травы, что Осса родит с Пелионом высоким, какиеОфрис взращает и Пинд, и Олимп, что возвышенней Пинда,Явственно видит — и те, которые рвет она с корнемИли же режет своим медяным серпом искривленным.Много она набрала растений с брегов Апидана,Много — с Амфриса; и ты, Энипей, не остался нетронутТоже; Пеней и Сперхия тож ей что-нибудь каждыйВ дань принесли, и брега тростниками поросшие Беба,И с Антедоны траву животворную рвет, на Эвбее, —Люди не знали о ней, превращенья не ведая Главка.Девять дней и ночей ее видели, как, в колесницеМчась на змеиных крылах, она озирала равнины —И возвратилась. И вот, — хоть запах один их коснулся, —Сбросили змеи свою долголетнюю старую кожу.Остановилась, прибыв, у порога стоит, за дверями.Кровлей одни были ей небеса. Избегала касанийМужа. Два алтаря сложила из дерна Медея,Справа — Гекаты алтарь и жертвенник Юности — слева.Дикой листвой оплела и ветвями священными оба.Недалеко откидав из ям двух землю, свершаетТаинство; в горло овцы чернорунной вонзает МедеяНож и кровью ее обливает широкие ямы,Чистого чашу вина сверх крови она возливала,Медную чашу брала, молока возливала парного;Льются меж тем и слова, — богов призывает подземных,Молит владыку теней с похищенной вместе супругой,Чтоб не спешили отнять у тела дряхлого душу.Милость обоих снискав молитвенным шепотом долгим,Хилого старца она приказала из дома наружуВынести и, погрузив его в сон непробудный заклятьем,Словно безжизненный труп на подстил травяной положила.Вот приказала она отойти и Ясону и слугам,Непосвященный их взор отвести повелела от тайны.И удаляются все. Волоса распустивши, МедеяРдеющих два алтаря обошла по обряду вакханок.В черной крови намочив расщепленные факелы, держитИх на обоих огнях и вершит очищение старцаТрижды огнем, и трижды водой, и серою трижды.В медном котле между тем могучее средство вскипаетИ подымается вверх и вздувшейся пеной белеет.Варит и корни она, в гемонийском найденные доле,И семена, и цветы, и горькие соки растений;В них добавляет еще каменья с окраин Востока,Чистый песок, что омыт при отливе водой океана,Вот подливает росы, что ночью собрана лунной;С мясом туда же кладет и поганые филина крылья,Оборотня потроха, что волчий образ звериныйВ вид изменяет людской; положила в варево такжеИ кинифийской змеи чешуйчатой тонкую кожу;Печень оленя-самца; в состав опустила вдобавокГолову с клювом кривым вековухи столетней — вороны.Тысячи к этим вещам прибавив еще безымянных,Варварка, смертному в дар потребный состав приготовив,Кроткой оливы седой давно уже высохшей ветвьюВарево стала мешать от дна и до верхнего слоя.Вдруг этот старый сучок, вращаемый в меди горячей,Зазеленел, а потом чрез короткое время оделсяВ листья и вдруг отягчен стал грузом тяжелых оливок.Всякий же раз, как огонь из бронзовой брызгал купелиПеной и капли ее упадали горящие наземь,Зелень являлась, цветы и густая трава луговая.Только увидела то, Медея свой меч обнажила,Вскрыла им грудь старика и, прежней вылиться кровиДав, составом его наполняет. Лишь Эсон напился,Раной и ртом то зелье впитав, седину свою сбросил;Волосы и борода вмиг сделались черными снова,Выгнана вновь худоба, исчезают бледность и хилость,И надуваются вновь от крови прибавленной жилы,Члены опять расцвели. Удивляется Эсон и прежний —Сорокалетье назад — свой возраст младой вспоминает.Вот увидал с высоты чудеса столь великой колдуньиЛибер и вздумал тогда, что его бы кормилицам можноЮные годы вернуть, — и дар получил от колхидки.Чтобы злодейств не прервать, с супругом притворную ссоруИзображает она и, молельщицей, к Пелия домуБыстро бежит: ее, — ибо сам он уж старец глубокий, —Дочери царские там принимают. Вскоре колхидкаХитрая их оплела, обольстила их ложною дружбой.Вот о заслугах своих рассказ им ведет, — как избавленЭсон от старости был, — и рассказ замедляет на этом.И возникает в сердцах у Пелиевых дев упованье,Что от искусства ее и отец их вернет себе юность.Вот уже просят и ей обещают любую награду.Та помолчала чуть-чуть, колеблясь будто в решенье,Ждать заставляет себя, напускною их важностью муча.Все ж обещает, сказав: «Чтоб больше доверия былоК дару у вас моему, пусть вашего овчьего стадаСтарший вожак от составов моих превратится в ягненка».Вот уж притащен баран, от бесчисленных лет истощенный,Около полых висков крутыми украшен рогами.Только вонзила она свой нож гемонийский в сухоеГорло, едва лезвие запятналось скудною кровью,Тушу барана в котел погружает колдунья и тут жеМощный вливает состав, — и уже уменьшаются члены,И исчезают рога, а вместе с рогами и годы,Блеянье нежное вдруг из медного слышится чана.Все в изумленье кругом, — меж тем из сосуда ягненокВыпрыгнул; резво бежит и молочного вымени ищет.В оцепененье стоят все дочери Пелия; так какПравда доказана им, они лишь настойчивей просят.Трижды Феб распрягал погруженных в Иберскую рекуК_о_ней, четвертую ночь засияли лучистые в небеЗвезды, — а вот на огонь Ээтова дочь, лиходейка,Чистой ставит воды с травой, не имеющей силы.Вот, как убитый, заснул сам царь, предавши покоюТело свое, а с царем и стражи спокойно заснули, —Сон навело колдовство и могущество речи волшебной.Дочери в отчий покой по приказу колхидки проникли,Стали вкруг ложа его. «Что колеблетесь, что нерадивы?Выньте мечи, — говорит, — престарелую кровь извлеките, —Жилы пустые его наполню я новою кровью.В ваших отныне руках и жизнь, и возраст отцовскийЕжели есть в вас любовь и не зря предались вы надежде,Так услужите отцу, оружьем исторгните старость,Кровь дурную его, железо вонзив, удалите!»Та, в ком чувство сильней, бесчувственной первая стала:Вот преступленье творит, не преступная; сестры не в силахВидеть ударов ее и, взор от отца отвращая,Раны ему наугад десницей дикой наносят.Кровью меж тем истекая, он все ж подымается с ложа,Полурастерзанный встать с постели пытаясь, и междуСтольких взнесенных мечей протянул побелевшие руки.«Дочери, что вы? — сказал, — что вас против жизни отцовойВооружает?» — у них — и души упали и руки.Молвить хотел он еще, но вместе с гортанью колхидкаРечь отняла и растерзанный прах в кипяток опустила.Если б она в небеса не умчалась на змеях крылатых,Кары избегла б едва ль. Высоко несется, минуяВ рощах густых Пелион и кровли Филиры, минуяОфрис и дальше места, что прославлены древним Керамбом:Подали помощь ему и на крыльях приподняли в воздухНимфы, когда разлилось и обрушилось море на сушу, —Девкалионовых вод оттого он избег, не потоплен.Вот оставляет она Эолийскую слева Питану,Изображенье из скал как будто бы длинного змея,Иду и рощу ее, где сведенного сыном теленкаНекогда Либер укрыл под обличием ложным оленя;Где над Корита отцом возвышается холмик печальный.Также поля, устрашенные вдруг завыванием Меры;Град Эврипида, где вмиг хвастливые женщины КосаСтали рогаты, в тот день как отряд отошел Геркулеса.Фебом любимый Родос, и народ иализских телхинов,Глаз которых все портил кругом, — на что ни посмотрят.Возненавидел и скрыл их под братнины воды Юпитер.Кеи старинной она миновала Картейскую крепость,Где через много годов удивиться отцу предстоялоАлкидаманту, что дочь обернулася мирной голубкой.Озеро видит она Гириэи и Кикнову Темпе,Те, что прославил своим появлением лебедь. Там ФиллийМальчику отдал во власть прирученных пернатых, а такжеДикого льва. Приказанье быка одолеть получил онИ победил; но, сердясь, что любовь его презрена снова,Филлий, как тот ни просил, быка ему не дал в награду.Кикн возмущенный сказал: «Пожелаешь отдать!» И с высокойСпрыгнул скалы. Вокруг все подумали: мальчик разбился, —На белоснежных крылах повисал новоявленный лебедь!А Гириэя меж тем, не зная, что спасся он, плачемВся излилась и дала возникшему озеру имя.Рядом лежит и Плеврой, в котором, на трепетных крыльях,Комба, Офия дочь, от детей избежала ранений.Видит Медея поля Калавреи, Латониду милой,Помнящей, как государь с супругою в птиц обратились.Справа Киллена лежит, на которой пришлось МенефронуС матерью ложе делить наподобие дикого зверя.Видит Кефиса вдали, который над участью плачетВнука, что некогда был обращен Аполлоном в тюленя;Дом и Эвмела царя, что оплакивал в воздухе сына.Вот на змеиных крылах, наконец, в Эфирее ПиренскойСнизилась. Древних людей при начале веков тут явилосьСмертное племя, — его дождевые грибы породили.Лишь молодая жена сгорела от ядов колхидских,И пламеневший дворец два моря увидели разом,Кровью детей заливается меч нечестивый, и мчитсяГнусно отмстившая мать, от оружья спасаясь Ясона.Вот, на Титановых мчась драконах, вступает МедеяВ крепость Паллады. Тебя там, Фенея вернейшая, зрели;Зрели, Периф, и тебя, — как по воздуху вместе летели;Также на новых крылах Полипемона видели внучку.Принял колдунью Эгей — в одном осудимый деянье;Мало что принял ее, — съединился с ней узами брака;Вот появился Тезей — отцу незнакомое чадо —Доблести полный герой, усмиритель двуморского Истма.Чтобы его извести, аконит заварила Медея, —Ею он был привезен когда-то со скифских прибрежий.Произвели же его, как о том говорится в преданье,Зубы Ехиднина пса. Пещера с отверстием чернымЕсть при дороге крутой, по которой тиринфянин храбрыйЦербера-пса, что идти упирался, глаза от сверкавшихСолнца лучей отвратив, на цепи адамантовой к светуВывел. А тот, разъярясь, возбуждаемый бешеной злобой,Громким лаем тройным одновременно воздух наполнилИ по зеленым лугам разбросал белесую пену.Пена пустила ростки, говорят, и, влагу впиваяИз плодоносной земли, получила зловредную силу.Этот живучий цветок, растущий на твердых утесах,Жители сел аконитом зовут. По коварству супругиСыну родитель Эгей его, как врагу, преподносит,Правой рукою Тезей в неведенье взялся за чашу, —Но примечает отец на мече костяной рукоятиЗнак родовой и от уст сыновних отводит злодейство.Смерти избегла она, облака заклинаньями сдвинув. Царь же отец, хоть и был спасеньем обрадован сына,В ужас великий пришел, что столь безбожное делоЧуть не свершилось. Огни он не медля алтарные теплитИ для богов не жалеет даров; поражают секирыВыи тугие быков с рогами в священных повязках.Для Эрехтидов вовек, говорят, не вставал лучезарноБолее праздничный день. Пируют и знатные люди,И небогатый народ. За вином, возбуждающим души,Песни запели: «Тобой, великий Тезей, восхищеньяПолн Марафон, — что быка обагрился ты критского кровью!То, что спокойно теперь кромионский пашет селянин, —Дар и заслуга твои. Чрез тебя и предел ЭпидавраВидел, как мертвым упал жезлоносный потомок Вулкана;Видел Кефиса поток бессердечного гибель Прокруста;Как был убит Керкион, Элевсин то видел Церерин;Мертв и Синие, во зло применявший великую силу, —Перегибавший стволы, до земли наклоняющий сосны,Чтоб, разорвав, разметать широко телеса человечьи.До Алкатои, до стен лелегийских дорога спокойна, —С самой поры, как Скирон усмирен. Разъятые костиТатя земля отказалась принять и вода отказалась.Долго носились они, говорят, и, состарившись, сталиСкалами; скалы хранят и доныне Скироново имя.Если заслуги твои и года захотим мы исчислить,Дел будет больше, чем лет. Пожеланья свои, о храбрейший,Мы всенародно гласим, за тебя испиваем мы чаши!»Был одобреньем дворец оглашен и мольбами желавшихБлага. В городе всем не нашлось бы печального места!Все же — настолько земля чужда наслаждений всецелых,И проникает всегда в веселье забота! — спокойноНе веселился Эгей, возвращение празднуя сына. Войско готовил Минос. Хоть был он силен ополченьемИ кораблями силен, но гневом отцовским сильнее.Намеревался отмстить по праву за смерть Андрогея.Но пред началом войны собирает союзные силы.Всюду, где доступ ему, с окрыленным рыскает флотом:Он уж Анафу привлек и Астипалейское царство,Взял он Анафу — прельстив, а Астипалею — войною.Низменный взял он Микон и поля меловые Кимвола,Взял и цветущий Сирон, и Китн с Серифом равнинным,Мраморный взял он Царос и безбожной проданный АрнойСифн, — скупая, она, получив по условию злато,Птицею стала, у ней и доныне пристрастие к злату, —Ходит на черных ногах и черна оперением — галка,Но Олиар, и Дидимы, и Тен, и Андр с Гиаром,И Пепарет, где богат урожай глянцевитой оливы,Кносским судам помогать не пошли. И Мииос обратилсяВлево, в Эвопию ту, где была Эакидов держава.Эту Энопию так в старину называли. Эак жеОстрову, матери в честь, дал новое имя: Эгина.Валит толпа и узнать человека с толикою славойЖаждет. Бежит Теламон, за ним, Теламона моложе,Брат его средний, Пелей, и Фок — брат третий и младший,Вскоре выходит и царь, неспешно, по-старчески важно;Их вопрошает Эак, какова их приезда причина.Горе отцово узнав, воздыхает: ему же правительСта городов говорит, отвечая такими словами:«Просьба моя: помоги за сына предпринятой брани,Встань в ополченье любви: за могилу ищу возмещенья!»Асопиад же ему: «Понапрасну ты просишь, не долженГород мой так поступать. Земля Кекропова с нашейСвязана, как ни одна. Таков договор между нами».Тот, опечалясь, ушел, — «Договор тебе дорого станет!» —Молвил. Полезнее он угрожать почитает войною,Нежель ее затевать и свои в ней расходовать силы,Флот был ликтийский еще с Энопийской крепости виден,Как появился уже, под надутыми мчась парусами,Аттики быстрый корабль и вошел в дружелюбную гавань, —Кефала вез на себе и отечества с ним порученья.Тотчас Эака сыны, хоть давно не встречался им Кефал,Все же узнали его и, подав ему правые руки,В отчий дом повели. Герой, представительный с видуИ сохранивший еще красоты доказательства прежней,Входит: в руках его ветвь любимой народом оливы,С правой и с левой руки близ старшего — младшие двое:Прибыли Клит и Бутей с ним вместе, Паллантовы дети.После того, как они обменялись приветствием первым,Передает им посол порученье афинян и проситПомощи, на договор и семейные связи ссылаясь,И что намерен Минос всю Ахайю забрать, добавляет.Он красноречьем помог порученья успеху, и молвилСтарый Эак, опершись на жезл свой левой рукою:«Помощи вы не просите, ее получайте, Афины!Острова этого все считайте вы силы своими.Смело введите их в строй. Таково положение наше:Силы достанет у нас; от врага отстоит меня воин.Слава богам. Времена хороши, — извиняться не надо»,Кефал ответствовал: «Так да пребудет и впредь! Да умножитГрад твой граждан своих! Я обрадован был, что навстречуВышла ко мне молодежь, такая красивая, — все-тоЮноши в годах одни. Однако же нет между нимиМногих, виденных мной, когда принимал меня город».И застонал тут Эак и голосом молвил печальным:«Лучшее время вослед за началом плачевным настало.Если бы мог я о нем говорить, о начале не вспомнив!Все расскажу я подряд, не замедлив на приступе долгом.Прахом лежат и костьми, кого вспоминаешь и ищешь.Ах, сколь великая часть моего достоянья погибла!Грозный был мор в города ниспослан по злобе Юноны,Возненавидевшей край, хранящий соперницы имя.С бедствием этим, пока почитали его за людское,Тайных не зная причин, искусством боролись врачебным.Гибель сильнее была, побежденною помощь лежала.Тьмою сначала густой тяжело надавило на землюНебо, меж тем по ночам расслабляющий жар разливался.И уж успела луна четырежды сделаться полной,Сливши рога, и, опять утончаясь, нарушить окружность;Начали жарко дышать смертоносным дыханием австры.Ведомо, что и в ключи и в озера зараза проникла,А по полям, в тот год не паханным, ползали всюдуМногие тысячи змей и ядом реки сквернили.Гибель собак, и овец, и коров, и зверей, и пернатыхПризнаком первым была нежданно постигшего мора.Видя, как падает бык посредине работы, здоровый,И среди пашни лежит, изумляется пахарь несчастный.У шерстоносных же стад, болезненно блеющих, сталаШерсть сама выпадать, и хиреет иссохшее тело.Резвый некогда конь, на пыльных ристалищах славный,Стал не достоин наград, забыл о бывалом почете,Стонет в конюшне своей, умирая бесславною смертью.Ярость вепрь потерял; уже не доверится бегуЛань, перестал и медведь совершать на скотину набеги.Все одолела болезнь: по лесам, по полям, по дорогамМерзкая падаль лежит, и воздух испорчен зловоньем.Странную выскажу вещь: ни собака, ни жадная птицаИх не касались, ни волк седошерстый. Гниют, разлагаясь,Смрадным духом вредят и широко разносят заразу.Бедствием большим чума к несчастным пришла поселянамИ утвердила свое в великой столице господство.Раньше сгорало нутро. Потаенного пламени первымЗнаком была краснота с затрудненным частым дыханьем,Спекшийся пухнет язык; открыт, изнутри опаленный,Высохший рот, и ему не отраден вдыхаемый воздух.Тело не может терпеть ни подстилки, ни даже покрова, —Грудью к твердой земле прижимаются. И не бываетТело свежей от земли, но земля горячеет от тела.И врачевателя нет, на самих нападает лечащихНеумолимая хворь, во вред им их же искусство.Кто постоянно с больным, кто верно ему услужает,Тот умирает скорей. Поскольку исчезла надеждаБыть исцеленным и смерть лишь одна избавленье судила,Стали беспечны душой, о пользе пропала забота.Пользы и быть не могло. Везде, без стыда, обнаженны,И к родникам, и к рекам припадают, к глубоким колодцамИ не напьются никак, — жизнь гаснет с жаждою вместе.Многие, вовсе без сил, не могут уж выбраться: тут жеИ умирают в воде. А иной все ж черпает воду!Так велико у больных отвращенье к несносной постели,Что убегают, вскочив: когда и подняться нет силы,Катятся на пол — своих покидают каждый пенатов, —Каждому собственный дом начинает казаться зловещим:Так как причина темна, обвиняют в бедствии место.Видели их, как они, полуживы, бредут по дорогам, —Ежели в силах идти, — иль лежат на земле со слезамиИ истомившийся взор обращают последним усильем,Свисшие руки воздеть пытаясь к созвездиям неба,Там или здесь и везде, где застанет их смерть, издыхают.Что совершалось в душе у меня? Что чувствовать мог я, —Если не жизнь разлюбить, не завидовать участи близких!И повсеместно, куда б ни направил ты взора, — повсюдуТолпы валялись людей: так с веток колеблемых наземьПадают яблоки-гниль, так валятся желуди с дуба.Видишь ты храм пред собой высокий и с лестницей длинной:Это — Юпитера храм. О, кто в святилище этомЛадана тщетно не жег? Как часто супруг за супругуИли же сын за отца обращался с горячей мольбою, —Но расставались с душой пред святыней, молению чуждой!И находили в руке — не истраченной часть фимиама!Часто, бывало, быки, когда приведут их ко храмуИ уж помолится жрец и вино меж рогов возливает,Падали вдруг, словно их поражали нежданным ударом!Раз за себя и за край приносил я Юпитеру жертвуИ за троих сыновей, — но животное вдруг замычалоИ, неожиданно пав, не дождавшись ударов смертельных,Скудною кровью слегка подставленный нож обагрило.Даже больное нутро утратило истины знакиИ откровенья богов: и туда проникла зараза.Возле священных дверей распростертые видел я трупы,Возле самих алтарей, — чтоб смерть ненавистней казалась!Петлей иные себе запирают дыханье и гонятСмертью свой смертный страх, торопят грозящую гибель.Мертвых выносят тела без обычных торжеств погребальныхИз дому. Да и врата погребений уже не вмещали.То, не зарыты, лежат на земле, то без дара слагаютИх на высокий костер; столь почтения нет, что дерутсяИз-за костров, и сгорает мертвец на огне у соседа.Нет никого, кто бы слезы пролил; неоплаканы бродятДуши детей, матерей, и юношей души, и старцев.Места в могилах уж нет, на костры не хватает поленьев. —И, пораженный таким изобильем несчастий, — «Юпитер! —Я произнес, — о, если не лгут о тебе, что когда-тоК нашей Эгине сходил ты в объятья, к Асоповой дщери,Если, великий отец, нам родителем быть не стыдишься,Иль верни мне моих, иль скрой и меня под землею!»Молнией знаменье дал он и громом своим благовещим.«Я разумею, и пусть счастливым будет то знакомРасположений твоих! — я сказал, — и залогом да будет!»Рядом случайно был дуб, редчайший, раскидист ветвями —Взрос от додонских семян и Юпитера был он святыней.Длинный строй увидали мы там муравьев, собиравшихЗерна, маленьким ртом таскавших великие грузыИ по морщинам коры проходивших единою тропкой.:Их подивившись числу, — «О отец благодатный! — сказал я, —Столько же граждан мне дай и пустынные стены восполни!»Дуб задрожал, и в ветвях, без ветра в движенье пришедших,Некий послышался шум. Содрогнулись от жуткого страхаЧлены мои, поднялись волоса. Однако же землюОблобызал я и дуб: не смея признаться в надежде,Все же надеялся я и в душе упованье лелеял.Ночь наступила, и сон утомленным тревогами теломОвладевает. И дуб мне привиделся тот же, и столько жБыло ветвей у него, и столько ж в ветвях насекомыхБыло на дубе, и сам задрожал он таким же движеньемИ зерноносный их строй раскидал по полям под собою.Будто бы стали они возрастать все больше и больше,Приподыматься с земли и станом своим выпрямляться,Стали терять худобу, и множество ножек, и черныйЦвет и уже принимать человеческий начали облик.Сон отлетел. И Кляну я свои сновиденья, тоскую,Что от богов вспоможения нет. Во дворце же великийГомон стоял, и как будто бы там голоса я мужскиеСлышу, — от них я отвык! Но все я почел сновиденьем.Только идет Теламон, поспешая, и, двери раскрывши,Молвит: «Увидишь ты сам, что и веры и чаяний больше!Выйди!» Я выхожу. Какие в видении сонномМужи привиделись мне, таких я, в том же порядке,Вижу и их узнаю. К государю подходят с поклоном.Зевсу мольбы возношу и меж новым моим населеньемГрады делю и поля, где былых хлебопашцев не стало.Их «мирмидоны» зову, на породу их тем намекая.Внешность видел ты их. Какие обычаи были,Те же у них и сейчас; скромны, выносливы в деле,Крепки добро добывать и хранить добытое умеют.Биться с тобою пойдут, и духом и возрастом равны,Только лишь Эвр, счастливо тебя в предел наш принесший —Ибо принес тебя Эвр — полуденным сменится Австром»,Так меж собой говоря и о разных толкуя предметах,Длинный наполнили день. Вечернее отдано времяБыло столу, ночь — сну. Взошло златоликое солнце.Эвр, однако, все дул и мешал кораблей возвращенью, К Кефалу утром пришли Паллантовы детиЛюсколькуСтарше он возрастом был; а Кефал с сынами ПаллантаВместе явились к царю. Но еще почивал повелитель.Приняты были они на пороге царевичем Фоком, —Брат с Теламоном как раз набирали людей в ополченье.В недра царевич дворца, в прекрасные дома покоиКекропа внуков ведет и вместе с гостями садится.И увидал Эакид в руке у потомка ЭолаС острым концом золотым неизвестного дерева дротик.Несколько вымолвив слов для участия в обшей беседе,Он говорит: «Я — любитель лесов и охоты на зверя.Но из какого ствола твой вырезан дротик, об этомНе догадаюсь никак: когда бы из ясеня был он,Цветом был бы желтей; из терна — был бы с узлами.Вырезан он из чего, не знаю; но только красивейОчи мои никогда не видали метательных копий».И отвечает один из братьев Актейских: «Но большеУпотребленью еще подивишься ты этого дрота:Промаха он не дает, не случаем он управляем,Окровавленный назад возвращается он сам собою».И продолжает еще расспрашивать отрок Нереев,Да для чего, да откуда тот дрот, да чей он подарок.Гость отвечает на все, лишь стыдится поведать, какоюДрот обретен был ценой. Молчит, но, тронутый горем,Милую вспомнив жену, начинает он так со слезами:«Дрот мой, богини дитя, — не поверишь! — меня заставляетПлакать, и долго еще я проплачу над ним, если долгоЖить мне дарует судьба. И меня с супругою вместеОн погубил. О, когда б не иметь его было возможно!Звали Прокридой ее. Была же — ты слышал, быть может,Об Ориф_и_и? — сестрой похищенной той Орифии.Если ты внешность и нрав их обеих сравнишь, то скорееНадо б ее похищать. Эрехтей съединил меня с нею,Нас съединила любовь. Почитался и был я счастливцем.Боги судили не так, — иль был бы я счастлив и ныне!Шел уже месяц второй по свершении брачных обрядов, —Я для оленей тогда рогоносных протягивал сети, —Тут, над Гиметом взойдя, с постоянно цветущей вершины,Тьму отогнав, золотая меня вдруг видит Аврора,И увлекает к себе. О, пусть, не обидев богини,Правду скажу: хоть она и прельстительна розовым ликом,Пусть пределом и дня и ночи владеет пределом,Пусть ее нектар поит, — любил я одну лишь Прокриду!В сердце Прокрида одна, на устах пребывала Прокрида.Ложа святые права, новобрачные наши соитьяДоводом я привожу и покинутой спальни обеты.Этим я тронул ее; и промолвила: «Неблагодарный,Жалобы брось и Прокридой владей! Но коль дух мой провидчив,Будешь об этом жалеть!» — и меня ей, сердясь, возвратила.По возвращенье, пока вспоминал я угрозы Авроры,Вдруг охватил меня страх, не худо ль жена соблюдалаДолг супружеский свой. Побуждали и внешность и возрастВерить измене ее; поведенье же верить мешало.Но ведь отсутствовал я; а та, от которой вернулся,Грешный являла пример; ведь любящих все устрашает.Муки своей решил я искать и стыдливую верностьСилой даров соблазнить. Мой страх поощряет Аврора.Внешность меняет мою, — мне казалось, я чувствовал это!Вот я, не узнан, вхожу в Афины, твердыню Паллады,И проникаю в свой дом. Но вины не показывал дом мой, —Он целомудрия полн, тосковал, что похищен хозяин.Лишь к Эрехтиде проник я при помощи тысяч уловок,Остолбенел, увидав, и готов был оставить попыткуВерность проверить ее. Едва я признать удержалсяПравду, едва целовать, как было бы должно, не начал.Грустной была. Но ничто не могло быть, однако, прекрасней,Нежели в грусти она. К отнятому супругу пылалаСтрастным желаньем. Теперь представь ты себе, какова же,Фок, была в ней краса, раз ее и печаль украшала!Что излагать, сколько раз отвергались душою стыдливойПоползновенья мои? Сколько раз, — «Себя, — говорила, —Для одного берегу; одному — наслаждение мною», —И не довольно ль таких испытаний невинности было, —Если кто разумом здрав? Но я недоволен, борюсь яСам на погибель свою и плату за ночь предлагаю,Множа дары, наконец я принудил ее колебаться.«Побеждена, — я вскричал, — преступница! Я, — соблазнитель, —Твой настоящий супруг. Свидетель я сам вероломства!»Та — ничего. Молчаливым стыдом побежденная, только,Кинув злокозненный дом и недоброго мужа, — бежала.И, оскорбленная мной, отвратившись от рода мужского,Стала бродить по горам, служенью причастна Диане.Я же, оставшись один, почувствовал жгучее пламяВ жилах. Прощенья просил, — в согрешенье своем сознавался,В том, что, дарами прельстясь, я и сам в проступок подобныйВпал бы, когда б и не столько даров предлагалось. ПрокридаПосле признаний моих, за стыд отплатив оскорбленный,Вновь возвратилась ко мне, и сладко мы жили в согласье.Кроме того мне дарит — как будто сама не была мнеДаром достаточным — пса, — его же Прокриде вручилаКинтия, молвив: «Из всех он в беге окажется первым».Тут же дала мне и дрот, который в руке моей видишь.Но про второй этот дар и судьбу его знать ты желаешь?Слушай тогда и дивись, — поразишься неслыханным делом.Лайя сын разгадал те реченья, что были дотолеНепостижимы другим, и, низвергшись, лежала вещуньяТемная и о своих позабыла двусмысленных кознях.Дел без возмездья таких никогда не оставит Фемида:Тотчас другая напасть Аонийские вдруг постигаетФивы: селяне дрожат перед хищником диким, погибельВидя скота и людей. Тут мы, молодежь из соседей,Сходимся и широко окружаем тенетами поле.Но перескакивал зверь прыжком их легким проворно,Выше скача полотняных краев расставленной сети.Своры спускаю собак, но хищник от них убегаетПрочь и несется, резвясь, быстрокрылой не медленней птицы.Единодушно тогда все Л_е_лапа требуют, — имяТо было пса моего. Он сам давно уж старалсяОсвободиться, ремень в нетерпенье натягивал шеей.Только спустили его, — сказать мы уж были не в силах,Где он. Следы его лап на песке раскаленном виднелись.Сам же из глаз он исчез. Копье не быстрее несетсяИ не быстрее свинец, вращаемой брошен пращою,Или же легкая трость, что с гортинского лука слетает.Холм поднимался крутой, над полями окружными высясь.Встав на него, я слежу небывалого зрелище бега, —Вот уже схвачен почти, вот будто едва ускользаетЗверь из-под самых зубов; бежит не прямою дорогой,Не устремляется вдаль, но, по кругу назад возвращаясь,Вводит собаку в обман, — не предпринял бы враг нападенья.Та угрожает ему и вровень преследует, будтоДержит уже, — но не держит еще и лишь воздух кусает.К дротику я обратился тогда. Но едва лишь рукоюПравой раскачивать стал, в ремни вдеть пальцы пытаясь,Взор отвратил я; потом направил обратно на то жеМесто: и — вот чудеса! — два мрамора на поле вижу:Тот как будто бежит, а этот как будто бы лает.Стало быть, так захотел — чтобы в беге оба осталисьНепобежденными — бог, коль бог им содействовал некий».Так он сказал и замолк. «Но в чем же дрот тут повинен?» —Фок спросил, и тогда про дрота вину рассказал он.«Радость сделалась, Фок, причиною нашего горя.Молвлю сначала о ней. О, сладко блаженное вспомнитьВремя, когда, Эакид, в те первые годы, законно,Счастлив с женою я был, и она была счастлива с мужем.Нежность взаимных забот нас брачной связала любовью.Мужа любовь предпочла бы она и Юпитеру даже.Да и меня ни одна не пленила б, когда бы самоюДаже Венерой была. Равно мы сердцами пылали.Только лишь солнца лучи поутру озаряли вершины,Я, молодой, на охоту в леса направлялся, бывало.И ни рабов, ни коней не брал с собою, ни с чуткимНюхом собак; сетей не захватывал я узловатых.Дрот обеспечивал все. Когда же рука моя вдостальПонабивала зверей, стремился я в тень и прохладу,Где ветерок из долин доносится струйкою свежей;Струйки я нежной искал, облегченья полдневного зноя,Струйки воздушной я ждал, и она овевала мой отдых,«Струйка! — помнится мне, — приходи! — призывал я обычно, —Дай облегченье и в грудь, о желанная, снова проникни, —Если бы зной, сжигающий нас, могла ты умерить!»Может быть, я добавлял, — так жребий мой был вероломен! —Нежных несколько слов. «Ты великое мне наслажденье! —Ей говорить я привык, — облегчаешь меня и лелеешь:Из-за тебя мне леса и пустынные милы приюты,Жадно устами твое постоянно вбираю дыханье!»Возгласа смыслом двойным было чье-то обмануто ухо,Кто-то решил, что, зовя, повторяю я имя, что будто«Струйкой» нимфу зовут, и подумал, что нимфу люблю я.Тотчас, спеша донести на то, чего не было, наглыйВ дом к Прокриде идет и о слышанном тихо ей шепчет.Склонна к доверью любовь. Пораженная горем нежданным,Выслушав все, повалилась она и, не скоро оправясь,Все несчастливой себя называла и жребий свой — горьким,Все укоряла меня, и, смущенная мнимым проступком,В страхе была пред ничем, перед именем, плоти лишенным!Словно соперница впрямь у несчастной была, горевала.Но сомневается все ж и, злосчастная, чает ошибки,Верить не хочет в донос и, доколе сама не видала,Не разрешает себе осуждать прегрешенье супруга.Утра другого лучи темноту отгоняли ночную.Я выхожу; хорошо наохотился и, отдыхая, —«Струйка! — шепчу, — приди! Будь, усталому, мне врачеваньем!»И неожиданно стон меж своими словами как будтоНекий услышал. «Приди, — однако, — всех лучшая!» — молвил.Но как тихонько опять зашумели упавшие листья,Зверь мне почудился там, и дротик метнул я летучий.Это Прокрида была. С глубоко уязвленною грудью, —«Горе, — воскликнула, — мне!» И только лишь верной супругиГолос узнал я, стремглав на голос помчался, безумен.Полуживою ее и пятнающей кровью одеждуВижу, из груди, увы! — вынимающей собственный дар свой,Вижу и тело, что мне моего драгоценнее тела,На руки мягко беру; разорвав на груди ее платье,Ей перевязку кладу на жестокую рану, стараюсьКровь удержать и молю, чтоб в убийстве меня не винили.Та, уже силы лишась, умирая, себя принуждаетВымолвить несколько слов: «О, нашего ради союза,Вышних ради богов и моих, умоляю покорно:Если чего-нибудь я заслужила, — ради любви той,Что причинила мне смерть, но длится, хоть я погибаю, —Да не займет, кого «Струйкой» зовешь, наше брачное ложе».Молвила. И наконец ошибку, где имя виною,Я услыхал и постиг. Но что было пользы постигнуть?Падает; с кровью лиясь, утекают и слабые силы.Может доколе смотреть, на меня все смотрит и тут жеПрямо ко мне на уста выдыхает скорбящую душу.Все же со светлым лицом умерла, успокоившись будто».Плачущим, слезы лия, так герой повествует, но входитК ним в это время Эак с двумя сыновьями и новойРатью, — и принял ее и оружие мощное Кефал. КНИГА ВОСЬМАЯ День лучезарный уже растворила Денница, ночноеВремя прогнав, успокоился Эвр, облака заклубилисьВлажные. С юга подув, Эакидов и Кефала к домуМягкие австры несут — и под их дуновеньем счастливымРанее срока пришли мореходы в желанную гавань.Опустошал в то время Минос прибрежья лелегов,Бранное счастье свое в Алкатоевом пробовал граде,Где государем был Нис, у которого, рдея багрянцем,Между почетных седин, посредине, на темени самомВолос пурпуровый рос — упованье великого царства.Шесть уже раз возникали рога у луны восходящей,Бранное счастье еще колебалось, однако же. ДолгоДева Победа меж них на крылах нерешительных реет.Царские башни в упор примыкали к стенам звонкозвучным,Где, по преданью, была золотая приставлена лираСыном Латониным. Звук той лиры был в камне сохр_а_нен.Часто любила всходить дочь Ниса на царскую башню,В звучную стену, доколь был мир, небольшие каменьяСверху кидать. А во время войны постоянно ходилаС верха той башни смотреть на боренья сурового Марса.С долгой войной она имена изучила старейшин,Знала оружье, коней, и обличье критян, и колчаны,Знала всех лучше лицо предводителя — сына Европы —Больше, чем надо «бы знать. Минос, в рассужденье царевны,С гребнем ли перистым шлем на главу молодую наденет, —Был и при шлеме красив. Возьмет ли он в руки блестящийЗолотом щит, — и щит ему украшением служит.Если, готовясь метнуть, он раскачивал тяжкие копья,В нем восхваляла она согласье искусства и силы.Если, стрелу наложив, он натягивал лук свой широкий,Дева божилась, что он стрелоносцу Фебу подобен.Если же он и лицо открывал, сняв шлем свой медяный,Иль, облаченный в багрец, сжимал под попоною пестройБелого ребра коня и устами вспененными правил,Нисова дочь, сама не своя, обладанье терялаЗдравым рассудком. Она называла и дротик счастливым,Тронутый им, и рукою его направляемый повод.Страстно стремится она — если б было возможно! — во вражийСтан девичьи стопы через поле направить, стремитсяС башни высокой сама в кпоссийский ринуться лагерьИли врагу отпереть обитые медью ворота, —Словом, все совершить, что угодно Миносу. СиделаТак и смотрела она на шатер белоснежный Диктейца,Так говоря: «Горевать, веселиться ль мне брани плачевной,И не пойму. Что Минос мне, влюбленной, враждебен, — печалюсь,Но, не начнись эта брань, как иначе его я узнала б?Все-таки мог он войну прекратить и, назвав меня вернойСпутницей, тем обрести надежного мира поруку.Если тебя породившая мать, о красой несравненный,Схожа с тобою была, то недаром к ней бог возгорелся.Как я блаженна была б, когда бы, поднявшись на крыльях,Я очутилась бы там, у владыки кноссийского в стане!Я объявила б себя и свой пыл, вопросила б, какогоХочет приданого он: не просил бы твердынь лишь отцовских!Пусть пропадет и желаемый брак, лишь бы мне не изменойСчастья достичь своего! — хоть быть побежденным нередкоВыгодно людям, когда победитель и мягок и краток.Правда, знаю — ведет он войну за убитого сына,Силен и правдою он, и его защищающим войском.Думаю, нас победят. Но коль ждать нам такого исхода,То почему ж эти стены мои для Миноса откроетМарс, а не чувство мое? Без убийства и без промедленьяЛучше ему одолеть, не потратив собственной крови.Не устрашусь я тогда, что кто-нибудь неосторожноГрудь твою ранит, Минос. Да кто же свирепый решился бПолное злобы копье в тебя нарочито направить?Замысел мне по душе и намеренье: вместе с собоюЦарство в приданое дать и войне положить окончанье.Мало, однако, желать. Охраняются стражами входы.Сам врата запирает отец. Его одного лишь,Бедная, ныне боюсь; один он — желаньям помеха.Если б по воле богов не иметь мне отца! Но ведь каждый —Бог для себя. Судьбой отвергаются слабого просьбы.Верно, другая давно, столь сильной зажженная страстью,Уж погубила бы все, что доступ к любви преграждает.Чем я слабее других? Решилась бы я через пламяИ меж мечами пройти: но пламя ни в чем не поможетИ не помогут мечи, — один только волос отцовский.Золота он драгоценнее мне. Блаженной бы сделалВолос пурпурный меня, смогла б я желанья исполнить».Так говорила она, и, забот многочисленных мамка,Ночь подошла между тем, и тьма увеличила смелость.Час был первого сна, когда утомленное за деньТело вкушает покой. Безмолвная в спальню отцовуВходит. Дочь у отца похищает — о страшное дело! —Волос его роковой; совершив нечестивую кражу,С дерзкой добычей своей проникает в ворота и вскореВ самую гущу врагов, — так верила сильно в заслугу! —Входит, достигла царя и ему, устрашенному, молвит:«Грех мне внушила любовь, я — Нисова дочь и царевнаСкилла; тебе предаю я своих и отцовских пенатов.Я ничего не прошу, — тебя лишь. Любовным залогомВолос пурпурный прими и поверь, что вручаю не волос,Голову также отца моего!» И рукою преступнойДар протянула. Минос от дарящей руки отшатнулсяИ отвечал ей, смущен совершенным неслыханным делом:«Боги да сгонят тебя, о бесчестие нашего века,С круга земного, тебя пусть суша и море отвергнут!Я же, клянусь, не стерплю, чтоб Крит, колыбель ГромовержцаИ достоянье мое, — стал такого чудовища домом», —И покоренным врагам — ибо истинный был справедливец, —Мира условия дав, кораблям велел он причалыСнять и наполнить суда, обитые медью, гребцами.Скилла, едва увидав, что суда уже в море выводятИ что Минос отказал в награде ее преступленью,Вдруг, умолять перестав, предалась неистово гневу,Руки вперед, растрепав себе волосы, в бешенстве взвыла:«Мчишься куда, на брегу оставляя виновницу блага,Ты, и родимой земле, и родителю мной предпочтенный?Мчишься, жестокий, куда, чья победа — мое преступленье,Но и заслуга моя? Тебя мой подарок не тронулИ не смягчила любовь, не смягчило и то, что надеждыВсе мои были в тебе? О, куда обратиться мне, сирой?В край ли родной? Он плененный лежит, но представь, что он волен, —Из-за измены моей он мне недоступен. К отцу ли?Мною он предан тебе. Ненавидят меня по заслугам:Страшен соседям пример. Я от мира всего отказаласьТолько затем, чтобы Крит мне один оставался открытым.Неблагодарный, туда коль не пустишь меня и покинешь,Мать не Европа тебе, но Сиртов негостеприимных,Тигров армянских ты сын иль движимой Австром Харибды,Ты не Юпитера плод, не пленилась обличием бычьимМать твоя. Этот рассказ про род ваш ложью подсказан.Был настоящим быком, никакой не любившим девицы,Тот, породивший тебя. Совершай же свое наказанье,Нис, мой отец! Вы, изменой моей посрамленные стены,Ныне ликуйте! Клянусь: погибели я заслужила.Пусть из тех кто-нибудь, кто мною был предан безбожно,Сгубит меня: ты сам победил преступленьем, тебе лиНыне преступницу гнать? Мое пред отцом и отчизнойЗло да воздастся тебе! Быть супругой твоею достойнаТа, что, тебе изменив и быка обманувши подделкой,Двух в одном родила! Но мои достигают ли речиСлуха, увы, твоего? Иль ветры, быть может, уносятЗвук лишь пустой, как суда твои по морю, неблагодарный?Не удивительно, нет, что тебе предпочла ПасифаяМужа-быка: у тебя свирепости более было.Горе мне! Надо спешить: разъяты ударами весел,Воды шумят, а со мной и земля моя — ах! — отступает.Но не успеешь ни в чем, о заслуги мои позабывший!Вслед за тобою помчусь, руками корму обнимая.В дали морей повлекусь!» — сказала — и кинулась в воду,За кораблем поплыла, ей страстью приданы силы.Долго на кносской корме ненавистною спутницей виснет.То лишь увидел отец, — на воздухе он уж держался,Только что преображен в орла желтокрылого, — тотчасК ней полетел — растерзать повисшую загнутым клювом.В страхе она выпускает корму; но чувствует: легкийДержит ее ветерок, чтоб поверхности вод не коснулась.Были то перья; она превратилась в пернатую, зватьсяКиридой стала: ей дал тот остриженный волос прозванье. Сотню быков заколол по обету Юпитеру в жертвуСлавный Минос, лишь достиг с кораблями земли куретидов,Свой разукрасил дворец, побед развесил трофеи.Рода позор между тем возрастал. Пасифаи изменуГнусную веем раскрывал двуединого образ урода.Принял решенье Минос свой стыд удалить из покоевИ поместить в многосложном дому, в безвыходном зданье.Дедал, талантом своим в строительном славен искусстве,Зданье воздвиг; перепутал значки и глаза в заблужденьеВвел кривизною его, закоулками всяких проходов.Так по фригийским полям Меандр ясноводный, играя,Льется, неверный поток и вперед и назад устремляет;В беге встречая своем супротивно бегущие волны,То он к истокам своим, то к открытому морю стремитсяНепостоянной волной: так Дедал в смущение вводитСетью путей без числа; он сам возвратиться обратноК выходу вряд ли бы мог: столь было запутано зданье!После того как туда полубык-полуюноша запертБыл, и два раза уже напитался актейскою кровью,В третий же был усмирен, через новое девятилетье.С помощью девы та дверь, никому не отверстая дважды,Снова была найдена показаньем распущенной нити;И не замедлил Эгид: Миноиду похитив, направилК Дии свои паруса, где спутницу-деву, жестокий,Бросил на бреге, но к ней, покинутой, слезно молящей,Вакх снизошел и обнйл ее, чтобы вечные векиСлавилась в небе она, он снял с чела ее венчикИ до созвездий метнул; полетел он воздушным пространством,И на лету в пламена обращались его самоцветы.Остановились в выси, сохраняя венца очертанье,Близ Геркулеса со змеем в руке и с согбенным коленом.Дедал, наскучив меж тем изгнанием долгим на Крите,Страстно влекомый назад любовью к родимым пределам,Замкнутый морем, сказал: «Пусть земли и воды преградойВстали, зато небеса — свободны, по ним понесемся!Всем пусть владеет Минос, но воздухом он не владеет!»Молвил — и всею душой предался незнакомому делу.Новое нечто творит, подбирает он перья рядами,С малых начав, чтоб за каждым пером шло другое, длиннее, —Будто неровно росли: все меньше и меньше длиною, —Рядом подобным стоят стволы деревенской цевницы;Ниткой средину у них, основания воском скрепляет.Перья друг с другом связав, кривизны незаметной им придалТак, чтобы были они как у птицы. Присутствовал рядомМальчик Икар; он не знал, что касается гибели верной, —То, улыбаясь лицом, относимые веющим ветромПерья рукою хватал; то пальцем большим размягчал онЖелтого воска куски, ребячьей мешая забавойДивному делу отца. Когда ж до конца довершилиДедала руки свой труд, привесил к крылам их создательТело свое, и его удержал волновавшийся воздух.Дедал и сына учил: «Полетишь серединой пространства!Будь мне послушен, Икар: коль ниже ты путь свой направишь,Крылья вода отягчит; коль выше — огонь обожжет их.Посередине лети! Запрещаю тебе на БоотаИли Гелику смотреть и на вынутый меч Ориона.Следуй за мною в пути». Его он летать обучает,Тут же к юным плечам незнакомые крылья приладив.Между советов и дел у отца увлажнялись ланиты,Руки дрожали; старик осыпал поцелуями сына.Их повторить уж отцу не пришлось! На крыльях поднявшись,Он впереди полетел и боится за спутника, словноПтица, что малых птенцов из гнезда выпускает на волю.Следовать сыну велит, наставляет в опасном искусстве,Крыльями машет и сам и на крылья сыновние смотрит.Каждый, увидевший их, рыбак ли с дрожащей удою,Или с дубиной пастух, иль пахарь, на плуг приналегший, —Все столбенели и их, проносящихся вольно по небу,За неземных принимали богов. По левую рукуСамос Юнонин уже, и Делос остался, и Парос;Справа остался Лебинт и обильная медом Калимна.Начал тут отрок Икар веселиться отважным полетом,От вожака отлетел; стремлением к небу влекомый,Выше все правит свой путь. Соседство палящего СолнцаКрыльев скрепление — воск благовонный — огнем размягчило;Воск, растопившись, потек; и голыми машет рукамиЮноша, крыльев лишен, не может захватывать воздух.Приняты были уста, что отца призывали на помощь,Морем лазурным, с тех пор от него получившим названье.В горе отец — уже не отец! — повторяет: «Икар мой!Где ты, Икар? — говорит, — в каком я найду тебя крае?»Все повторял он: «Икар!» — но перья увидел на водах;Проклял искусство свое, погребенью сыновнее телоПредал, и оный предел сохранил погребенного имя. Но увидала тогда, как несчастного сына останкиСкорбный хоронит отец, куропатка-болтунья в болоте,Крыльями бить начала, выражая кудахтаньем радость, —Птица, — в то время одна из невиданной этой породы, —Ставшая птицей едва, постоянный укор тебе, Дедал!Судеб не зная, сестра ему поручила наукамСына учить своего — двенадцать исполнилось толькоМальчику лет, и умом способен он был к обученью.Как-то спинного хребта рассмотрев у рыбы приметы,Взял он его образцом и нарезал на остром железеРяд непрерывный зубцов: открыл пилы примененье.Первый единым узлом связал он две ножки железных,Чтобы, когда друг от друга они в расстоянии равном,Твердо стояла одна, другая же круг обводила.Дедал завидовать стал; со священной твердыни МинервыСбросил питомца стремглав и солгал, что упал он. Но мальчикПринят Палладою был, благосклонной к талантам; он в птицуБыл обращен и летел по воздуху, в перья одетый.Сила, однако, ума столь быстрого в крылья и лапыВся перешла; а прозванье при нем остается былое.Все-таки в воздух взлететь куропатка высоко не может,Гнезд не свивает себе на ветвях и высоких вершинах;Низко летает она и кладет по кустарникам яйца:Высей страшится она, о падении помня давнишнем. Был утомленный уже Этнейскою принят землеюДедал; защиты молил, — и мечом оградил его Кокал:Милостив к Дедалу был. Уже перестали АфиныКриту плачевную дань выплачивать, — слава Тезею!Храмы — в венках, и народ к ратоборной взывает Минерве,И Громовержцу-отцу, и к прочим богам, почитаяКровью обетною их, дарами и дымом курильниц.Распространила молва перелетная имя ТезеяПо Арголиде по всей, и богатой Ахайи народыПомощи стали молить у него в их бедствии тяжком.Помощи стал Калидон умолять, хоть имел Мелеагра.Полный тревоги, просил смиренно: причиной же просьбыВепрь был, — Дианы слуга и ее оскорбления мститель.Царь Оэней, говорят, урожайного года начаткиВышним принес: Церере плоды, вино же Лиэю,Сок он Палладии возлил белокурой богине Минерве.Эта завидная честь, начиная от сельских, досталасьВсем олимпийским богам; одни без курений остались,Как говорят, алтари обойденной Латониной дщери.Свойственен гнев и богам. «Безнаказанно мы не потерпим!Пусть нам почтения нет, — не скажут, что нет нам отмщенья!» —Молвит она и в обиде своей на поля ОэнеяВепря-мстителя шлет: быков столь крупных в ЭпиреНет луговом, не увидишь таких и в полях сицилийских.Кровью сверкают глаза и пламенем; шея крутая;Часто щетина торчит, наконечникам копий подобно, —Целой оградой стоит, как высокие копья, щетина.Хрюкает хрипло кабан, и, кипя, по бокам его мощнымПена бежит, а клыки — клыкам подобны индийским,Молния пышет из уст: листва от дыханья сгорает.То в зеленях он потопчет посев молодой, то надеждуПахаря — зрелый посев на горе хозяину срежет.Губит хлеба на корню, — Церерину ниву. НапрасноТоки и житницы ждут обещанных им урожаев.С длинною вместе лозой тяжелые валятся гроздья,Ягоды с веткой лежат зеленеющей вечно маслины.Буйствует он и в стадах; уже ни пастух, ни собака,Лютые даже быки защитить скотину не могут.Люди бегут и себя в безопасности чувствуют толькоЗа городскою стеной. Но вот Мелеагр и отборныхЮношей местных отряд собираются в чаянье славы:Два близнеца, Тиндарея сыны, тот — славный наездник,Этот — кулачный боец; Ясон, мореплаватель первый,И с Пирифоем Тезей, — сама безупречная дружба, —Два Фестиада, Линкей, Афарея потомок, его жеСемя — проворный Ид_а_с и Кеней, тогда уж не дева,Нравом жестокий Левкипп и Акаст, прославленный дротом,И Гиппотой, и Дриант, и рожденный Аминтором Феникс,Актора ровни-сыны и Филей, из Элиды посланец,И Теламон, и отец Ахилла великого был там,С Феретиадом там был Иолай, гиантиец по роду,Доблестный Эвритион, Эхион, бегун необорный,И парикиец Лелег, Панопей и Гилей, и свирепыйГиппас, и в те времена совсем еще юноша — Нестор;Те, что из древних Амикл отправлены Гиппокоонтом;И паррасиец Анкей с Пенелопиным свекром Лаэртом;Мудрый пришел Ампикид, супругой еще не погублен,Эклид и — рощ ликейских краса — тегеянка-дева;Сверху одежда ее скреплялась гладкою пряжкой,Волосы просто легли, в единственный собраны узел;И, повисая с плеча, позванивал кости слоновойСтрел хранитель — колчап; свой лук она левой держала.Девы таков был убор; о лице я сказал бы: для девыОтрочье слишком лицо, и слишком для отрока девье.Только ее увидел герой Калидонсний, сейчас жеИ пожелал, но в себе подавил неугодное богуПламя и только сказал: «О, счастлив, кого удостоитМужем назвать!» Но время и стыд не позволили большеМолвить: им бой предстоял превеликий, — важнейшее дело.Частый никем никогда не рубленный лес начиналсяС ровного места; под ним расстилались поля по наклону.Леса достигли мужи, — одни наставляют тенета,Те же успели собран отвязать; поспешают другиеВепря высматривать след, — своей же погибели ищут!Дол уходил в глубину; обычно вода дождеваяВся устремлялась туда; озерко порастало по краюГибкою ивой, ольхой малорослой, болотной травою,Всякой дозой и густым камышом, и высоким и низким.Выгнан из зарослей вепрь в середину врагов; разъяренный,Мчится, подобно огню, что из туч громовых упадает,Валит он в беге своем дерева, и трещит пораженныйЛес; восклицают бойцы, могучею правой рукоюДержат копье на весу, и широкий дрожит наконечник.Мчит напролом; разгоняет собак, — какую ни встретит,Мигом ударами вкось их, лающих, врозь рассыпает.Дрот, Эхиона рукой для начала направленный в зверя,Даром пропал: слегка лишь ствол поранил кленовый.Брошенный следом другой, будь верно рассчитана сила,В цель бы наверно попал, в хребте он у вепря застрял бы,Но далеко пролетел: пагасейцем был кинут Ясоном.Молвил тогда Ампикид: «О чтившийся мною и чтимыйФеб! Пошли, что прошу, — настичь его верным ударом!»Бог снизошел сколько мог до молений: оружием тронут,Но не поранен был вепрь, — наконечник железный ДианаСбила у древка; одним был древком тупым он настигнут,Пуще взбесился кабан; запылал подобен перуну,Свет сверкает из глаз, из груди выдыхает он пламя,И как несется ядро, натянутой пущено жилой,К стенам летя крепостным иль башням, воинства полным, —К сборищу юношей так, нанося во все стороны раны,Мчится, — и Эвиалан с Пелагоном, что край охранялиПравый, простерты уже: друзья подхватили лежащих.Также не смог упастись Энизим, сын Гиппокоонта,От смертоносных клыков; трепетал, бежать порывался,Но ослабели уже, под коленом подсечены, жилы.Может быть, здесь свою гибель нашел бы и Нестор-пилосецРаньше троянских времен, но успел, на копье оперевшись,Прыгнуть на дерево, тут же стоявшее, в ветви густые.Вниз на врага он глядел с безопасного места, спасенный.Тот же, свирепый, клыки наточив о дубовые корни,Смертью грозил, своим скрежеща обновленным оружьем,Гнутым клыком он задел Эвритида огромного ляжку.Братья меж тем близнецы, — еще не созвездие в небе, —Видные оба собой, верхом на конях белоснежныхЕхали; оба они потрясали в воздухе дружноОстроконечья своих беспрерывно трепещущих копий.Ранили б зверя они, да только щетинистый скрылсяВ темной дубраве, куда ни коню не проникнуть, ни дроту.Следом бежит Теламон, но, неосмотрительный в беге,Наземь упал он ничком, о корень споткнувшись древесный.Вот, между тем как его поднимает Пелей, наложилаДева-тегейка стрелу и пустила из гнутого лука.Около уха вонзясь, стрела поцарапала кожуЗверя и кровью слегка обагрила густую щетину.Дева, однако, не так веселилась удара успеху,Как Мелеагр: говорят, он первый увидел и первыйЗверя багрящую кровь показал сотоварищам юным.«Ты по заслугам, — сказал, — удостоена чести за доблесть!»И покраснели мужи, поощряют друг друга и крикомДух возбуждают, меж тем беспорядочно мечут оружье.Дротам преградой тела, и стрелы препятствуют стрелам.Тут взбешенный Аркад, на свою же погибель с секирой, —«Эй, молодцы! Теперь предоставьте мне действовать! — крикнул, —Знайте, сколь у мужчин оружье сильней, чем у женщин!Дочь пусть Латоны его своим защищает оружьем, —Зверя я правой рукой погублю против воли Дианы!»Велеречивыми так говорит спесивец устами.Молвил и, руки сцепив, замахнулся двуострой секирой,Вот и на цыпочки встал, приподнялся на кончиках пальцев, —Но поразил смельчака в смертельно опасное местоЗверь: он оба клыка направил Аркаду в подбрюшье.Вот повалился Анкей, набухшие кровью обильно,Выпав, кишки растеклись, и мокра обагренная почва.Прямо пошел на врага Пирифой, Иксиона потомок:Мощною он потрясал рогатину правой рукою.Сын же Эгея ему: «Стань дальше, о ты, что дорожеМне и меня самого, души моей часть! В отдаленьеМожет и храбрый стоять: погубила Анкея отвага».Молвил и бросил копье с наконечником меди тяжелой.Ладно метнул, и могло бы желаемой цели достигнуть,Только дубовая ветвь его задержала листвою.Бросил свой дрот и Ясон, но отвел его Случай от зверя;Дрот неповинному псу обратил на погибель: попал онВ брюхо его и, кишки пронизав, сам в землю вонзился.Дважды ударил Ойнид: из двух им брошенных копийПервое медью в земле, второе в хребте застревает.Медлить не время; меж тем свирепствует зверь и всем теломВертится, пастью опять разливает шипящую пену.Раны виновник — пред ним, и свирепость врага раздражает;И под лопатки ему вонзает сверкнувшую пику.Криками дружными тут выражают товарищи радость,И поспешают пожать победившую руку рукою.Вот на чудовищный труп, на немалом пространстве простертый,Диву дивуясь, глядят, все мнится им небезопаснымТронуть врага, — все ж каждый копье в кровь зверя макает.А победитель, поправ грозивший погибелью череп,Молвил: «По праву мою ты возьми, нонакрийская дева,Эту добычу: с тобою мы славу по чести разделим».Тотчас он деве дарит торчащие жесткой щетинойШкуру и морду его с торчащими страшно клыками, —Ей же приятен и дар, и сам приятен даритель.Зависть почуяли все; послышался ропот в отряде.Вот, из толпы протянув, с громогласными криками, руки, —«Эй, перестань! Ты у нас не захватывай чести! — кричалиТак Фестиады, — тебя красота твоя не подвела бы,Как бы не стал отдален от тебя победитель влюбленный!»Дара лишают ее, его же — права даренья.Марса внук не стерпел; исполнившись ярого гнева, —«Знайте же вы, — закричал, — о чужой похитители чести,Близки ль дела от угроз!» — и пронзил нечестивым железомГрудь Плексиппа, — а тот и не чаял погибели скорой!Был в колебанье Токсей: одинаково жаждавший в миг тотБрата отмстить своего и боявшийся участи брата, —Не дал ему Мелеагр сомневаться: согретое прежнимСмертоубийством копье вновь согрел он братскою кровью.Сын победил, и несла благодарные жертвы АлтеяВ храмы, но вдруг увидала: несут двух братьев убитых,В грудь ударяет она и печальными воплями городПолнит, сменив золотое свое на скорбное платье.Но лишь узнала она, кто убийца, вмиг прекратилсяПлач, и слезы ее перешли в вожделение мести.Было полено: его — когда после родов лежалаФестия дочь — положили в огонь триединые сестры.Нить роковую суча и перстом прижимая, младенцуМолвили: «Срок одинаковый мы и тебе и полену,Новорожденный, даем». Провещав прорицанье такое,Вышли богини; а мать головню полыхавшую тотчасВынула вон из огня и струею воды окатила.Долго полено потом в потаенном месте лежалоИ сохранялось, — твои сохраняло, о юноша, годы!Вот извлекла его мать и велела лучинок и щепокВ кучу сложить; потом подносит враждебное пламя.В пламя древесный пенек пыталась четырежды бросить,Бросить же все не могла: в ней мать с сестрою боролись, —В разные стороны, врозь, влекут два имени сердце.Щеки бледнели не раз, ужасаясь такому злодейству,Очи краснели не раз, распаленным окрашены гневом,И выражало лицо то будто угрозу, в которойСтрашное чудилось, то возбуждало как будто бы жалость.Только лишь слезы ее высыхали от гневного пыла,Новые слезы лились: так судно, которое гонитВетер, а тут же влечет супротивное ветру теченье,Чует две силы зараз и, колеблясь, обеим покорно, —Так вот и Фестия дочь, в нерешительных чувствах блуждая,То отлагает свой гнев, то, едва отложив, воскрешает.Преобладать начинает сестра над матерью все же, —И чтобы кровью смягчить по крови родные ей тени,Благочестиво творит нечестивое. Лишь разгорелсяЗлостный огонь: «Моя да истлеет утроба!» — сказала —И беспощадной рукой роковое подъемлет полено.Остановилась в тоске пред своей погребальною жертвой.«О Эвмениды, — зовет, — тройные богини возмездий!Вы обратитесь лицом к заклинательным жертвам ужасным!Мщу и нечестье творю: искупить смерть смертию должно,Должно злодейство придать к злодейству, к могиле могилу,В нагроможденье скорбен пусть дом окаянный погибнет!Будет счастливец Ойней наслаждаться победою сына?Фестий — сиротствовать? Нет, пусть лучше восплачутся оба!Вы же, о тени моих двух братьев, недавние тени,Помощь почуйте мою! Немалым деяньем сочтитеЖертву смертную, дар материнской утробы несчастный.Горе! Куда я влекусь? Простите же матери, братья!Руки не в силах свершить начатого — конечно, всецелоГибели он заслужил. Ненавистен мне смерти виновник.Кары ль не будет ему? Он, живой, победитель, надменныйСамым успехом своим, Калидонскую примет державу?Вам же — пеплом лежать, вы — навеки холодные тени?Этого я не стерплю: пусть погибнет проклятый; с собоюПусть упованья отца, и царство, и родину сгубит!Матери ль чувствовать так? Родителей где же обеты?Десятимесячный труд материнский, — иль мною забыт он?О, если б в пламени том тогда же сгорел ты младенцем!Это стерпела бы я! В живых ты — моим попеченьемНыне умрешь по заслугам своим: поделом и награда.Данную дважды тебе — рожденьем и той головнею —Душу верни или дай мне с братскими тенями слиться.Жажду, в самой же нет сил. Что делать? То братские раныПеред очами стоят, убийства жестокого образ,То сокрушаюсь душой, материнскою мучась любовью, —Горе! Победа плоха, но все ж побеждайте, о братья!Лишь бы и мне, даровав утешение вам, удалитьсяСледом за вами!» Сказав, дрожащей рукой, отвернувшись,В самое пламя она головню роковую метнула.И застонало — иль ей показалось, что вдруг застонало, —Дерево и, запылав, в огне против воли сгорело.Был далеко Мелеагр и не знал, — но жжет его тайноЭтот огонь! Нутро в нем — чувствует — все загорелось.Мужеством он подавить нестерпимые тщится мученья.Сам же душою скорбит, что без крови, бесславною смертьюГибнет; счастливыми он называет Анкеевы раны.Вот он со стоном отца-старика призывает и братьев,Кличет любимых сестер и последней — подругу по ложу.Может быть, также и мать! Возрастают и пламя и муки —И затихают опять, наконец одновременно гаснут.Мало-помалу душа превратилась в воздух легчайший,Мало-помалу зола убелила остывшие угли.Гордый простерт Калидон; и юноши плачут и старцы,Стонут и знать и народ; распустившие волосы с горяВ грудь ударяют себя калидонские матери с воплем.Пылью сквернит седину и лицо престарелый родитель,Сам распростерт на земле, продолжительный век свой поносит.Мать же своею рукой, — лишь сознала жестокое дело, —Казни себя предала, железо нутро ей пронзило.Если б мне бог даровал сто уст с языком звонкозвучным,Воображенья полет или весь Геликон, — я не мог быПересказать, как над ней голосили печальные сестры.О красоте позабыв, посинелые груди колотят.Тело, пока оно здесь, ласкают и снова ласкают,Нежно целуют его, принесенное ложе целуют.Пеплом лишь стала она, к груди прижимают и пепел,Пав на могилу, лежат и, означенный именем каменьСкорбно руками обняв, проливают над именем слезы.Но утолясь наконец Парфаонова дома несчастьем,Всех их Латонина дочь, — исключая Горгею с невесткойЗнатной Алкмены, — взрастив на теле их перья, подъемлетВ воздух и вдоль по рукам простирает им длинные крылья,Делает рот роговыми и пускает летать — превращенных. Тою порой Тезей, часть выполнив подвигов славных,Шел в Эрехтеев предел, в твердыню Тритониды Девы.Тут преградил ему путь и медлить заставил набухшийИз-за дождей Ахелой. «Взойди под кров мой, — сказал он, —О Кекропид! Себя не вручай увлекающим волнам.Крепкие бревна нести приобыкли они иль, бушуя,С грохотом камни крутить; я видел: прибрежные хлевыБурный уносит поток, и нет уже проку коровамВ том, что могучи они, ни коням, — что бегают быстро.Ярый поток, наводнясь из-за таянья снега, немалоВ водовороте своем утопил молодого народу.Лучше тебе отдохнуть до поры, когда возвратитсяВ русло река и опять заструит неглубокие воды».И согласился Эгид. «Ахелой, я воспользуюсь домомИ увещаньем твоим», — ответствовал; так и исполнил.В атрий вошел он, что выстроен был из шершавого туфаС пористой пемзой; земля покрывалася влажная мохом?Выложен был потолок пурпуровых раковин строем.Гиперион между тем две трети уж света отмерил,Вот возлегли и Тезей, и соратники рядом на ложах;Сын Иксиона возлег по одной стороне, по другой жеСлавный трезенец Лелег, с приметной в висках сединою.Также почтил и других одинаковым гостеприимствомБог Акарнанской реки, посещеньем таким осчастливлен.Стали готовить столы, с обнаженными стопами нимфыРазные яства несут. Когда угощенья убрали,Стали в сосуды вино разливать. И герой знаменитый,Взором окинув простор перед ними лежащего моря,«Что там за место? — спросил и перстом указал, — как зоветсяЭтот вон остров, скажи: но будто их несколько видно?»Бог же речной отвечал: «Что видим мы, то не едино,Пять островов там лежит: различить их мешает пространство.Знайте же: так не одна поступала в обиде Диана!Были наядами те острова: закололи однаждыДесять тельцов — и богов деревенских к тем жертвам призвали;Но позабыли меня, поведя хороводы по чину.Воды я вздул и несусь, я сроду таким полноводнымНе был. Ужасен равно и волной, и душевным порывом,Мчался, леса от лесов, брега от брегов отделяя.Вместе с землею и нимф, наконец-то меня вспомянувших,Вплоть я до моря довлек. Тут море и я совокупноЗемлю сплошную, разъяв, на столько частей разделили,Сколько сейчас посредине воды Эхинад созерцаешь.Там, как видишь, вдали, вон там подымается остров,Мне драгоценный. Его называет моряк Перимелой.Деву избрав, у нее я похитил девичью невинность.А Гипподаму отцу нестерпимо то было, и в мореДочь он столкнул со скалы, в утробе носившую чадо.Плывшую я подхватил и сказал: «О держатель трезубца,Царство зыбей получивший в удел ближайшее к небу,Где нам скончанье, куда мы сбегаем, священные реки, —Встань и молящему мне, Нептун, снисходительно внемли!Ту, с которой несусь, погубил я; когда б справедливейБыл и добрей Гипподам, когда бы не столь был безбожен,Должен он был бы ее пожалеть, простить нас обоих.О, помоги! Ей, молю, от отцовского гнева бежавшей,Дай, о владыка, приют, — иль сама пусть станет приютом! —Буду ее и тогда обнимать». Кивнул головоюЦарь морской и потряс ему подчиненные воды.Затрепетала она — но плыла. Меж тем у плывущейТрогал я грудь, — она под рукою, волнуясь, дрожала.Но, обнимая ее, вдруг чувствую: отвердеваетТело, и девушки грудь земляным покрывается слоем.Я говорю, — а земля облекает плывущие члены:Тело, свой вид изменив, разрастается в остров тяжелый».: Бог речной замолчал. Удивленья достойное делоТронуло всех. Но один над доверием их посмеялся, —Иксионид, — презритель богов, необузданный мыслью:«Выдумки — весь твой рассказ, Ахелой, ты не в меру могучейСилу считаешь богов, — будто вид и дают и отъемлют!»И поразилися все, и словам не поверили дерзким.Первый меж ними Лелег, созревший умом и годами,Так говорит: «Велико всемогущество неба, пределовНет ему: что захотят небожители, то и свершится.А чтобы вас убедить, расскажу: дуб с липою рядомЕсть на фригийских холмах, обнесенные скромной стеною.Сам те места я видал: на равнины Пелоповы посланБыл я Питфеем, туда, где отец его ранее правил.Есть там болото вблизи, — обитаемый прежде участок;Ныне — желанный приют для нырка и лысухи болотной.В смертном обличье туда сам Юпитер пришел, при отце жеБыл отвязавший крыла жезлоносец, Атлантов потомок.Сотни домов обошли, о приюте прося и покое,Сотни к дверям приткнули колы; единственный — принял,Малый, однако же, дом, тростником и соломою крытый.Благочестивая в нем Бавкида жила с Филемоном,Два старика: тут они съединились в юности браком.В хижине той же вдвоем и состарились. Легкою сталаБедность смиренная им, и сносили ее безмятежно.Было б напрасно искать в том доме господ и прислугу,Все-то хозяйство — в двоих; все сами: прикажут — исполнят.Лишь подошли божества под кров неприметных пенатов,Только успели главой под притолкой низкой склониться,Старец придвинул скамью, отдохнуть предлагая пришельцам.Грубую ткань на нее поспешила накинуть Бавкида.Теплую тотчас золу в очаге отгребла и вечернийВновь оживила огонь, листвы ему с сохлой короюВ пищу дала и вздувать его старческим стала дыханьем.Связки из прутьев она и сухие сучки собираетС кровли, ломает в куски, — котелочек поставила медный.Вот с овощей, стариком в огороде собранных влажном,Листья счищает ножом; супруг же двузубою вилойСпинку свиньи достает, что коптилась, подвешена к балке.Долго ее берегли, — от нее отрезает кусочекТонкий; отрезав, его в закипевшей воде размягчает.Длинное время меж тем коротают они в разговорах, —Времени и не видать. Находилась кленовая шайкаВ хижине их, на гвозде за кривую подвешена ручку.Теплой водой наполняют ее, утомленные ногиВ ней отдохнут. Посредине — кровать, у нее ивяныеРама и ножки, на ней — камышовое мягкое ложе.Тканью покрыла его, которую разве лишь в праздникИм приводилось стелить, но была и стара, и потертаТкань, — не могла бы она ивяной погнушаться кроватью.И возлегли божества. Подоткнувшись, дрожащая, ставитСтолик старуха, но он покороче на третью был ногу.Выравнял их черепок. Лишь быть перестал он покатым —Ровную доску его они свежею мятой натерли.Ставят плоды, двух разных цветов, непорочной Минервы,Осенью сорванный терн, заготовленный в винном отстое,Редьку, индивий-салат, молоко, загустевшее в творог,Яйца, легко на нежарком огне испеченные, ставят.В утвари глиняной все. После этого ставят узорный,Тоже из глины, кратер и простые из бука резногоЧаши, которых нутро желтоватым промазано воском.Тотчас за этим очаг предлагает горячие блюда.Вскоре приносят еще, хоть не больно-то старые, вина;Их отодвинув, дают местечко второй перемене.Тут и орехи, и пальм сушеные ягоды, смоквы,Сливы, — немало плодов благовонных в разлатых корзинах,И золотой виноград, на багряных оборванный лозах.Свежий сотовый мед посередке; над всем же — радушьеЛиц, и к приему гостей не худая, не бедная воля.А между тем, что ни раз, опорожненный вновь сам собою, —Видят, — наполнен кратер, вино подливается кем-то!Диву дивятся они, устрашились и, руки подъемля,Стали молитву творить Филемон оробелый с Бавкидой.Молят простить их за стол, за убогое пира убранство.Гусь был в хозяйстве один, поместья их малого сторож, —Гостеприимным богам принести его в жертву решили.Резов крылом, он уже притомил отягченных летами, —Все ускользает от них; наконец случилось, что к самымОн подбегает богам. Те птицу убить запретили.«Боги мы оба. Пускай упадет на безбожных соседейКара, — сказали они, — но даруется, в бедствии этом,Быть невредимыми вам; свое лишь покиньте жилище.Следом за нами теперь отправляйтесь. На горные кручиВместе идите». Они повинуются, с помощью палокСилятся оба ступать, подымаясь по длинному склону.Были они от вершины горы в расстоянье полетаПущенной с лука стрелы, назад обернулись и видят:Все затопила вода, один выдается их домик.И, меж тем как дивятся они и скорбят о соседях,Ветхая хижина их, для двоих тесноватая даже,Вдруг превращается в храм; на месте подпорок — колонны,Золотом крыша блестит, земля одевается в мрамор,Двери резные висят, золоченым становится зданье.Ласковой речью тогда говорит им потомок Сатурна:«Праведный, молви, старик и достойная мужа супруга,Молви, чего вы желали б?» — и так, перемолвясь с Бавкидой,Общее их пожеланье открыл Филемон Всемогущим:«Вашими быть мы жрецами хотим, при святилищах вашихСлужбу нести, и, поскольку ведем мы в согласии годы,Час пусть один унесет нас обоих, чтоб мне не увидеть,Как сожигают жену, и не быть похороненным ею».Их пожеланья сбылись: оставались стражами храмаЖизнь остальную свою. Отягченные годами, как тоСтав у святых ступеней, вспоминать они стали событья.Вдруг увидал Филемон: одевается в зелень Бавкида;Видит Бавкида: старик Филемон одевается в зелень.Похолодевшие их увенчались вершинами лица.Тихо успели они обменяться приветом. «Прощай же,Муж мой!» — «Прощай, о жена!» — так вместе сказали, и сразуРот им покрыла листва. И теперь обитатель ТианыДва вам покажет ствола, от единого корня возросших.Это не вздорный рассказ, веденный не с целью обмана,От стариков я слыхал, да и сам я висящие виделТам на деревьях венки; сам свежих принес и промолвил:«Праведных боги хранят: почитающий — сам почитаем». Кончил, и тронуты все и событьями и рассказавшим,Всех же сильнее — Тезей. Вновь хочет он слушать о чудныхБожьих делах, — и, на ложе склонясь, обратился к ТезеюБог калидонской реки: «О храбрый! Бывают предметы:Если их вид изменен, — остаются при новом обличье;Есть же, которым дано обращаться в различные виды, —Ты, например, о Протей, обитатель обнявшего землюМоря! То юношей ты, то львом на глаза появлялся,Вепрем свирепым бывал, змеей, прикоснуться к которойБоязно, а иногда ты рогатым быком становился.Камнем порою ты был, порою и деревом был ты.А иногда, текучей воды подражая обличью,Был ты рекой; иногда же огнем, для воды ненавистным.И Автолика жена, Эрис_и_хтона дочь, обладаетДаром таким же. Отец, презирая божественность Вышних,На алтарях никогда в их честь не курил фимиама.Он топором — говорят — оскорбил Церерину рощу,Будто железом нанес бесчестье древней дубраве.Дуб в той роще стоял, с долголетним стволом, преогромный,С целую рощу один, — весь в лентах, в дощечках на память,В благочестивых венках, свидетельствах просьб не напрасных.Часто дриады под ним хороводы в праздник водили,Часто, руками сплетясь по порядку, они окружалиДерева ствол; толщина того дуба в обхват составлялаЦелых пятнадцать локтей. Остальная же роща лежалаНизменно так перед ним, как трава перед рощею всею.Но, несмотря ни на что, Триопей топора роковогоНе отвратил от него; приказал рабам, чтоб рубилиДуб. Но, как медлили те, он топор из рук у них вырвал.«Будь он не только любим богиней, будь ею самою,Он бы коснулся земли зеленою все же вершиной!» —Молвил. И только разить топором он наискось начал,Дуб содрогнулся, и стон испустило богинино древо.В то же мгновенье бледнеть и листва, и желуди дубаСтали; бледностью вдруг его длинные ветви покрылись.А лишь поранили ствол нечестивые руки, как тотчасИз рассеченной коры заструилася кровь, как струитсяПред алтарями, когда повергается тучная жертва,Бык, — из шеи крутой поток изливается алый.Остолбенели кругом; решился один святотатствоПредотвратить, отвести беспощадный топор фессалийца.Тот поглядел, — «За свое благочестье прими же награду!» —Молвил и, вместо ствола в человека направив оружье,Голову снес — и рубить стал снова с удвоенной силой.Вдруг такие слова из средины послышались дуба:«В дереве я здесь живу, Церере любезная нимфа,Я предрекаю тебе, умирая: получишь возмездьеТы за деянья свои, за нашу ответишь погибель!»Но продолжает злодей; наконец от бессчетных ударовЗаколебавшись и вниз бечевами притянуто, с шумомДерево пало и лес широко придавило собою.Сестры Дриады, своим потрясенные горем — и горемРощи священной, пошли и предстали в одеждах печалиПеред Церерой толпой: покарать Эрис_и_хтона молят.И согласилась она и, прекрасной кивнув головою,Злачные нивы земли сотрясла, отягченные хлебом.Мужа решила обречь на достойную жалости муку, —Если жалости он при деяньях достоин подобных:Голодом смертным томить. Но поскольку ко Гладной богинеНе было доступа ей, ибо волею судеб не могутГолод с Церерой сойтись, обратилась она к ОреадеСельской, одной из нагорных богинь, с такими словами:«Некое место лежит на окраине Скифии льдистой,Край безотрадный, земля, где нет ни плодов, ни деревьев;Холод коснеющий там обитает и Немочь и Ужас,Тощий там Голод живет. Войдет пусть Глада богиняВ гнусную грудь святотатца; и пусть никакое обильеНе одолеет ее. Пусть даже меня превозможет.А чтоб тебя не страшил путь дальний, вот колесница,Вот и драконы тебе. Правь ими в высоком полете».Тотчас дала их. И вот, на Церериной мчась колеснице,В Скифию та прибыла. На мерзлой горе, на КавказеОстановилась она и змей распрягла и сейчас жеГлада богиню нашла на покрытом каменьями поде, —Ногтем и зубом трудясь, рвала она скудные травы.Волос взъерошен, глаза провалились, лицо без кровинки,Белы от жажды уста, изъедены порчею зубы,Высохла кожа, под ней разглядеть всю внутренность можно.Кости у ней, истончась, выступали из лядвей скривленных.Был у нее не живот, а лишь место его, и отвислиГруди, — казалось, они к спинному хребту прикреплялись.От худобы у нее вылезали суставы узлами,Чашек коленных и пят желваки безобразно торчали.Издали видя ее, подойти не решаясь, однако,Передает ей богини слова; но лишь малость помедлив, —Хоть и была далеко, хоть едва лишь туда появилась, —Голод почуяла вдруг, — и гонит обратно драконов!В край Гемонийский спешит, в выси натянув свои вожжи.Глада богиня тотчас — хоть обычно она и враждебнаДелу Цереры — спешит ее волю исполнить. Уж ветерК дому ее перенес Эрис_и_хтона; вот к святотатцуВ спальню богиня вошла и немедленно спящего крепко, —Ночью то было, — его обхватила своими руками;В недра вдохнула себя; наполняет дыханием горло,Рот и по жилам пустым разливает голода муку.Сделала дело свое и покинула мир изобильныйИ воротилась к себе, в дом скудный, к пещерам привычным.Сладостный сон между тем Эрис_и_хтона нежил крыламиМягкими: тянется он к соблазнительно снящимся яствам,Тщетно работает ртом; изнуряет челюсть о челюсть,Мнимую пищу глотать обольщенной старается глоткой.Но не роскошную снедь, а лишь воздух пустой пожирает.Только лишь сон отошел, разгорается буйная алчность,В жадной гортани царит и в утробе, отныне бездонной.Тотчас всего, что земля производит, и море, и воздух,Требует; блюда стоят, но на голод он сетует горько.Требует яств среди яств. Чем целый возможно бы город,Целый народ напитать, — для него одного не довольно.Алчет все большего он, чем больше нутро наполняет,Морю подобно, что все принимает земные потоки,Не утоляясь водой, выпивает и дальние реки,Или, как жадный огонь постоянно питания алчетИ без числа сожирает полен, и чем больше получит,Просит тем больше еще и становится все ненасытней, —Так нечестивого рот Эрис_и_хтона множество разныхБлюд принимает и требует вновь: в нем пища любаяК новой лишь пище влечет. Он ест, но утроба пустует.Вот истощает уже, голодая пустою утробой,Средства отцовские. Ты лишь один, о безжалостный голод,Не притуплялся внутри; не смиренное пламя пылалоВ глотке его. Наконец все имущество кану то в чрево.Дочь оставалась одна, — не такой подобал ей родитель!Нищий, он продал и дочь. Но та господина отвергла,К морю она подошла и, простерши ладони, сказала:«У господина меня отними, о Ты, что похитилДевства дары моего!» Нептун овладел ее девством.И не отверг он мольбы: когда увидал ее шедшийСледом владелец ее, изменил ее бог, и в мужскоеДеву обличье облек, и снаряды ей дал рыболова.Видит ее господин, — «О ты, что крючочек из медиМалой приманкой закрыл и следишь за удой, — говорит он, —Море да будет всегда для тебя безмятежно и рыбаВечно доверчива, пусть, заглотнув лишь, крючок твой почует!Девушка в платье простом, что стояла, растрепана, рядом,Здесь на морском берегу, — ибо видел я сам, что стояла, —Где она, делась куда? Тут сразу следы пропадают».Внятен ей дар божества, что ставят вопрос ей о ней же, —Девушка рада душой и спросившему так отвечает:«Кто бы ты ни был, скажу: ты ошибся; с волны я ни разуГлаз не сводил, целиком своим был занят я делом.Не сомневайся, поверь, — о, пусть мне подмогою будетВ этом искусстве Нептун! — за время, пока тут сижу я,Не появлялся никто, и женщина здесь не стояла».Он не поверить не мог и назад по песку удалился.Так он, обманут, ушел; а к ней вид прежний вернулся.Но, убедившись, что дочь принимает различные виды,После отец продавал Триопеиду часто, — и деваТо кобылицей была, то оленем, коровой и птицейИ доставляла отцу беззаконное тем пропитанье.После того, как алчба достояние все истощила,Снова и снова еду доставляя лихому недугу,Члены свои раздирать, зубами грызть Эрис_и_хтонНачал: тело питал, убавлялся телом, — несчастный!Что о других говорю? У меня самого же способность,Юноши, тело мое изменять в ограниченной мере:То я таков, как сейчас, иногда же в змею обращаюсь,То вожаком перед стадом иду, и в рогах — моя сила.Были когда-то рога… А теперь одного из оружийЛоб мой, как видишь, лишен…» — и за речью послышались вздохи. КНИГА ДЕВЯТАЯ Что за причина вздыхать и как рог обломился у бога,Просит Нептунов герой рассказать; и Поток Калидонский,Под тростниковый венок подобрав свои волосы, начал:«Просьба твоя тяжела, ибо кто, побежденный, захочетБитвы свои вспоминать? Расскажу по порядку, однако:Меньше в моем пораженье стыда, чем в боренье — почета,И победителем я столь великим утешен немало.Может быть, издалека до тебя и дошло ДеянирыИмя; когда-то была она дивнопрекрасною девой,Многих влюбленных в нее домогателей целью завидной.С ними, ее испросить, в дом тестя явился я тоже.«Зятем меня назови, — я сказал ему, — сын Парфаона!»Так же сказал и Алкид. Остальные нам двум уступили.Тот похвалялся, что даст им Юпитера в свекры, и славуПодвигов трудных, и все, что по воле он мачехи вынес.Я возражал, что позор, если бог человеку уступит, —Богом он не был тогда: «Пред собою ты видишь владыкуВод, что, наклонно катясь, по владеньям твоим протекают.Нет, не из чуждых краев постояльцем зять тебе прислан, —Буду я — свой человек и часть твоего достоянья.Не повредило бы мне лишь одно, что царицей ЮнонойЯ не гоним, не несу никакой подневольной работы!Ежели хвалишься ты, что Алкменой рожден, то ЮпитерЛожный родитель тебе, а коль подлинный, — значит, преступный.Матери блудом себе приобрел ты отца: выбирай же,Иль не Юпитер родитель тебе, иль рожден ты постыдно?»На говорящего так он давно уже скошенным глазомСмотрит, не в силах уже управлять распалившимся гневом,И возражает в ответ: «Не язык, а рука — моя сила.Лишь бы в борьбе одолеть, — побеждай в разговорах, пожалуй!»Грозный ко мне подступил. После речи такой уж не мог яПятиться: тотчас с себя я зеленую сбросил одежду,Выставил руки вперед и держал кулаки перед грудью,Став в положенье бойца, все члены к борьбе приготовил.Пригоршню пыли набрав, меня он той пылью осыпал;Тотчас и сам пожелтел, песком занесенный сыпучим.То за зашеек меня, то за ноги проворные схватит, —Правда, иль чудится так, — но со всех он сторон нападает.Тяжесть моя защищала меня, он наскакивал тщетно.Так неподвижна скала, на которую с шумом великимПриступом волны идут: стоит, обеспечена грузом.Вот мы чуть-чуть отошли и уж снова сходимся биться.Крепко стоим на земле, порешив не сдаваться. ПрижалисьКрепко ногою к ноге. Всей грудью вперед наклонившись,Пальцами пальцы давлю и на лоб его лбом нажимаю.Видел я, сходятся так два могучих быка, состязаясь,Если награда борьбы, красавица первая паствы,Самка кидает их в бой, а скотина глядит и страшится,В недоумении, кто завоюет такую державу.Трижды отбросить хотел от себя сын грозный АлкеяГрудь мою в этой борьбе. По четвертому разу объятийВсе ж он избег и сумел свои вызволить руки, отвел их;Тут же он руку напряг, — это чистая правда! — и сразуПеревернул меня вдруг и налег всей тяжестью сзади.Верите ль, нет ли, — но я не стремлюсь неправдивым рассказомСлаву снискать! — почудилось мне, что горой я придавлен.Еле я вытащить мог увлажненные потом обильнымРуки, едва разорвав вкруг груди тугое объятье.Я задыхался, но он не позволил мне с силой собраться.Шею мою захватил. Наконец, уж пе мог я не тронутьЗемлю коленом своим и песок закусил, побежденный.Силой слабее его, прибегаю к своим ухищреньямИ ускользаю из рук, превратившись в длинного змея.Но между тем как я полз, образуя извивы и кольца,Страшно свистя и притом шевеля языком раздвоенным,Захохотал лишь тиринфский герой на мои ухищренья, —Молвив: «Змей укрощать, — то подвиг моей колыбели!Если драконов других победить, Ахелой, ты и можешь,Все ж не ничтожная ль часть ты, змей, Лернейской Ехидны?Та размножалась от ран; из сотни голов ни единойБыло нельзя у нее безнаказанно срезать, чтоб тотчас,Две обретя головы, ее выя не стала сильнее;Отпрыски новых гадюк появлялись в погибели, убыльВпрок ей была, я ее одолел и пленил, одолевши.Кто же ты после того, — змеей обернувшийся лживо,Воин с оружьем чужим, обличьем прикрытый заемным?»Так он сказал; и схватил, как узлом, меня сверху за горлоПальцами. Дух занялся, был я сдавлен словно клещами:Освободить лишь гортань я большими перстами пытался.После того, побежденному, мне оставался лишь третийОбраз — быка; и, в быка обратясь, вновь в битву ступаю.С левой тогда стороны он на шею закинул мне руки,Тащит меня за собой, — побежавшего было, — крутыеВ землю вставляет рога и меня на песок простирает.Мало того: беспощадной рукой он ломает мой крепкийРог, захваченный им, и срывает, чело искажая.Нимфы плодами мой рог и цветами душистыми полнятИ освящают, — и он превращается в Рог изобилья», —Молвил. Наяда тогда, подобравшись, подобно Диане, —Из услужавшнх одна, — с волосами, упавшими вольно,Входит, с собою неся в том самом роскошнейшем рогеЦелую осень — плодов урожай в завершение пира. Лишь рассвело и едва по вершинам ударило солнце,Юноши, встав, разошлись; дожидаться не стали, чтоб волныСнова покой обрели и текли безмятежно, чтоб водыБурные вновь улеглись. Ахелой же свой лик деревенский,Свой обездоленный лоб — в глубокую спрятал пучину.Но не вредила ему украшенья былого утрата.Рог был другой невредим. К тому же ветловой листвоюМог он позор головы прикрывать иль венком камышовым.Но для тебя, Несс лютый, любовь к той деве причинойГибели стала, — ты пал, пронзенный крылатой стрелою.Древле Юпитера сын, с молодой возвращаясь супругойК отчим стенам, подошел к стремительным водам Эвена;Больше обычного вздут был поток непогодою зимней,В водоворотах был весь, прервалась по нему переправа.Неустрашим за себя, за супругу Геракл опасался.Тут подошел к нему Несс — и могучий, и знающий броды.«Пусть, доверившись мне, — говорит, — на брег супротивныйСтупит она, о Алкид! Ты же — сильный — вплавь переправься».Бледную, перед рекой и кентавром дрожавшую в страхе,Взял калидонку герой-аониец и передал Нессу.Сам же, — как был, отягчен колчаном и шкурою львиной, —Палицу, также и лук, на берег другой перекинул, —«Раз уж пустился я вплавь, — одолею течение!» — молвил.Смело поплыл; где тише места на реке, и не спросит!Даже не хочет, плывя, забирать по теченью потока.Только он брега достиг и лук переброшенный поднял,Как услыхал вдруг голос жены и увидел, что с ношейХочет кентавр ускользнуть. «На ноги надеясь напрасно,Мчишься ты, дерзкий, куда? — воскликнул он. — Несс двоевидный,Слушай, тебе говорю, — себе не присваивай наше!Если ты вовсе ко мне не питаешь почтенья, припомнитьМог бы отца колесо и любви избегать запрещенной.Но от меня не уйдешь, хоть на конскую мощь положился.Раной настигну тебя, не ногами!» Последнее словоДействием он подтвердил: пронзил убегавшего спинуОстрой вдогонку стрелой, — и конец ее вышел из груди.Только он вырвал стрелу, как кровь из обоих отверстийХлынула, с ядом смесясь смертоносным желчи лернейской,Несс же ту кровь подобрал: «Нет, я не умру неотмщенным!» —Проговорил про себя и залитую кровью одеждуОтдал добыче своей, — как любовного приворот чувства.Времени много прошло, и великого слава ГераклаЗемлю наполнила всю и насытила мачехи злобу.Помня обет, Эхалию взяв, победитель собралсяЖертвы Кенейскому жечь Юпитеру. Вскоре донессяСлух, Деянира, к тебе — молва говорливая радаК истине ложь примешать и от собственной лжи вырастает, —Слышит и верит жена, что Амфитрионида пленилаДева Иола вдали. Потрясенная новой изменой,Плакать сперва начала; растопила несчастная мукуГорькой слезой; но потом, — «Зачем я, однако, — сказала, —Плачу? Слезы мои лишь усладой сопернице будут.Скоро прибудет она: мне что-нибудь надо придуматьСпешно, чтоб ложем моим завладеть не успела другая.Плакать ли мне иль молчать? В Калидон ли вернуться, остаться ль?Бросить ли дом? Иль противиться, средств иных не имея?Что, если я, Мелеагр, не забыв, что твоею сестроюЯ рождена, преступленье свершу и соперницы смертьюВсем докажу, какова оскорбленной женщины сила!»В разные стороны мысль ее мечется! Все же решеньеПринято: мужу послать напоенную Нессовой кровьюТунику, чтобы вернуть вновь силу любви ослабевшей.Лихасу дар, неизвестный ему, снести поручает, —Будущих бедствий залог! Несчастная ласково проситМужу его передать. Герой принимает, не зная;Вот уж он плечи облек тем ядом Лернейской Ехидны.Первый огонь разведя и с мольбой фимиам воскуряя,Сам он из чаши вино возливал на мрамор алтарный.Яд разогрелся и вот, растворившись от жара, широкоВ тело Геракла проник и по всем его членам разлился.Сколько он мог, подавлял привычным мужеством стоны, —Боль победила его наконец, и алтарь оттолкнул онИ восклицаньями всю оглашает дубравную Эту.Медлить нельзя: разорвать смертоносную тщится рубаху,Но, отдираясь сама, отдирает и кожу. ПротивноМолвить! То к телу она прилипает — сорвать невозможно! —Или же мяса клоки обнажает и мощные кости.Словно железо, когда погрузишь раскаленное в воду,Кровь у страдальца шипит и вскипает от ярого яда.Меры страданию нет. Вся грудь пожирается жаднымПламенем. С тела всего кровяная испарина льется.Жилы, сгорая, трещат. И, почувствовав, что разъедаетТайное тленье нутро, простер к небесам он ладони.«Гибелью нашей, — вскричал, — утоляйся, Сатурния, ныне!О, утоляйся! С небес, о жестокая, мукой любуйся!Зверское сердце насыть! Но если меня пожалел быДаже и враг, — ибо враг я тебе, — удрученную пыткойГорькую душу мою, для трудов порожденную, вырви!Смерть мне будет — как дар, и для мачехи — дар подходящий!Некогда храмы богов сквернившего путников кровью,Я Бузирида смирил; у Антея свирепого отнялЯ материнскую мощь; не смутил меня пастырь иберскийТройственным видом, ни ты своим тройственным видом, о Цербер!Руки мои, вы ль рогов не пригнули могучего тура?Ведомы ваши дела и Элиде, и водам Стимфалы,И Партенийским лесам. Был доблестью вашей похищенВоинский пояс с резьбой, фермодонтского золота; вамиВзяты плоды Гесперид, береженные худо Драконом.Противостать не могли мне кентавры, не мог разорительГорной Аркадии — вепрь, проку в том не было Гидре,Что от ударов росла, что мощь обретала двойную.Разве фракийских коней, человечьей насыщенных кровью,Я, подойдя, не узрел у наполненных трупами яслей,Не разметал их, узрев, не пленил и коней и владельца?В этих задохшись руках, и Немейская пала громада.Выей держал небеса. Утомилась давать приказаньяВ гневе Юнона; лишь я утомленья не знаю в деяньях!Новая ныне напасть, — одолеть ее доблесть бессильна,Слабы копье и броня; в глубине уж по легким блуждает,Плоть разъедая, огонь и по всем разливается членам.Счастлив меж тем Эврисфей! И есть же, которые верят,В существованье богов!» — сказал, и п_о_ верху ЭтыВот уже шествует он, как тур, за собою влачащийВ тело вонзившийся дрот, — а метавший спасается бегством.Ты увидал бы его то стенающим, то разъяренным,Или стремящимся вновь изорвать всю в клочья одежду,Или валящим стволы, иль исполненным гнева на горы,Или же руки свои простирающим к отчему небу.Лихаса он увидал трепетавшего, рядом в пещереСкрытого. Мука в тот миг все неистовство в нем пробудила.«Лихас, не ты ли, — вскричал, — мне передал дар погребальный?Смерти не ты ли виновник моей?» — а тот испугался,Бледный, дрожит и слова извинения молвит смиренно.Вот уж хотел он колена обнять, но схватил его тут жеГневный Алкид и сильней, чем баллистой, и три и четыреРаза крутил над собой и забросил в Эвбейские воды.Между небес и земли отвердел он в воздушном пространстве, —Так дожди — говорят — под холодным сгущаются ветром,И образуется снег, сжимается он от вращеньяПлавного, и, округлись, превращаются в градины хлопья.Так вот и он: в пустоту исполинскими брошен руками,Белым от ужаса стал, вся влажность из тела исчезла,И — по преданью веков — превратился в утес он бездушный.Ныне еще из Эвбейских пучин выступает высокоСтройной скалой и как будто хранит человеческий облик.Как за живого — задеть за него опасается кормщик, —Лихасом так и зовут. Ты же, сын Юпитера славный,Древ наломав, что на Эте крутой взрасли, воздвигаешьСам погребальный костер, а лук и в уемистом тулеСтрелы, которым опять увидать Илион предстояло,Сыну Пеанта даешь. Как только подбросил помощникПищи огню и костер уже весь запылал, на вершинуГруды древесной ты сам немедля немейскую шкуруСтелешь; на палицу лег головой и на шкуре простерся.Был же ты ликом таков, как будто возлег и пируешьМежду наполненных чаш, венками цветов разукрашен!Стало сильней между тем и по всем сторонам зашумелоПламя, уже подошло к его телу спокойному, он жеСилу огня презирал. Устрашились тут боги, что гибнетОсвободитель земли; и Юпитер с сияющим ликомТак обратился к богам: «Ваш страх — для меня утешенье,О небожители! Днесь восхвалять себя не устану,Что благородного я и отец и правитель народа,Что обеспечен мой сын благосклонностью также и вашей.Хоть воздаете ему по его непомерным деяньям,Сам я, однако, в долгу. Но пусть перестанут боятьсяВерные ваши сердца: презрите этейское пламя!Все победив, победит он огонь, созерцаемый вами.Частью одной, что от матери в нем, он почувствует силуПламени. Что ж от меня — вековечно, то власти не знаетСмерти, и ей непричастно, огнем никаким не смиримо.Ныне его, лишь умрет, восприму я в пределах небесныхИ уповаю: богам всем будет подобный поступокПо сердцу. Если же кто огорчится, пожалуй, что богомСтанет Геракл, то и те, хоть его награждать не желали б,Зная заслуги его, поневоле со мной согласятся».Боги одобрили речь, и супруга державная дажеНе омрачилась лицом, — омрачилась она, лишь услышавСамый конец его слов, и на мужнин намек осердилась.А между тем что могло обратиться под пламенем в пепел,Мулькибер все отрешил, и обличье Гераклово сталоНеузнаваемо. В нем ничего материнского болеНе оставалось. Черты Юпитера в нем сохранились.Так змея, обновясь, вместе с кожей сбросив и старость,В полной явясь красоте, чешуей молодою сверкает.Только тиринфский герой отрешился от смертного тела,Лучшею частью своей расцвел, стал ростом казатьсяВыше и страх возбуждать величьем и важностью новой.И всемогущий отец в колеснице четверкой восхитилСына среди облаков и вместил меж лучистых созвездий.Тяжесть почуял Атлант. И тогда Эврисфея, однако,Все еще гнев не утих. Он, отца ненавидя, потомство,Лютый, преследовать стал. С арголидской Алкменой, печальнойВечно, Иола была, и лишь ей поверяла старухаЖалобы или рассказ о всесветно известных деяньяхСына и беды свои. А с Иолой, веленьем Геракла,Юноша Гилл разделял и любовное ложе и душу;Ей благородным плодом он наполнил утробу. АлкменаТак обратилася к ней: «Да хранят тебя боги всечасно!Пусть они срок сократят неизбежный, когда ты, созревши,Будешь Ил_и_фию звать, — попечение робких родильниц, —Что не хотела помочь мне по милости гневной Юноны.День приближался, на свет нарождался Геракл, совершительПодвигов, солнце меж тем до десятого знака достигло.Тяжесть чрево мое напрягла, и плод мой созревшийСтоль оказался велик, что в виновнике скрытого грузаВсякий Юпитера мог угадать. Выносить свои мукиДолее я не могла. И ныне от ужаса телоВсе холодеет, когда говорю; лишь вспомню, — страдаю.Семь я терзалась ночей, дней столько же, и утомиласьОт нескончаемых мук, и к небу простерла я руки,С громким криком звала я Луцину и Никсов двойничных.И появилась она, но настроена гневом ЮноныЗлобной, готовая ей принести мою голову в жертву.Только лишь стоны пои услыхала, на жертвенник селаВозле дверей и, колено одно положив на другое,Между собою персты сплетя наподобие гребня,Мне не давала родить. Заклинания тихо шептала,Ими мешала она завершиться начавшимся родам.Силюсь, в безумье хулой Олимпийца напрасно порочуНеблагодарного. Смерть призываю. Могла бы и камниЖалобой сдвинуть! Со мной пребывают кадмейские жены,К небу возносят мольбы, утешают болящую словом.Тут Галантида была, из простого народа, служанка,Златоволосая, все исполнять приказанья проворна,Первая в службе своей. Почудилось ей, что ЮнонаГневная что-то творит. Выходя и входя постоянноВ двери, она и алтарь, и воссевшую видит богиню, —Как на коленях персты меж собою сплетенные держит.«Кто б ни была ты, поздравь госпожу! — говорит, — разрешиласьИ родила наконец, — совершилось желанье Алкмены».Та привскочила, и вдруг развела в изумленье рукамиРодов богиня, — и я облегчилась, лишь узел расторгся.Тут, обманув божество, хохотать начала Галантида.Но хохотавшую вмиг схватила в гневе богиняЗа волоса, не дала ей с земли приподняться и рукиВ первую очередь ей превратила в звериные лапы.Так же проворна она, как и прежде, и не изменилаЦвета спина. В остальном же от прежнего облик отличен.Так как, устами солгав, помогла роженице, — устамиНыне родит; и у нас, как прежде, в домах обитает».Молвила так и, былую слугу вспомянув, застонала,Тронута; на ухо ей, застонавшей, невестка шепнула: «Тем ли растрогана ты, что утратила облик служанка,Чуждая крови твоей. Что, если тебе расскажу яДивную участь сестры? — хоть и слезы и горе мешаютИ не дают говорить. Единой у матери дочкой —Я от другой рождена — и красою в Эхалии первойНаша Дриопа была. Она ранее девства лишилась,Бога насилье познав, в чьей власти и Дельфы и Делос.Взял же ее Андремон — и счастливым считался супругом.Озеро есть. Берега у него опускаются словноБерег пологий морской и увенчаны по верху миртой.Как-то к нему подошла, его судеб не зная, Дриопа.И возмутительней то, что венки принесла она нимфам!Мальчика, — сладостный груз — еще не достигшего года,Нежно несла на руках, молоком его теплым питая.Недалеко от воды, подражая тирийской окраске,Лотос там рос водяной, в уповании ягод расцветший.Стала Дриопа цветы обрывать и совать их младенцу,Чтоб позабавить его; собиралась сделать я то же, —Ибо с сестрою была, — но увидела вдруг: упадаютКапельки крови с цветов и колеблются трепетно ветки.Тут наконец, — опоздав, — нам сказали селяне, что нимфаИменем Лотос, стыда избегая с Приапом, когда-тоС деревом лик измененный слила, — сохранилось лишь имя,Было неведомо то для сестры. Устрашенная, хочетВыйти обратно и, нимф приношеньем почтив, удалиться, —Ноги корнями вросли; их силой пытается вырвать,Может лишь верхнюю часть шевельнуть; растущая снизу,Мягкие члены ее постепенно кора облекает.Это увидев, она попыталась волосы дернуть, —Листья наполнили горсть: голова покрывалась листвою.А малолетний Амфис — ибо имя от Эврита дедаОн унаследовал — вдруг ощущает, что грудь затверделаМатери, что молоко не струится в сосущие губы.Я же, как зритель, была при жестоком событье, не в силахБыть тебе в помощь, сестра! Лишь сколько могла, превращеньеТщилась я задержать, и ствол обнимая и ветви.Я бы желала, клянусь, под тою же скрыться корою!Вот подошли и супруг Андремон, и родитель несчастный, —Оба Дриопу зовут. Зовущим Дриопу на ЛотосЯ указала. Они неостывшие члены целуют.Оба, к родным приникая корням, оторваться не могут.Стало уж деревом все, ты одно лишь лицо сохраняла,О дорогая сестра! И на свежие листья, на местоБедного тела ее, — льет слезы; пока еще можноИ пропускают уста, как жалобно молит в пространство:«Ежели верите вы несчастливцам, клянуся богами,Не заслужила я мук. Терплю, неповинная, кару.Чистой я жизнью жила. Пусть, если лгу, я засохну,Всю потеряю листву и, срублена, пусть запылаю.Но уж пора, отнимите дитя от ветвей материнских,Дайте кормилице. Пусть — вы о том позаботьтесь! — почащеЗдесь он сосет молоко и играет под тенью моею.А как начнет говорить, — чтоб матери он поклонился,С грустью промолвил бы: «Мать укрывается в дереве этом».Пусть лишь боится озер и цветов не срывает с деревьев,Да и кустарники все пусть плотью богов почитает.Милый супруг мой, прости! Ты, родная сестра, ты, отец мой!Если живет в вас любовь, молю: от укусов скотиныИ от ранений серпа вы листву защитите родную!Так как мне не дано до вас наклониться, то самиВы протянитесь ко мне и к моим поцелуям приблизьтесь.Можно еще прикоснуться ко мне, поднесите сыночка!Больше сказать не могу; уже мягкой древесной короюБелая кроется грудь, — теряюсь в зеленой вершине.Руки от глаз отведите моих: и без вашей заботыЭтой растущей корой, умирая, затянутся очи».Одновременно уста говорить и быть перестали.Ветви же долго еще превращенной тепло сохраняли». Так о печальных делах повествует Иола. Свекровь же,Пальцем большим вытирая с лица Эвритиды потокиСлез, льет слезы сама. Но утешило все их печалиНовое диво: стоит в глубине на пороге пред нимиЧуть ли не мальчик, с лицом, на котором лишь пух незаметный,Прежние годы свои обретя, Иолай превращенный.Так одарила его от Юноны рожденная Геба,К просьбам супруга склонясь, и готовилась было поклясться,Что никому уж не даст перемены подобной, ФемидаНе потерпела того и сказала: «Усобицы в ФивахУж возбуждают войну. Капаней же Юпитером толькоБудет в борьбе побежден. Убьют два брата друг друга.Лоно разверзнет земля, и живым прорицатель увидитДушу в Аиде свою. За отца отомстит материнскойКровью сын и, убив, благочестным преступником станет;Но, устрашенный грехом, рассудка лишившись и дома,Будет гоним Эвменидами он и матери тенью,Злата доколь у него рокового не спросит супругаИ не пронзит ему бок меч родственный в длани фегейской.И наконец, Ахелоева дочь Каллироя попроситУ Громовержца, чтоб он ее детям года приумножилИ не оставил притом неотмщенной мстителя смерти.Просьбами тронутый бог дар падчерице и невесткеРанее срока пошлет и в мужей превратит — малолетних»,Лишь провещали уста провидицы судеб грядущихДевы Фемиды, тотчас зашумели Всевышние разом,Ропот пошел, почему у других нет прав на такуюМилость — и вот на года престарелого сетует мужаПаллантиада; что сед Ясион — благая ЦерераСетует также; Вулкан — тот требует, чтоб обновилсяИ Эрихтония век. О грядущем заботясь, ВенераХочет вступить в договор, чтоб лета обновились Анхиза.Нежной заботы предмет есть у каждого бога. МятежныйШум от усердья растет. Но разверз уста ГромовержецИ произнес: «О, ежели к нам в вас есть уваженье, —Что поднялись? Иль себя вы настолько могучими мните,Чтобы и Рок превзойти? Иолай в свои прежние годыБыл возвращен. Каллирои сынам по велению судебВ юношей должно созреть: тут ни сила, ни спесь не решают.Все это надо сносить спокойней: правят и вамиС_у_дьбы, и мной. О, когда б я силу имел изменять их,Поздние годы тогда моего не согнули б Эака,Переживал бы всегда Радамант свой возраст цветущий,Также мой милый Минос. А к нему возбуждает презреньеСтарости горестный груз, и не так уж он правит, как прежде».Тронул Юпитер богов. Ни один не посетовал боле,Раз увидав, что как с Радамантом своим долголетьемУдручены, и Минос, кто, бывало, в цветущие лета,Именем страх наводя, грозой был великих народов,Ныне же немощен стал. Дионина сына Милета,Гордого силой своей молодой и родителем Фебом,Старый страшился. Боясь, что его завоюет он царство,Юношу все ж удалить от родных не решался пенатов.Но добровольно, Милет, бежишь ты и судном взрезаешьБыстрым Эгейскую ширь, и в Азийской земле отдаленнойСтены кладешь: тот град получил основателя имя. Там-то Меандрова дочь, по извилине брега блуждаяВозле потока-отца, что течет и туда и обратно,Стала женою тебе, — Кианея, прекрасная телом.Двойню потом для тебя родила она: Б_и_блиду с Кавном.Б_и_блиды участь — урок: пусть любят законное девы!Б_и_блида стала пылать вожделением к брату — потомкуФеба. Его не как брата сестра, не как должно, любила.Не понимает сама, где страстного чувства источник;В помыслах нет, что грешит, поцелуи с ним часто сливаяИли объятьем своим обвиваючи братнину шею.Долго вводило ее в заблуждение ложное чувство.Мало-помалу оно переходит в любовь: чтобы видетьБрата, себя убирает она, казаться красивойХочет и всем, кто краше ее, завидует тайно.Все же сама не постижна себе; никакого желаньяНе вызывает огонь; меж тем нутро в ней пылает.Брата зовет «господин», — обращенье родства ей постыло, —Предпочитает, чтоб он ее Б_и_блидой звал, не сестрою.Бодрствуя, все же питать упований бесстыдных не смеетВ пылкой душе. Но когда забывается сном безмятежным,Часто ей снится любовь; сливаются будто бы с братомПлотски, — краснеет тогда, хоть и в сон погруженная крепкий.Сон отлетает; молчит она долго, в уме повторяяЗрелище сна, наконец со смущенной душой произносит:«Горе! Что значит оно, сновидение ночи безмолвной?Лишь бы оно не сбылось! И зачем мне подобное снится?Он ведь собою красив и для взора враждебного даже,Как я любила б его, не родись мы сестрою и братом.Он ведь достоин меня; быть истинно плохо сестрою!Только бы я наяву совершить не пыталась такого!Все ж почаще бы сон возвращался с видением тем же!Нет свидетеля сну, но есть в нем подобье блаженства!Ты, о Венера, и ты, сын резвый матери нежной!Как наслаждалась я! Как упоеньем несдержанным сердцеПереполнялось! О, как на постели я вся изомлела!Как вспоминать хорошо! Но было недолгим блаженство, —Ночь поспешила уйти, ей мечты мои были завидны.Если бы, имя сменив, я могла съединиться с тобою,Я бы отцу твоему, о Кавн, называлась невесткой,Ты же отцу моему, о Кавн, назывался бы зятем!Если бы было у нас от богов все общее, кромеПредков! Хотелось бы мне, чтоб был ты меня родовитей!Матерью кто от тебя, ненаглядный, станет, не знаю.Мне же, на горе себе от родителей тех же рожденной,Братом останешься ты — одна для обоих преграда.Что же виденья мои для меня означают? КакаяСила, однако, во снах? Иль силою сны обладают?Лучше богам! Не раз любили сестер своих боги:Опию выбрал Сатурн, с ней связанный кровно, с ТетидойВ брак вступил Океан, с Юноной — властитель Олимпа.Свой у Всевышних закон: для чего же приравнивать нравыНеба к нравам людей, на чужие ссылаться союзы?Иль у меня из груди запретное пламя исчезнет,Или, — когда не смогу, — пусть раньше умру, и на ложеМертвую сложат меня, и целует пусть мертвую брат мой!Все же, чтоб это свершить, согласье потребно обоих.Пусть это по сердцу мне, — преступленьем покажется брату!А ведь Эола сыны не боялись сестрина ложа!Знаю откуда про них? Зачем их в пример привела я?Что я, куда меня мчит? Прочь, прочь, бесстыдное пламя!Буду я брата любить подобающей сестрам любовью.Если б, однако же, он был первый любовью охвачен,Может быть, к страсти его снисходительна я оказалась.Или сама, в чем просьбе его отказать не могла бы,Стану просить? И могла б ты сказать? И могла бы признаться?Нудит любовь. Смогу. А если уста мои свяжетСтыд, пусть скрытый огонь потаенные строки объявят».Так решено; эта мысль победила души колебанья.Приподнялась на боку и, на левую руку опершись,Молвила: «Сам он увидит, я пыл безумный открою.Горе! Что я творю? О, какою пылаю любовью?»Вот уж обдуманных слов ряд чертит рукою дрожащей,Правою держит стилет, а левой — пустую дощечку;Только начнет — прервет; вновь пишет — и воск проклинает;Что начертала — сотрет; отвергает, меняет, приемлет,Только дощечки взяла — бросает, а бросив — берет их.Хочет чего — не поймет; что сделать решила, то сноваКажется худо; в лице со стыдливостью смешана смелость.Вот написала «сестра» — и решила «сестра» уничтожить,И переглаженный воск покрывает такими словами:«Это письмо, лишь с тобой иль ни с кем не надеясь на счастье,Пишет влюбленная. Стыд, ах, стыд назвать ее имя!Если стремленья мои ты желаешь узнать, — я хотела б,Имя свое не открыв, достичь, чтоб не раньше узналасьБ_и_блида, нежель сама в пожеланьях уверена станет.Может свидетельством быть для тебя моей раны сердечной —Бледность лица, худоба, выражение, влажные вечноВеки, из груди моей беспричинно встающие вздохи,Или объятья мои слишком частые, иль поцелуи,Что далеко, как ты сам замечал, не сестрины были.Я и сама, хоть душа страдала от раны тяжелой,Хоть и пылало огнем нутро мое, всячески тщилась, —Боги свидетели мне! — избавить себя от безумья.Долго вела я борьбу, избежать порываясь оружьяМощного страсти. Сносить мне пришлось страданья сильнее,Нежели деве терпеть подобает. Должна я признаться:Побеждена я, тебя умоляю о помощи робко.Ныне один ты спасти и сгубить полюбившую можешь.Выбери, что совершить. Об этом не враг умоляет,Но человек, что к тебе уже крепко привязан, но крепчеЖаждет связаться с тобой и плотнее узлом затянуться.Долг соблюдать — старикам; что дозволено, что незаконноИли законно, пускай вопрошают, права разбирая, —Дерзкая нашим годам подобает Венера. Нам раноЗнать, что можно, что нет, готовы мы верить, что можноВсе, — и великих богов мы следуем в этом примеру.Нет, ни суровость отца, ни почтение к толку людскомуНас не удержит, ни страх. Так нечего нам и страшиться!Сладостный сердцу обман прикроем с тобой именами«Брат» и «сестра». Я могу говорить потихоньку с тобою.Мы обниматься вольны, мы целуем друг друга открыто.Недостает нам чего? Над признанием сжалься любовным!Не излилось бы оно, но понудил огонь нестерпимый.Пусть на могиле моей не означат, что ты ей виновник».Все исчертила рука, не оставил ей больше просторуВоск: на самом краю примостилась последняя строчка.Вот преступленья свои скрепляет печатью, слезамиКамень резной намочив: не влажен язык пересохший.Вот из рабов одного позвала, застыдившись, и в страхеЛасково молвила: «На! Отнеси это — верный из верных —Ты моему… — потом, после долгого времени, — брату…»Передавая, из рук уронила дощечки. ПриметойДева была смущена… Удобную выбрав минуту,К Кавну слуга подошел и слова потаенные отдал.Сразу же гнев охватил молодого Меандрова внука.Часть лишь посланья прочтя, от себя он отбросил дощечкиИ, удержавши едва над слугою трепещущим руки,Молвит: «Скорей, о любви недозволенной вестник негодный,Прочь убегай! Если б гибель твоя не влекла за собоюТакже стыда моего, ты сейчас поплатился бы смертью!»В страхе слуга убежал. Слова те жестокие КавнаПередает госпоже. И, отвергнута, ты побледнела,Б_и_блида! В ужасе грудь сковал ей холод ледяный.Чувства вернулися к ней, и с ними вернулось безумство, —И через силу уста так в воздух пустой восклицают:«И поделом! О, зачем показала я в дерзости празднойРану мою? Для чего то признанье, которое должноБыло таить, я, увы, поручила дощечкам поспешным?Надо мне было вперед души его выведать тайныРечью окольной! Затем, чтобы мне не носиться по ветру,Часть парусов развернув, испытать дуновенье сначалаНадобно было — и плыть проверенным морем; теперь жеЯ парусов напрягла полотно неизведанным ветром,И на утесы несет мой корабль; потону — и нахлынетВесь на меня Океан, моему не вернуться ветрилу!Что же? Иль ясные мне не вещали приметы — преступнойНе предаваться любви, — недаром письмо при посылкеЯ уронила и с ним мои уронила надежды?Что бы число изменить или даже письма содержанье?Все-таки лучше число… Сам бог советовал, ясноСам указанья давал, — да только была я безумна!Должно мне было самой говорить, а не воску вверяться,Надо мне было пред ним обнаружить безумие страсти.Слезы увидел бы он; лицо бы увидел влюбленной.Больше могла б я сказать, чем эти вместили таблички!Против желанья его я могла бы обвить ему шею,Милые ноги обнять и о жизни молить, припадая.Если б отверг он меня, увидал бы, что я умираю.Предприняла бы я все; и когда бы одно не смягчилоЖесткую душу его, — могло бы все вместе. Отчасти,Может быть, в том виноват и посыльный-слуга. Подошел он,Верно, некстати, избрал неудачное время. Не выждалМига, когда у того и досуг был, и мысли свободны.Это сгубило меня. Он, однако, рожден не тигрицей!Ведь не каменья же он, не железо он твердое носитИ не алмазы в груди: молоком он вскормлен не львицы!Будет он все ж побежден; повторю нападенье; досадаНе остановит меня нипочем до последнего вздоха.Если бы можно назад воротить совершенное, — лучшеБыло бы не начинать, — но начатое должно докончить!Так, но не может же он, если б я отложила признанья,Не вспоминать постоянно о том, что я сделать решилась.Если я буду молчать, он подумает: то увлеченьеЛегкое; боле того — что его искушаю коварством.Будет он думать, что я покорилась не богу, которыйСильно так жег и сжигает мне грудь, — но влечению плоти,Все, наконец, мне равно: несказанное я совершила.Я написала ему, молила, греха я желала.Это одно совершив, не могу я назваться невинной.Действуя дальше, любовь я спасу, а вины не прибавлю», —Молвила. И до того в ней расстроен смущенный рассудок! —Жаждет опять испытать, что ее же сразило. Не знаетМеры, несчастная; вновь подвергает себя униженью…Делу не видя конца, он бежал от греха, он покинулРодину и основал град новый в земле чужедальней.Скорбью томима, тогда Милетида лишилась и вовсеРазума, как говорят. Тогда сорвала она платьеС груди и стала в нее ударять в исступленном безумье.И откровенно, в бреду, признается при всех, что надеждыНе совершились любви. Родимый свой край и пенатовБросив постылых, идет по следам убежавшего брата.Как, потрясая свой тирс, о потомок Семелы, по чинуРаз в три года тебя исмарийские славят вакханки, —Так на просторных полях завывавшую Б_и_блиду женыЗрели бубасские. Их же оставив, она у карийцевИ у лелегов была ратоборных, и в Линии тоже.Вот уж оставила Краг, и Лимиру, и Ксанфовы воды,Также хребет, где Химера жила, извергавшая пламяИз глубины, — с змеиным хвостом и с львиною пастью.Вот уже нет и лесов, — блужданьем своим утомившись,Библида, падаешь ты головой на твердую землюИ неподвижно лежишь, лицом в облетевшие листья.Нимфы лелегов не раз приподнять ее в нежных объятьяхТщетно пытались, не раз с уговорами к ней подступали,Чтобы умерила страсть; утешали ей душу глухую.Молча лежит, запустив свои ногти в зеленые травы,Библида и мураву потоками слез орошает.Создали нимфы из слез — по преданью — струю водянуюНеиссякаемую. Что дать могли они больше?Вскоре, подобно смоле, что из свежего каплет надреза,Или как липкий битум, что из тучной земли истекает,Иль как вода, что весной, под дыханием первым ФавонаСтавшая твердой от стуж, размягчается снова на солнце, —Так же, слезой изойдя, и несчастная Фебова внучка,Библида, стада ручьем, сохраняющим в этих долинахИмя своей госпожи и текущим под иликом черным. Критских сто городов, быть может, наполнила б славаО превращении том, когда бы недавнее чудо —Ифис, сменившая вид, — как раз не случилось на Крите.Феста земля, что лежит недалеко от Кносского царства,Некогда произвела никому не известного Лигда,Был из простых он людей, отличался богатством не боле,Чем благородством. Зато незапятнаны были у ЛигдаИ благочестье и жизнь. К супруге он, бремя носившей,Так обратился, когда уж родить подходили ей сроки:«Два пожеланья тебе: страдать поменьше и сынаМне подарить: тяжела была бы мне участь иная.Сил нам Фортуна не даст. Тогда, — пусть того не случится! —Если ребенка родишь мне женского пола, хоть противВоли, но все ж прикажу: — прости, благочестье! — пусть гибнет!»Вымолвил, и по лицу покатились обильные слезыИ у того, кто приказ отдавал, и у той, кто внимала.Тщетно тут стала молить Телетуза любезного мужа,Чтоб надеждам ее он подобной не ставил препоны.Но на решенье своем тот твердо стоял. И созревшийПлод через силу уже Телетуза носила во чреве.Вдруг, среди ночи явясь ей видением сонным, однаждыИнаха дочь у постели ее в окружении пышномБудто стоит, — иль привиделось. Лоб украшали богиниРожки луны и колосья, живым отливавшие златом,И диадема; при ней — Анубис, что лает по-песьи,Апис, с окраской двойной, Бубастида святая и оный,Кто заглушает слова и перстом призывает к молчанью.Систры звучали; тут был и вечно искомый ОзирисВместе с ползучей змеей, смертоносного полною яда.И, отряхнувшей свой сон, как будто все видящей ясно,Шепчет богиня: «О ты, что присно при мне, Телетуза!Тяжкие думы откинь, — обмани приказанья супруга.Не сомневайся: когда облегчит твое тело Луцина, —То и прими, что дано: я богиня-пособница, помощьВсем я просящим несу; не будешь пенять, что почтилаНеблагодарное ты божество». Так молвив — исчезла.Радостно с ложа встает и к созвездьям подъемлет критянкаЧистые руки, моля, чтобы сон ее сделался явью.Муки тогда возросли, и само ее бремя наружуВыпало: дочь родилась, а отец и не ведал об этом.Девочку вскармливать мать отдает, объявив, что родилсяМальчик. Поверили все. Лишь кормилица знает про тайну.Клятвы снимает отец и дает ему дедово имя,Ифис — так звали того. Мать рада: то имя подходитИ для мужчин и для женщин; никто заподозрить не может.Так незаметно обман покрывается ложью невинной.Мальчика был на ребенке наряд, а лицо — безразлично,Девочки было б оно или мальчика — было прекрасно.А между тем уж тринадцатый год наступает подростку.Тут тебе, Ифис, отец белокурую прочит Ианту.Между фестийских девиц несравненно она выделяласьДаром красы, рождена же была от диктейца Телеста.Годами были равны и красой. От наставников тех жеЗнанья они обрели, возмужалости первой начатки.Вскоре любовь их сердца охватила. И с силою равнойРанила сразу двоих: по различны их были надежды!Срока желанного ждет и обещанных светочей свадьбы,Мужем считает ее, в союз с ней верит Ианта.Ифис же любит, сама обладать не надеясь любимым,И лишь сильнее огонь! Пылает к девице девица.Слезы смиряя едва, — «О, какой мне исход, — восклицает, —Если чудовищной я и никем не испытанной новойСтрастью горю? О, когда б пощадить меня боги хотели,То погубили б меня, а когда б и губить не хотели,Пусть бы естественный мне и обычный недуг даровали!Ибо коровы коров и кобылы кобыл не желают,Любят бараны овец, и олень за подругою ходит;Тот же союз и у птиц; не бывало вовек у животныхТак, чтобы самка у них запылала желанием к самке.Лучше б мне вовсе не жить! Иль вправду одних лишь чудовищКрит порождает?.. Быка дочь Солнца на Крите любила, —Все-таки был он самец. Но моя — если только признатьсяВ правде — безумнее страсть: на любовь упованье питалаТа. Ухищреньем она и обличьем коровьим достигла,Что испытала быка. Для обмана нашелся любовник.Тут же, когда бы весь мир предложил мне услуги, когда быВновь на вощеных крылах полетел бы по воздуху Дедал,Что бы поделать он мог? Иль хитрым искусством из девыЮношей сделать меня? Иль тебя изменить, о Ианта?Что ж не скрепишь ты души, в себе не замкнешься, о Ифис,Что не отбросишь своих безнадежных и глупых желаний?Кем родилась ты, взгляни, и себя не обманывай доле.К должному только стремись, люби, что для женщины любо.Все от надежды: она и приводит любовь, и питает,А у тебя ее нет. Отстраняет от милых объятийВовсе не стража тебя, не безмолвный дозор господинаИ не суровость отца; и сама она просьб не отвергла б,Все ж недоступна она; когда б и всего ты достигла, —Счастья тебе не познать, хоть боги б и люди трудились,Из пожеланий моих лишь одно остается напрасным;Боги способствуют мне, — что могут — все даровали.Хочет того же она, и родитель, и будущий свекор,Только природа одна, что всех их могучее, — против.Против меня лишь она. Подходит желанное время,Свадебный видится свет, и станет моею Ианта, —Но не достигнет меня: я, водой окруженная, жажду!Сваха Юнона и ты, Гименей, для чего снизошли выК таинствам этим, где нет жениха, где мы обе — невесты!»И замолчала, сказав. Но не в меньшем волненье другаяДевушка; молит тебя, Гименей, чтоб шел ты скорее.Просит она, — но, боясь, Телетуза со сроками медлит.То на притворный недуг ссылается; то ей приметыДоводом служат, то сны; но средства лжи истощилаВсе наконец. И уже подступает отложенной свадьбыСрок; уже сутки одни остаются. Тогда ТелетузаС дочки своей и с себя головные срывает повязкиИ, распустив волоса, обнимает алтарь, — «О Изида, —Чьи Паретоний, Фарос и поля Мареотики, — молит, —Вместе с великим, на семь рукавов разделяемым Нилом!Помощь подай мне, молю, о, избавь меня ныне от страха!В день тот, богиня, тебя по твоим угадала я знакам,Все я признала: твоих провожатых, светочи, звукиСистров, и все у меня отпечаталось в памяти крепко.Если она родилась, если я не стыдилась обмана, —Твой то совет, поощренье твое! Над обеими сжалься,Помощью нас поддержи!» — слова тут сменились слезами.Чудится ей, что алтарь колеблет богиня, — и вправдуПоколебала! Врата задрожали у храма; зарделисьЛунным сияньем рога; зазвучали гремящие систры.Верить не смея еще, но счастливому знаменью рада,Мать из храма ушла. А за матерью вышла и Ифис, —Шагом крупней, чем обычно; в лице белизны его прежнейНе было; силы ее возросли; в чертах появилосьМужество, пряди волос свободные стали короче.Более крепости в ней, чем бывает у женщин, — и сталаЮношей, девушка, ты! Приношенья несите же в храмы!Радуйтесь, страх отрешив, — и несут приношения в храмы.Сделали надпись, — на ней был коротенький стих обозначен:«Юноша дар посвятил, обещанный девушкой, — Ифис».Вскоре лучами заря мировые разверзла просторы,Вместе Венера тогда и Юнона сошлись с ГименеемК общим огням. И своей господином стал Ифис Ианты. КНИГА ДЕСЯТАЯ После, шафранным плащом облаченный, по бездне воздушнойВновь отлетел Гименей, к брегам отдаленным киконовМчится — его не к добру призывает там голос Орфея.Все-таки бог прилетел; но с собой ни торжественных гимновОн не принес, ни ликующих лиц, ни счастливых предвестий.Даже и светоч в руке Гименея трещит лишь и дымомЕдким чадит и, колеблясь, никак разгореться не может.Но тяжелей был исход, чем начало. Жена молодая,В сопровожденье наяд по зеленому лугу блуждая, —Мертвою пала, в пяту уязвленная зубом змеиным.Вещий родопский певец, обращаясь к Всевышнему, супругуДолго оплакивал. Он обратиться пытался и к теням,К Стиксу дерзнул он сойти, Тенарийскую щель миновал он,Сонмы бесплотных теней, замогильные призраки мертвых,И к Персефоне проник и к тому, кто в безрадостном царствеСамодержавен, и так, для запева ударив по струнам,Молвил: «О вы, божества, чья вовек под землею обитель,Здесь, где окажемся все, сотворенные смертными! ЕслиМожно, отбросив речей извороты лукавых, сказать вамПравду, дозвольте. Сюда я сошел не с тем, чтобы мрачныйТартар увидеть, не с тем, чтоб чудовищу, внуку Медузы,Шею тройную связать, с головами, где вьются гадюки,Ради супруги пришел. Стопою придавлена, в жилыЯд ей змея излила и похитила юные годы.Горе хотел я стерпеть. Старался, но побежден былБогом Любви: хорошо он в пределах известен наземных, —Столь же ль и здесь — не скажу; уповаю, однако, что столь же.Если не лжива молва о былом похищенье, — вас тожеСоединила Любовь! Сей ужаса полной юдолью,Хаоса бездной молю и безмолвьем пустынного царства:Вновь Эвридики моей заплетите короткую участь!Все мы у вас должники; помедлив недолгое время,Раньше ли, позже ли — все в приют поспешаем единый.Все мы стремимся сюда, здесь дом наш последний; вы двоеРода людского отсель управляете царством обширным.Так и она: лишь ее положенные годы созреют,Будет под властью у вас: возвращенья прошу лишь на время.Если же милость судеб в жене мне откажет, отсюдаПусть я и сам не уйду: порадуйтесь смерти обоих».Внемля, как он говорит, как струны в согласии зыблет,Души бескровные слез проливали потоки. Сам ТанталТщетно воды не ловил. Колесо Иксионово стало.Птицы печень клевать перестали; Белиды на урныОблокотились; и сам, о Сизиф, ты уселся на камень!Стали тогда Эвменид, побежденных пеньем, ланитыВлажны впервые от слез, — и уже ни царица-супруга,Ни властелин преисподних мольбы не исполнить не могут.Вот Эвридику зовут; меж недавних теней пребывала,А выступала едва замедленным раною шагом.Принял родопский герой нераздельно жену и условье:Не обращать своих взоров назад, доколе не выйдетОн из Авернских долин, — иль отымется дар обретенный.Вот уж в молчанье немом по наклонной взбираются обаТемной тропинке; крутой, густою укутанной мглою.И уже были они от границы земной недалеко, —Но, убоясь, чтоб она не отстала, и в жажде увидеть,Полный любви, он взор обратил, и супруга — исчезла!Руки простер он вперед, объятья взаимного ищет,Но понапрасну — одно дуновенье хватает несчастный,Смерть вторично познав, не пеняла она на супруга.Да и на что ей пенять? Иль разве на то, что любима?Голос последним «прости» прозвучал, но почти не достиг онСлуха его; и она воротилась в обитель умерших.Смертью двойною жены Орфей поражен был, — как древлеТот, устрашившийся пса с головами тремя, из которыхСредняя с цепью была, и не раньше со страхом расстался,Нежель с природой своей, — обратилася плоть его в камень!Или как оный Олен, на себя преступленье навлекший,Сам пожелавший вины; о Летея несчастная, слишкомТы доверяла красе: приникавшие прежде друг к другуГруди — утесы теперь, опорой им влажная Ида.Он умолял и вотще переплыть порывался обратно, —Лодочник не разрешил; однако семь дней неотступно,Грязью покрыт, он на бреге сидел без Церерина дара.Горем, страданьем души и слезами несчастный питался.И, бессердечьем богов попрекая подземных, ушел онВ горы Родопы, на Гем, поражаемый северным ветром.Вот созвездием Рыб морских заключившийся третийГод уж Титан завершил, а Орфей избегал неуклонноЖенской любви. Оттого ль, что к ней он желанье утратилИли же верность хранил — но во многих пылала охотаСоединиться с певцом, и отвергнутых много страдало.Стал он виной, что за ним и народы фракийские тоже,Перенеся на юнцов недозрелых любовное чувство,Краткую жизни весну, первины цветов обрывают.Некий был холм, на холме было ровное плоское место;Все зеленело оно, муравою покрытое. ТениНе было вовсе на нем. Но только лишь сел на пригорокБогорожденный певец и ударил в звонкие струны,Тень в то место пришла: там Хаонии дерево было,Роща сестер Гелиад, и дуб, вознесшийся в небо;Мягкие липы пришли, безбрачные лавры и буки,Ломкий пришел и орех, и ясень, пригодный для копий,Несуковатая ель, под плодами пригнувшийся илик,И благородный платан, и клен с переменной окраской;Лотос пришел водяной и по рекам растущие ивы,Букс, зеленый всегда, тамариск с тончайшей листвою;Мирта двухцветная там, в плодах голубых лавровишня;С цепкой стопою плющи, появились вы тоже, а с вамиИ винограда лоза, и лозой оплетенные вязы;Падубы, пихта, а там и кусты земляничника с грузомАлых плодов, и награда побед — гибколистная пальма;С кроной торчащей пришли подобравшие волосы сосны, —Любит их Матерь богов, ибо некогда Аттис Кибелин,Мужем здесь быть перестав, в стволе заключился сосновом.В этом же сонмище был кипарис, похожий на мету,Деревом стал он, но мальчиком был в то время, любимцемБога, что лука струной и струной управляет кифары. Жил на картийских брегах, посвященный тамошним нимфам,Ростом огромный олень; широко разветвляясь рогами,Голову сам он себе глубокой окутывал тенью.Златом сияли рога. К плечам опускалось, свисаяС шеи точеной его, ожерелье камней самоцветных.А надо лбом его шар колебался серебряный, тонкимБыл он привязан ремнем. Сверкали в ушах у оленяОколо впадин висков медяные парные серьги.Страха не зная, олень, от обычной свободен боязни,Часто, ничуть не дичась, и в дома заходил, и для ласкиШею свою подставлял без отказа руке незнакомой.Боле, однако, всего, о прекраснейший в племени Кеи,Был он любезен тебе, Кипарис. Водил ты оленяНа молодые луга и к прозрачной источника влаге.То оплетал ты цветами рога у животного или,Всадником на спину сев, туда и сюда направляяНежные зверя уста пурпурной уздой, забавлялся.Знойный был день и полуденный час; от горячего солнцаГнутые грозно клешни раскалились прибрежного Гака,Раз, притомившись, лег на лужайку со свежей травоюЧудный олень и в древесной тени наслаждался прохладой.Неосторожно в тот миг Кипарис проколол его острымДротом; и видя, что тот умирает от раны жестокой,Сам умереть порешил. О, каких приводить утешенийФеб не старался! Чтоб он не слишком скорбел об утрате,Увещевал, — Кипарис все стонет! И в дар он последнийМолит у Вышних — чтоб мог проплакать он целую вечность.Вот уже кровь у него от безмерного плача иссякла,Начали члены его становиться зелеными; вскореВолосы, вкруг белоснежного лба ниспадавшие прежде,Начали прямо торчать и, сделавшись жесткими, сталиВ звездное небо смотреть своею вершиною тонкой.И застонал опечаленный бог. «Ты, оплаканный нами,Будешь оплакивать всех и пребудешь с печальными!» — молвил.Рощу такую Орфей привлек. Посредине собраньяВсяческих диких зверей и множества птиц восседал он.Вот уже пальцем большим испытал он достаточно струныИ, убедившись, что все, хоть разно звучат они, стройноЗвуки сливают свои, — молчанье прервал песнопеньем:«Муза, с Юпитера ты — всем миром Юпитер владеет! —Песню мою зачинай! О мощи Юпитера раньшеМного я песен сложил; величавым я плектром ГигантовПел, на флегрейских полях победительных молний сверженье.Лирою легкой теперь зазвучу. Буду отроков петь я —Нежных любимцев богов, и дев, что, пылая напрасно,Кару в безумье своем навлекли на себя любострастьем. В оные дни небожителей царь к Ганимеду фригийцуСтрастью зажегся; и вот изобрел он, во что превратиться,Чтобы собою не быть; никакой становиться иноюПтицею сан не велел, — лишь его же носящей перуны.И не помедлил: рассек заемными крыльями воздухИ Илиада унес, — он доныне его виночерпийИ, хоть Юнона мрачна, подает Вседержителю нектар. Так же тебя, Амиклид, Аполлон поселил бы в эфире,Если б туда поселить разрешили печальные судьбы.Выход дозволен иной — бессмертен ты стал. Лишь прогонитЗиму весна и Овен водянистую Рыбу заступит,Ты появляешься вновь, распускаясь на стебле зеленом.Более всех ты отцом был возлюблен моим. ПонапраснуЖдали владыку тогда — земли средоточие — Дельфы.Бог на Эвроте гостил в то время, в неукрепленнойСпарте. Ни стрелы уже у него не в почете, ни лира;Сам он себя позабыл; носить готов он тенетаИли придерживать псов, бродить по хребтам неприступнымЛовчим простым. Свой пыл питает привычкою долгой.Был в то время Титан в середине меж ночью грядущейИ отошедшей, — от них находясь в расстоянии равном.Скинули платье друзья и, масляным соком оливыЛоснясь, готовы уже состязаться в метании диска.Первый метнул, раскачав, по пространству воздушному круг свойФеб, и пред ним облака разделились от тяжести круга;Времени много спустя, упадает на твердую землюТяжесть, паденьем явив сочетанье искусства и силы.Неосторожный тогда, любимой игрой возбуждаем,Круг подобрать поспешил тенариец. Но вдруг содрогнулсяВоздух, и с крепкой земли диск прянул в лицо тебе прямо,О, Гиацинт! Побледнели они одинаково оба —Отрок и бог. Он в объятия взял ослабевшее тело,Он согревает его, отирает плачевные раны,Тщится бегство души удержать, траву прилагая.Все понапрасну: ничем уж его исцелить невозможно.Так в орошенном саду фиалки, и мак, и лилея,Ежели их надломить, на стебле пожелтевшем оставшись,Вянут и долу свои отягченные головы клонят;Прямо держаться нет сил, и глядят они маковкой в землю.Так неподвижен и дик умирающий; силы лишившись,Шея, сама для себя тяжела, к плечу приклонилась.«Гибнешь, увы, Эбалид, обманутый юностью ранней! —Феб говорит. — Эта рана твоя — мое преступленье.Ты — моя скорбь, погублен ты мной; с моею десницейСмерть да свяжут твою. Твоих похорон я виновник!В чем же, однако, вина? Так, значит, виной называтьсяМожет игра? Так может виной и любовь называться?О, если б жизнь за тебя мне отдать или жизни лишитьсяВместе с тобой! Но меня роковые связуют законы.Вечно ты будешь со мной, на устах незабывших пребудешь;Лиры ль коснется рука — о тебе запоют мои песни.Будешь ты — новый цветок — мои стоны являть начертаньем.После же время придет, и славный герой заключитсяВ тот же цветок, и прочтут лепестком сохраненное имя».Так говорят Аполлона уста, предрекая правдиво, —Кровь между тем, что, разлившись вокруг, мураву запятнала,Кровью уже не была: блистательней червени тирскойВырос цветок. У него — вид лилии, если бы толькоНе был багрян у него лепесток, а у лилий — серебрян.Мало того Аполлону; он сам, в изъявленье почета,Стоны свои на цветке начертал: начертано «Аи, аи!»На лепестках у него, и явственны скорбные буквы.Спарте позора в том нет, что она родила Гиацинта;Чтут и доныне его; что ни год, по обычаю предков,Славят торжественно там Гиацинтии — праздник весенний. Если же ты, Амафунт, изобильный металлами, спросишь,Горд ли он тем, что родил Пропетид, — он откажется, так жеКак и от тех, у которых рога — в стародавнее время —Были на лбу, — от чего получили прозванье керастов.Возле ворот их стоял Юпитера ГостеприимцаС прошлым печальным алтарь. Как завидит пришелец, что пятнаКрови на камне его, он думает: тут зарезаютБогу телят-сосунов да двухлетних овец амафунтских.Путник сам жертвой бывал. Оскорбясь несказанным служеньем,Милые грады свои и змеиные долы ВенераБросить готова была, — «Но места мне любезные, градыЧем согрешили мои? Чем они-то, — сказала, — преступны?Лучше уже покарать изгнаньем безбожное племя,Смертью иль ссылкою, — нет, чем-нибудь меж изгнаньем и смертью.Среднее что же найду, как не казнь превращением вида?»И между тем как она колебалась, во что изменить их,Взор на рога навела и решила: рога им оставим.И в косовзорых коров их большие тела обратила.Все же срамных Пропетид смел молвить язык, что ВенераНе божество. И тогда, говорят, из-за гнева богиниПервыми стали они торговать красотою телесной.Стыд потеряли они, и уже их чело не краснело:Камнями стали потом, но не много притом изменились. Видел их Пигмалион, как они в непотребстве влачилиГоды свои. Оскорбясь на пороки, которых природаЖенской душе в изобилье дала, холостой, одинокийЖил он, и ложе его лишено было долго подруги.А меж тем белоснежную он с неизменным искусствомРезал слоновую кость. И создал он образ, — подобнойЖенщины свет не видал, — и свое полюбил он созданье.Было девичье лицо у нее; совсем как живая,Будто с места сойти она хочет, только страшится.Вот до чего скрывает себя искусством искусство!Диву дивится творец и пылает к подобию тела.Часто протягивал он к изваянию руки, пытая,Тело пред ним или кость. Что это не кость, побожился б!Деву целует и мнит, что взаимно; к ней речь обращает,Тронет — и мнится ему, что пальцы вминаются в тело,Страшно ему, что синяк на тронутом выступит месте.То он ласкает ее, то милые девушкам вещиДарит: иль раковин ей принесет, иль камешков мелких,Птенчиков, или цветов с лепестками о тысяче красок,Лилий, иль пестрых шаров, иль с дерева павших слезинокДев Гелиад. Он ее украшает одеждой. В каменьяЕй убирает персты, в ожерелья — длинную шею.Легкие серьги в ушах, на грудь упадают подвески.Все ей к лицу. Но не меньше она и нагая красива.На покрывала кладет, что от раковин алы сидонских,Ложа подругой ее называет, склоненную шеюНежит на мягком пуху, как будто та чувствовать может!Праздник Венеры настал, справляемый всюду на Кипре.Возле святых алтарей с золотыми крутыми рогамиПадали туши телиц, в белоснежную закланных шею.Ладан курился. И вот, на алтарь совершив приношенье,Робко ваятель сказал: «Коль все вам доступно, о боги,Дайте, молю, мне жену (не решился ту деву из костиУпомянуть), чтоб была на мою, что из кости, похожа!»На торжествах золотая сама пребывала ВенераИ поняла, что таится в мольбе; и, являя богиниДружество, трижды огонь запылал и взвился языками.В дом возвратившись, бежит он к желанному образу девыИ, над постелью склонясь, целует, — ужель потеплела?Снова целует ее и руками касается груди, —И под рукой умягчается кость; ее твердость пропала.Вот поддается перстам, уступает — гиметтский на солнцеТак размягчается воск, под пальцем большим принимаетРазные формы, тогда он становится годным для дела.Стал он и робости полн и веселья, ошибки боится,В новом порыве к своим прикасается снова желаньям.Тело пред ним! Под перстом нажимающим жилы забились.Тут лишь пафосский герой полноценные речи находит,Чтобы Венере излить благодарность. Уста прижимаетОн наконец, к неподдельным устам, — и чует лобзаньяДева, краснеет она и, подняв свои робкие очи,Светлые к свету, зараз небеса и любовника видит.Гостьей богиня сидит на устроенной ею же свадьбе.Девять уж раз сочетавши рога, круг полнился лунный, —Паф тогда родился, — по нему же и остров был назван.Был от нее же рожден и Кинир, и когда бы потомстваОн не имел, почитаться бы мог человеком счастливым. Страшное буду я петь. Прочь, дочери, прочь удалитесьВы все, отцы! А коль песни мои вам сладостны будут,Песням не верьте моим, о, не верьте ужасному делу!Если ж поверите вы, то поверьте и каре за дело.Ежель свершенье его допустила, однако, природа, —За исмарийский народ и за нашу я счастлив округу,Счастлив, что эта земля далеко от краев, породившихСтоль отвратительный грех. О, пусть амомом богаты,Пусть и корицу, и нард, и из дерева каплющий ладан,Пусть на Панхайской земле и другие родятся растенья,Пусть же и мирру растят! Им дорого стала новинка!Даже Эрот объявил, что стрелой не его пронзена ты,Мирра; свои он огни от греха твоего отвращает.Адской лучиной была ты овеяна, ядом ехидны,Ты из трех фурий одна: преступленье — отца ненавидеть,Все же такая любовь — преступленье крупней. ОтовсюдуЗнатные ищут тебя домогатели. Юность ВостокаВся о постели твоей соревнуется. Так избери же,Мирра, себе одного, но, увы, все в одном сочетались.Все понимает сама, от любви отвращается гнуснойМирра, — «Где мысли мои? Что надо мне? — молвит, — о боги!Ты, Благочестье, и ты, о право священное крови,Грех запретите, — молю, — преступлению станьте препоной,Коль преступленье в том есть. Но, по правде сказать, БлагочестьеЭтой любви не хулит. Без всякого выбора звериСходятся между собой; не зазорно бывает ослицеТылом отца приподнять; жеребцу его дочь отдается,Коз покрывает козел, от него же рожденных, и итицыПлод зачинают от тех, чьим семенем зачаты сами.Счастливы те, кто запретов не знал! Дурные законыСам себе дал человек, и то, что природа прощает,Зависть людская клеймит. Говорят, что такие, однако,Есть племена, где с отцом сопрягается дочь или с сыномМать, и почтенье у них лишь растет от любви их взаимной.Горе мое, что не там привелось мне родиться! Вредят мнеЗдешних обычаи мест! Но зачем возвращаюсь к тому же?Прочь, запрещенные, прочь, надежды! Любви он достоин, —Только дочерней любви! Так, значит, когда бы великийНе был отцом мне Кинир, то лечь я могла бы с Киниром!Ныне ж он мой, оттого и не мой. Мне сама его близостьСтала проклятием. Будь я чужой, счастливей была бы!Лучше далеко уйду и родные покину пределы,Лишь бы греха избежать. Но соблазн полюбившую держит:Вижу Кинира я здесь, прикасаюсь к нему, говорю с ним,Для поцелуя тянусь, — о, пусть не дано остального!Смеешь на что-то еще уповать, нечестивая дева?Или не чувствуешь ты, что права и названья смешала?Или любовью отца и соперницей матери станешь?Сыну ли старшей сестрой? Назовешься ли матерью брата?Ты не боишься Сестер, чьи головы в змеях ужасных,Что, беспощадный огонь к очам и устам приближая,Грешные видят сердца? Ты, еще непорочная телом,В душу греха не прими, законы могучей природыНе помышляй загрязнить недозволенным ею союзом.Думаешь, хочет и он? Воспротивится! Он благочестен,Помнит закон. О, когда б им то же безумье владело!»Молвила так. А Кинир, посреди женихов именитых,В недоумении, как поступить, обращается к Мирре,По именам их назвав, — чтоб себе жениха указала.Мирра сначала молчит, от отцова лица не отводитВзора, горит, и глаза обливаются влагою теплой.Но полагает Кинир, — то девичий стыд; запрещаетПлакать, и щеки ее осушает, и в губы целует.Рада она поцелуям его. На вопрос же, — которыйБыл бы любезен ей муж, — «На тебя, — отвечала, — похожий!»Он же не понял ее и за речь похваляет: «И впредь тыСтоль же почтительной будь!» И при слове «почтительной» дева,С мерзостным пылом в душе, головою смущенно поникла.Ночи средина была. Разрешил и тела и заботыСон. Но Кинирова дочь огнем неуемным пылаетИ не смыкает очей в безысходном безумье желанья.Вновь то отчается вдруг, то готова пытаться; ей стыдно,Но и желанья кипят; не поймет, что ей делать, — так мощныйНизко подрубленный ствол, последнего ждущий удара,Пасть уж готов, неизвестно куда, но грозит отовсюду.Так же и Мирры душа от ударов колеблется разныхЗыбко туда и сюда, устойчива лишь на мгновенье.Страсти исход и покой в одном ей мерещится — в смерти.Смерть ей любезна. Встает и решает стянуть себе петлейГорло и, пояс уже привязав к перекладине, молвив, —«Милый, прощай, о Кинир! И знай: ты смерти виновник!» —Приспособляет тесьму к своему побелевшему горлу.Ропот ее, — говорят, — долетел до кормилицы верной,Что по ночам охраняла порог ее спальни. ВскочилаСтарая, дверь отперла и, увидев орудие смертиПодготовляемой, вдруг завопила; себя ударяетВ грудь, раздирает ее и, питомицы вызволив шею,Рвет тесьму на куски. Тут только слезам отдается;Мирру она обняла и потом лишь о петле спросила.Девушка молча стоит, недвижно потупилась в землю.Горько жалеет она, что попытка нарушена смерти.Молит старуха, своей сединой заклинает; раскрылаНыне пустые сосцы, колыбелью и первою пищейМолит довериться ей и поведать ей горе; девицаСтонет молящей в ответ. Но кормилица вызнать решила, —Тайну сулит сохранить и не только — взывает: «Откройся,Помощь дозволь оказать, — моя не беспомощна старость.Если безумье в тебе, — исцелят заклинанье и травы;Если испорчена ты, обрядом очистим волшебным;Если же гнев от богов, — умиряется жертвами гнев их.Что же полезней еще предложу? И участь и дом твойСчастливы, все хорошо; мать здравствует, жив и родитель!»Лишь услыхав об отце, испустила глубокие вздохиМирра. Кормилица все ж и теперь греха никакогоНе заподозрила, но о какой-то любви догадалась.Крепко решив разузнать, что б ни было, — молит поведатьВсе, на старую грудь привлекает льющую слезыДеву, сжимает в руках своих немощных, так говоря ей:«Вижу я: ты влюблена; но — откинь спасенья! — полезнойБуду пособницей я в том деле. Отец не узнаетТайны!» Но злобно она отскочила от старой, припалаК ложу лицом, — «Уйди, я прошу, над стыдом моим горькимСжалься, — сказала, — уйди, — настойчивей молвила, — илиСпрашивать брось, отчего я больна: лишь грех ты узнаешь».В ужасе та, от годов и от страха дрожащие рукиК ней простирает с мольбой, питомице падает в ноги.То ей пытается льстить, то пугает на случай, коль тайныТа не откроет, грозит ей уликой тесьмы и попыткиКончить с собой; коль откроет любовь, обещает ей помощь.Голову та подняла, и внезапные залили слезыСтарой кормилицы грудь; и, не раз порываясь признаться,Речь пресекает она; застыдившись, лицо закрываетПлатьем и молвит, — «О, как моя мать осчастливлена мужем!»Смолкла и стон издала. Кормилица похолодела,Чувствует — ужас проник до костей в ее члены. Поднявшись,Волосы встали торчком на ее голове поседелой.Много добавила слов, чтобы та — если сможет — изверглаЗлую любовь. Хоть совет и хорош, повторяет девица,Что не отступит, умрет, коль ей не достанется милый!Та же в ответ ей, — «Живи, овладеешь своим…» — не решиласьМолвить «отцом» и молчит; обещанья же клятвой скрепляет.Праздник Цереры как раз благочестные славили жены,Тот, ежегодный, когда, все окутаны белым, к богинеСвязки колосьев несут, своего урожая початки.Девять в то время ночей почитают запретной Венеру,Не допускают мужчин. Кенхреида, покинув супруга,Вместе с толпою ушла посетить тайнодейства святые.Благо законной жены на супружеском не было ложе,Пьяным Кинира застав, на беду, расторопная нянька,Имя другое назвав, неподдельную страсть описалаДевы, красу расхвалила ее; спросил он про возраст.«С Миррой, — сказала, — одних она лет». И когда приказал онДеву ввести, возвратилась домой. «Ликуй, — восклицает, —Доченька! Мы победили!» Но та ощущает неполнойЭту победу свою. Сокрушается грудь от предчувствий.Все же ликует она: до того в ней разлажены чувства.Час наступил, когда все замолкает; промежду Трионов,Дышло скосив, Боот поворачивать начал телегу.И к преступленью она подступила. Златая бежалаС неба луна. Облаков чернотой закрываются звезды.Темная ночь — без огней. О Икар, ты лицо закрываешь!Также и ты, Эригона, к отцу пылавшая свято!Трижды споткнулась, — судьба призывала обратно. Три разаФилин могильный давал смертельное знаменье криком.Все же идет. Темнота уменьшает девичью стыдливость.Левою держит рукой кормилицы руку; другаяИщет во мраке пути; порога уж спальни коснулась.Вот открывает и дверь; и внутрь вошла. ПодкосилисьНоги у ней, колена дрожат. От лица отливаетКровь, — румянец бежит, сейчас она чувства лишится.Чем она ближе к беде, тем страх сильней; осуждаетСмелость свою и назад возвратиться неузнанной жаждет.Медлит она, но старуха влечет; к высокому ложуДеву уже подвела и вручает, — «Бери ее! — молвит, —Стала твоею, Кинир!» — и позорно тела сопрягает.Плоть принимает свою на постыдной постели родитель,Гонит девический стыд, уговорами страх умеряет.Милую, может быть, он называет по возрасту «дочка»,Та же «отец» говорит, — с именами страшнее злодейство!Полной выходит она от отца; безбожное семя —В горькой утробе ее, преступленье зародышем носит.Грех грядущая ночь умножает, его не покончив.И лишь когда наконец пожелал, после стольких соитий,Милую он распознать и при свете внесенном увиделСразу и грех свой и дочь, разразился он возгласом мукиИ из висящих ножен исторг блистающий меч свой.Мирра спаслась; темнота беспросветная ночи убийствоПредотвратила. И вот, пробродив по широким равнинам,Пальмы арабов она и Панхаи поля покидает.Девять блуждает потом завершающих круг полнолуний.И, утомясь наконец, к земле приклонилась Сабейской.Бремя насилу несла; не зная, о чем ей молиться,Страхом пред смертью полна, тоской удрученная жизни,Так обратилась к богам, умоляя: «О, если признаньямВерите вы, божества, — заслужила печальной я казниИ не ропщу. Но меня — чтоб живой мне живых не позоритьИль, умерев, мертвецов — из обоих вы царств изгоните!Переменивши меня, откажите мне в жизни и смерти!»Боги признаньям порой внимают: последние просьбыМирры нашли благосклонных богов: ступни у молящейВот покрывает земля; из ногтей расщепившихся кореньСтал искривленный расти, — ствола молодого опора;Сделалась деревом кость: остался лишь мозг в сердцевине.В сок превращается кровь, а руки — в ветви большие,В малые ветви — персты; в кору — затвердевшая кожа.Дерево полный живот меж тем, возрастая, сдавило;Уж охватило и грудь, закрыть уж готовилось шею.Медлить не стала она, и навстречу коре подступившейСъежилась Мирра, присев, и в кору головой погрузилась.Все же, хоть телом она и утратила прежние чувства, —Плачет, и все из ствола источаются теплые капли.Слезы те — слава ее. Корой источенная мирраИмя хранит госпожи, и века про нее не забудут.А под корою меж тем рос грешно зачатый ребенок,Он уж дороги искал, по которой — без матери — мог быВ мир показаться; живот бременеющий в дереве вздулся.Бремя то мать тяготит, а для мук не находится слова,И роженицы уста обратиться не могут к Луцине.Все-таки — словно родит: искривленное дерево частыйСтон издает; увлажняют его, упадая, слезинки.Остановилась тогда у страдающих веток Луцина;Руки приблизила к ним и слова разрешенья сказала.Дерево щели дает и вот из коры выпускаетБремя живое свое. Младенец кричит, а наядыВ мягкой траве умащают его слезами родимой.Зависть сама похвалила б дитя! Какими обычноГолых Амуров писать на картинах художники любят,В точности был он таким. Чтоб избегнуть различья в наряде,Легкие стрелы ему ты вручи, а у тех отними их!Но неприметно бежит, ускользает летучее время,Нет ничего мимолетней годов. Младенец, зачатыйДедом своим и сестрой, до этого в дереве скрытый,Только родиться успел, красивейшим слыл из младенцев.Вот он и юноша, муж; и себя превзошел красотою!Вот и Венере он мил, за огни материнские мститель!Мать как-то раз целовал мальчуган, опоясанный тулом,И выступавшей стрелой ей нечаянно грудь поцарапал.Ранена, сына рукой отстранила богиня; однакоРана была глубока, обманулась сначала Венера.Смертным пленясь, покидает она побережье Киферы.Ей не любезен и Паф, опоясанный морем открытым,Рыбой обильнейший Книд, Амафунт, чреватый металлом.На небо тоже нейдет; предпочтен даже небу Адонис.С ним она всюду, где он. Привыкшая вечно под теньюТолько лелеять себя и красу увеличивать холей,С ним по горам и лесам, по скалам блуждает заросшим,С голым коленом, подол подпоясав по чину Дианы;Псов натравляет сама и, добычи ища безопасной,Зайцев проворных она, иль дивно рогатых оленейГонит, иль ланей лесных; но могучих не трогает вепрей,Но избегает волков-похитителей, также медведя,С когтем опасным, и львов, пресыщенных скотнею кровью.Увещевает тебя, чтоб и ты их, Адонис, боялся, —Будь в увещаниях прок! «Быть храбрым с бегущими должно, —Юноше так говорит, — а со смелыми смелость опасна.Юноша, дерзок не будь, над моей ты погибелью сжалься!Не нападай на зверей, от природы снабженных оружьем,Чтобы не стоила мне твоя дорого слава. Не тронутГоды, краса и ничто, чем тронуто сердце Венеры,Вепрей щетинистых, львов, — ни взора зверей, ни души их.Молнии в желтых клыках у жестоких таятся кабанов,Грозно бросается в бой лев желтый с великою злостью,Весь их род мне постыл». Когда ж он спросил о причине,Молвит: «Скажу, подивись чудовищ провинности давней.От непривычных трудов я, однако, устала, и кстатиЛасково тенью своей приглашает нас тополь соседний;Ложе нам стелет трава. Прилечь хочу я с тобоюЗдесь, на земле!» И легла, к траве и к нему прижимаясь.И, прислонившись к нему, на груди головою покоясь,Молвила так, — а слова поцелуями перемежала: «Может быть, слышал и ты, как одна в состязании бегаЖенщина быстрых мужчин побеждала. И вовсе не сказкаЭта молва. Побеждала она. Сказать было трудно,Чем она выше была — красотой или ног превосходством.Бога спросила она о супружестве. «Муж, — он ответил, —Не для тебя, Аталанта! Беги от супругина ложа.Но не удастся бежать — и живая себя ты лишишься!»Божья вещанья страшась, безбрачной жить она сталаВ частом лесу и толпу домогателей страстных суровымГонит условием: «Мной овладеть единственно можно,В беге меня победив. Состязайтесь с моими ногами.Быстрому в беге дадут и супругу и спальню в награду.Плата же медленным — смерть: таково состязанья условье».Правила жестки игры! Но краса — столь великая сила!И подчиняется ей домогателей дерзких ватага.Тут же сидел Гиппомен, тот бег созерцая неравный, —«Ради жены ли терпеть, — восклицает, — опасность такую?»Он осудить уж готов чрезмерное юношей чувство.Но увидал лишь лицо и покрова лишенное тело, —Как у меня или как у тебя, если б женщиной стал ты, —Остолбенел он и руки простер. «Простите! — сказал он. —Был я сейчас виноват: еще не видал я награды,Из-за которой борьба!» Восхваляя, он сам загорелся.Чтобы никто обогнать в состязанье не смог ее, жаждет;Чувствует ревность и страх. «Отчего мне в ристании этомСчастья нельзя попытать? — говорит. — Всевышние сами —Смелым помога!» Пока про себя Гиппомен рассуждаетТак, Аталанта уже окрыленным несется полетом.Юноша видит ее аонийский, — как мчится быстрееПущенной скифом стрелы, — но сильнее девичьей красоюОн поражен; на бегу она ярче сияет красою!Бьет пятами подол, назад его ветер относит,По белоснежной спине разметались волосы вольно;Бьются подвязки ее подколенные с краем узорным.Вот заалелось уже белоснежное тело девичье.Так происходит, когда, осеняющий атриум белый,Алого цвета покров искусственный сумрак наводит.Смотрит гость, а меж тем пройдена уж последняя мета.Миг — и венок торжества украшает чело Аталанты;Слышится стон побежденных, — и казнь по условью приемлют,Но не испуган судьбой тех юношей, посерединеВстал аонийский герой и взоры направил на деву:«Легкого ищешь зачем торжества, побеждая бессильных? —Молвил, — со мной поборись! Коль волей судьбы одолею,Не испытаешь стыда, что нашелся тебе победитель,Ибо родители мне Мегарей онхестиец. Ему жеДедом — Нептун. Властелину морей, выходит, я правнук.Доблесть не меньше, чем род. Победив Гиппомена, получишь —Если меня победишь — долговечное, громкое имя!»Так говорит, а Схенеева дочь на юношу смотритНежно, в сомненье она, пораженье милей иль победа?«Кто ж из богов, — говорит, — красоте позавидовав, ищетСмерти его? Опасности жизнь дорогую подвергнув,Брака со мною велит домогаться? Но нет, я не стою.Я не красой пленена, но, пожалуй, плениться могла бы.Чем же? Что юн? Так не сам он меня привлекает, а возраст.Чем же? Что доблестен он, что страха смерти не знает?Чем же? Что в роде морском поколеньем гордится четвертым?Чем же? Что любит меня и так наш союз ему ценен,Что и погибнуть готов, если рок ему жесткий откажет?Гость, пока можно, беги, откажись от кровавого брака!Брак со мною жесток. Сочетаться ж с тобою, наверно,Каждая рада. Тебя и разумная девушка взыщет.Но почему ж, столь многих сгубив, о тебе беспокоюсь?Видел он все. Пусть падет, коль стольких искателей смертьюНе вразумился еще, коль собственной жизнью наскучил.Значит, падет он за то, что брака желает со мною?И за свою же любовь недостойную гибель потерпит?Нечего будет, увы, завидовать нашей победе.Но не моя в том вина! О, когда б отступить пожелал ты!Если ж сошел ты с ума, о, будь хоть в беге быстрее!Сколь же в юном лице у него девичьего много!Бедный, увы, Гиппомен, никогда бы тебя мне не видеть!Жизни достоин ты был, когда бы счастливей была я.Если бы рока вражда мне в супружестве не отказала,Был бы единственным ты, с кем ложе могла б разделить я», —Молвила. И в простоте, сражена Купидоном впервые,Любит, не зная сама, и не чувствует даже, что любит,Вот и народ, и отец обычного требуют бега.Тут призывает меня умоляющим голосом правнукБога морей, Гиппомен: «Киферею молю, чтобы делуСмелому помощь дала и свои же огни поощрила».Нежные просьбы ко мне ветерок благосклонный доносит.Тронута я, признаюсь. И немедленно помощь приспела.Поприще есть, Тамазейским его называют туземцы, —Кипрской земли наилучший кусок. Старинные людиМне посвятили его и решили, как дар благочестья,К храму придать моему. Посреди его дерево блещетЗолотоглаво, горят шелестящие золотом ветви.Яблока три золотых я с него сорвала и явилась,Их же в руке принесла; не зрима никем, им одним лишь,К юноше я подошла и что с ними делать внушила.Трубы уж подали знак, и от края, склоненные, обаМчатся, легкой ногой чуть касаются глади песчаной.Мнится, могли бы скользить и по морю, стоп не смочивши,И, не примявши хлебов, пробежать по белеющей ниве.Юноши дух возбужден сочувствием, криками, — слышитВозгласы: «Надо тебе приналечь, приналечь тебе надо!Эй, Гиппомен, поспешай! Пора! Собери же все силы!Не замедляй! Победишь!» Неведомо: сын МегареяБолее этим словам иль Схенеева дочь веселится.Сколько уж раз, хоть могла обогнать, но сама замедлялась,Долго взглянув на него, отвести она глаз не умела!Из утомившихся уст вылетало сухое дыханье.Мета была далеко. Тогда наконец-то НептуновПравнук один из древесных плодов на ристалище кинул.И обомлела она, от плода золотого в восторге,И отклонилась с пути, за катящимся златом нагнулась.Опередил Гиппомен, и толпа уж ему рукоплещет.Но нагоняет она остановку свою и потерюВремени. Юношу вновь позади за спиной оставляет.Вот, задержавшись опять, лишь он яблоко бросил второе,Следом бежит и обходит его. Оставался им кончикБега. «Теперь, — говорит, — помогай, о виновница дара!»И через поприще вбок — чтобы позже она добежала —Ловким, ребячьим броском он блестящее золото кинул.Вижу, колеблется — взять или нет; но я повелелаВзять, и лишь та подняла, увеличила яблока тяжесть;Ей помешала вдвойне: промедленьем и тяжестью груза.Но — чтоб не стал мой рассказ самого их ристанья длиннее —Девушка обойдена: награду увел победитель.Я ль не достойна была, о Адонис, и благодарений,И фимиамов его? Но несчастный забыл благодарность,Не воскурил фимиам; я, конечно, разгневалась тотчасИ, на презренье сердясь, чтоб впредь мне не знать унижений,Меры решаю принять и на эту чету ополчаюсь.Раз проходят они мимо храма Кибелы, которыйЕй в посвященье возвел Эхион знаменитый в тенистойЧаще лесов. Отдохнуть захотели от долгой дороги.И охватила в тот миг Гиппомена не вовремя жаждаСовокупления, в нем возбужденная нашим наитьем.Было близ храма едва освещенное место глухое,Вроде пещеры. Над ним был свод из пемзы природной, —Веры старинной приют, а в нем деревянных немалоИзображений богов стародавних жрецы посбирали.Входят туда и деяньем срамным оскверняют святыню.И божества отвратили глаза. Башненосная МатерьДумала их погрузить — виноватых — в стигийские воды:Казнь показалась легка. И тотчас рыжею гривойШеи у них обросли, а пальцы в когти загнулись.Стали плечами зверей человечьи их плечи. Вся тяжестьВ грудь перешла, и хвост повлачился, песок подметая.Злость выражает лицо; не слова издают, а рычанье.Служит им спальнею лес. Свирепостью всех устрашая,Зубом смиренным — два льва — сжимают поводья Кибелы.Их ты, о мой дорогой, а с ними и прочих животных,Не обращающих тыл, но грудь выставляющих в битве,Всех избегай. Чтобы доблесть твою не прокляли — двое!» Так убеждала она. И вот на чете лебединойПравит по воздуху путь; но советам противится доблесть.Тут из берлоги как раз, обнаружив добычу по следу,Вепря выгнали псы, и готового из лесу выйтиЗверя ударом косым уязвил сын юный Кинира.Вепрь охотничий дрот с клыка стряхает кривого,Красный от крови его. Бегущего в страхе — спастись бы! —Гонит свирепый кабан. И всадил целиком ему бивниВ пах и на желтый песок простер обреченного смерти!С упряжью легкой меж тем, поднебесьем несясь, КифереяНе долетела еще на крылах лебединых до Кипра,Как услыхала вдали умиравшего стоны и белыхПтиц повернула назад. С высот увидала эфирных:Он бездыханен лежит, простертый и окровавленный.Спрянула и начала себе волосы рвать и одежду,Не заслужившими мук руками в грудь ударяла,Судьбам упреки глася, — «Но не все подчиняется в миреВашим правам, — говорит, — останется памятник вечныйСлез, Адонис, моих; твоей повторенье кончиныИзобразит, что ни год, мой плач над тобой неутешный!Кровь же твоя обратится в цветок. Тебе, Персефона,Не было ль тоже дано обратить в духовитую мятуЖенщины тело? А мне позавидуют, если героя,Сына Кинирова, я превращу?» Так молвив, душистымНектаром кровь окропила его. Та, тронута влагой,Вспенилась. Так на поверхности вод при дождливой погодеВиден прозрачный пузырь. Не минуло полного часа, —А уж из крови возник и цветок кровавого цвета.Схожие с ними цветы у граната, которые зернаВ мягкой таят кожуре, цветет же короткое время,Слабо держась на стебле, лепестки их алеют недолго,Их отряхают легко названье им давшие ветры. КНИГА ОДИННАДЦАТАЯ Но, между тем как леса и диких животных и скалы,Пенью идущие вслед, ведет песнопевец фракийский,Жены киконов, чья грудь, опьяненная вакховым соком,Шкурами скрыта зверей, Орфея с вершины пригоркаВидят, как с песнями он согласует звенящие струны.И между ними одна, с волосами, взвитыми ветром, —«Вон он, — сказала, — вон он, — презирающий нас!» — и метнулаВ полные звуков уста певца Аполлонова тирсом,Но, оплетенный листвой, ударился тирс, не поранив.Камень — оружье другой. Но, по воздуху брошен, в дорогеБыл он уже побежден согласием песий и лиры:Словно прощенья моля за неистовство их дерзновенья,Лег у Орфеевых ног. А вражда безрассудная крепнет;Мера уже прейдена, все безумной Эринии служат.Все бы удары могло отвести его пенье; но зычныхШум голосов и звук изогнутых флейт берекинтскнх,Плеск ладоней, тимпан и вакхических возгласов воплиСтрун заглушили игру, — тогда наконец заалелиВыступы скал, обагрясь песнопевца злосчастного кровью.Завороженных еще его пения звуками, разныхПтиц бесчисленных, змей и диких зверей разогналиДевы-менады, отняв у Орфея награду триумфа.Вот на него самого обратили кровавые руки.Сбились, как птицы, вокруг, что ночную случайно приметятПтицу, незрячую днем; в двустороннем театре не так лиЖдет обреченный олень, приведенный для утренней травли,Вскоре добыча собак! На певца нападают и мечутТирсы в зеленой листве, — служений иных принадлежность! —Комья кидают земли, другие — древесные сучья.Те запускают кремни. Но и этого мало оружьяБешенству. Поле волы поблизости плугом пахали;Сзади же их, урожай себе потом обильным готовя,Твердую землю дробя, крепкорукие шли поселяне.Женщин завидев толпу, убегают они, побросалиВ страхе орудья труда — кругом пораскиданы в поле,Где бороздник, где мотыга лежит, где тяжелые грабли, —Буйной достались толпе! В неистовстве те обломалиДаже рога у волов, — и бегут погубить песнопевца.Руки протягивал он и силы лишенное словоК ним обращал — впервые звучал его голос напрасно.И убивают его святотатно. Юпитер! Чрез этиВнятные скалам уста, звериным доступные чувствам,Дух вылетает его и уносится в ветреный воздух.Скорбные птицы, Орфей, зверей опечаленных толпы,Твердые камни, леса, за тобой ходившие следом,Дерево, листья свои потеряв и поникнув главою, —Плакало все о тебе; говорят, что и реки от плачаВзбухли. Наяды тогда и дриады оделись в накидкиТемные и по плечам распустили волосы в горе.Прах был разбросан певца. Ты голову принял и лиру,Гебр! И — о чудо! — меж тем как несутся реки серединой,Чем-то печальным звучит, словно жалуясь, лира; печальноШепчет бездушный язык; и печально брега отвечают.Вот, до моря домчав, их река оставляет родная,И достаются они метимнейского Лесбоса брегу.На чужедальнем песке змея на уста нападаетДикая и на власы, что струятся соленою влагой.Но появляется Феб и, готовую ранить укусомОстановив, ей пасть превращает раскрытую в твердыйКамень. Как было оно, затвердело зияние зева.Тень же Орфея сошла под землю. Знакомые раньше,Вновь узнавал он места. В полях, где приют благочестных,Он Эвридику нашел и желанную принял в объятья.Там по простору они то рядом гуляют друг с другом,То он за нею идет, иногда впереди выступает, —И, не страшась, за собой созерцает Орфей Эврядику,Но не позволил Лиэй, чтоб осталось без кары злодейство:Он, о кончине скорбя песнопевца его тайнодействий,В роще немедленно всех эдонийских женщин, свершившихТо святотатство, к земле прикрепил извилистым корнем.Пальцы у них на ногах — по мере неистовства каждой —Вытянул и острием вонзил их в твердую почву.Каждая — словно в силке, поставленном ловчим лукавым, —Стоит ногой шевельнуть, тотчас ощутит, что попалась,Бьется, но, вся трепеща, лишь сужает движения путы.Если ж какая-нибудь, к земле прикрепленная твердой,Тщится побегом спастись, обезумев, то вьющийся кореньДержит упорно ее и связует порывы несчастной.Ищет она, где же пальцы ее, где ж стопы и ноги?Видит, что к икрам ее подступает уже древесина;Вот, попытавшись бедро в огорченье ударить рукою,Дубу наносит удар, — становятся дубом и груди,Дубом и плечи. Ее пред собой устремленные рукиТы бы за ветви признал, — и, за ветви признав, не ошибся б. Не удовольствован Вакх. Он эти поля покидает:С хором достойнейших жен удаляется к Тмолу родному,На маловодный Пактол, — хоть тот золотым еще не былВ те времена, златоносным песком не струился на зависть!К богу привычной толпой сатиры сошлись и вакханки.Но не явился Силен: дрожащий от лет и похмелья,Схвачен селянами был из фракийцев и стащен в цветочныхПутах к Мидасу-царю, кому с кекропийцем ЭвмолпомТаинства оргий своих Орфей завещал песнопевец.Царь лишь увидел его, сотоварища, спутника таинств,Гостю желанному рад, торжественный праздник устроил,Десять дней и ночей веселились они беспрестанно.Вот уж одиннадцать раз Светоносен высокое войскоЗвезд побеждал; тогда в лидийские долы, довольный,Царь пришел и вернул молодому питомцу Силена.Бог предоставил ему, веселясь возвращенью кормильца,Право избрать по желанию дар, — но, увы, не на благо!Царь, себе на беду, говорит: «Так сделай, чтоб каждыйТронутый мною предмет становился золотом чистым!»Дал изволенье свое, наделил его пагубным даромЛибер; но был огорчен, что о лучшем его не просил он.Весел ушел он; доволен бедой, — Берекинтии чадо, —Верность обещанных благ, ко всему прикасаясь, пытает.Сам себе верит едва: с невысокого илика веткуС зеленью он оборвал — и стала из золота ветка.Поднял он камень с земли — и золотом камень блистает,Трогает ком земляной — и ком под властным касаньемПлотным становится; рвет он сухие колосья Цереры —Золотом жатва горит; сорвав ли яблоко держит —Скажешь: то дар Гесперид; дверных косяков ли коснетсяПальцами — видит уже: косяки излучают сиянье;Даже когда омывал он ладони струей водяною,Влага, с ладоней струясь, обмануть могла бы Данаю!Сам постигает едва совершенье мечты, претворяяВ золото все. Столы ликовавшему ставили слугиС нагромождением яств, с изобильем печеного теста.Только едва лишь рукой он коснется Церерина дара —Дар Церерин тотчас под рукою становится твердым;Жадным зубом едва собирается блюдо порушить,Пышные кушанья вмиг становятся желтым металлом,Только он с чистой водой смешает виновника дара,Как через глотку питье расплавленным золотом льется.Этой нежданной бедой поражен, — и богатый и бедный, —Жаждет бежать от богатств и, чего пожелал, ненавидит.Голода не утолить уж ничем. Жжет жажда сухаяГорло: его поделом неотвязное золото мучит!Он протянул к небесам отливавшие золотом руки:«Ныне прости, о родитель Леней, я ошибся. Но все жеМилостив будь и меня из прельстительной вырви напасти!»Кроток божествелный Вакх: едва в погрешенье созналсяЦарь, он восставил его, от условья и дара избавил.«Чтоб не остаться навек в пожеланном тобою на гореЗолоте, — молвил, — ступай к реке, под великие Сарды,Горным кряжем иди; навстречу струящимся водамПуть свой держи, пока не придешь к рожденью потока,Там, под пенный родник, где обильней всего истеченье,Темя подставь и омой одновременно тело и грех свой!»Царь к тем водам пришел. Окрасила ток золотаяСила и в реку ушла из его человеческой плоти.Ныне еще, получив златоносное древнее семя,Почва тверда, и блестят в ней влажные золота комья.Царь, убоявшись богатств, в лесах стал жить по-простомуС Паном, который весь век обитает в нагорных пещерах,Ум лишь остался тугим у него. Опять обратилисьГлупые мысли царя обладателю их не на пользу.Там, в даль моря смотря, поднимается гордо обширныйТмол с подъемом крутым; его опускаются склоныК Сардам с одной стороны, с другой — к невеликим Гипепам.Пан, для нимф молодых там песни свои распевая,Голос их сам выводя на воском скрепленной цевнице,Ниже напевов своих оценил Аполлоново пенье,Вышел в неравный с ним бой, а Тмол был избран судьею.Сел на гору свою судья престарелый, а ушиОсвободил от листвы — одним лишь увенчаны дубомСизые волосы; вкруг висков упадают, он видит,Желуди. Вот, посмотрев на скотского бога, сказал он:«Ждать не заставит судья!» Тот начал на сельской свирели.Варварской песней своей он Мидаса, который случайноПри состязании был, прельстил. И лицо обращаетСтарый судья к Аполлону, — с лицом и леса обернулись.Феб, с золотой головой, увитою лавром парнасским,Землю хламидою мел, пропитанной пурпуром Тира.Лиру в убранстве камней драгоценных и кости индийскойШуйцей поддерживал он, десница щипком управляла.Вся же осанка была — музыканта. Вот потревожилСтруны искусным перстом. И, сладостью их покоренный,Тмол порешил, чтоб Пан не равнял своей дудки с кифарой.Суд священной горы и решенье одобрены былиВсеми. Их только один порицал, называя сужденьеНесправедливым, — Мидас. И Делиец терпеть не изволил,Чтоб человеческий вид сохранили дурацкие уши:Вытянул их в длину, наполнил белеющей шерстью,Твердо стоять не велел и дал им способность движенья.Прочее — как у людей. Лишь одной опорочен он частью.Так был украшен Мидас ушами осла-тихохода.Все же пытается он скрыть стыд свой: голову с тяжкимЗнаком позора прикрыть пурпурного цвета повязкой.Только один его раб, который обычно железомВолосы царские стриг, все видел. Не смея позораВыдать, но всем разгласить его страстно желая, не в силахБолее тайну хранить, убежал он и выкопал ямкуИ о господских ушах, которые видел случайно,Повесть тихонько ведет, и в самую ямочку шепчет.Свой потаенный донос он опять зарывает землеюТой же и молча назад от закопанной ямки уходит.Вскоре там начал расти тростник трепещущий, целойРощей. А только созрел, — лишь год исполнился, — тайнуВыдал он жителям сел; колеблемый ласковым ветром,Молвит зарытую речь, обличая Мидасовы уши. С Тмола ушел отомщен и, воздухом ясным понесшись,Узким морем промчась Нефелиной дочери Геллы,В Лаомедонта полях появился потомок Латоны.С правой руки от Сигея лежит, от Ретея же — с левойДревний алтарь; посвящен Паномфейскому он Громовержцу.Там зрит бог, что создать для Трои новые стеныСилится Лаомедонт, что его велико предприятье,Но что идет не легко и требует денег немало.Вместе с отцом глубоких пучин, трезубец носящим,В смертном обличии Феб предстает, — и владыке-фригийцуСтены возводят они, обеспечив условием плату.Труд завершают. Но царь отрицает свой долг, добавляя, —Верх вероломства! — что он никогда не давал обещанья.«Это тебе не пройдет!» — говорит бог моря и водыСтал свои наклонять к побережью скупящейся Трои.Земли Нептун обратил в сплошную пучину, богатстваОтнял у жителей сел; он волны обрушил на пашни.Кара и эта мала: сама дочь царская в женыЧуду морскому дана; к скале прикрепленную девуОсвобождает Алкид и в награду обещанных конейТребует и, за отказ оплатить столь великое дело,Крепость Трои берет, победив, — вероломную дважды.Не без почета ушел Теламон, ополченья участник:В жены ему Гесиона дана. Супругой-богинейБыл уже славен Пелей. Не больше гордился он дедом,Нежели тестем своим — затем, что Юпитера внукомМногим случалося быть, но женат на богине — единый.Старец Протей Фетиде сказал: «Водяная богиня,Сына зачни! Твой будущий сын деяньями славыСлаву отцову затмит и больше отца назовется».Так, чтоб в мире ничто Юпитера не было больше,Хоть и не слабое он в груди своей чувствовал пламя,Все ж с Фетидой морской избегает соитья Юпитер.Этот желанный удел он велит унаследовать внуку,Сыну Эака: вкусить объятия девы подводной.Есть Гемонийский залив, закругленный в подобие лука:В море уходят концы. Будь глубже вода, там была быГавань. Но море едва на поверхность песка набегает.Берег же — твердый, на нем от ноги отпечатка не видно,Не замедляется шаг, не тянется поросль морская.Сверху — миртовый лес с изобилием ягод двухцветных:Есть там пещера; сказать, природа она иль искусство, —Трудно. Искусство скорей. Нередко, Фетида нагая,Ты приплывала сюда, на взнузданном сидя дельфине.Там ты, окована сном, лежала; Пелей же тобоюТам овладел: поскольку мольбы ты отвергла, прибег онК силе и шею тебе обеими обнял руками.Тут, не воспользуйся ты для тебя обычным искусством, —Свойством обличья менять, — тобой овладел бы наверно.Птицею делалась ты, — он тотчас же схватывал птицу;Корни пускала в земле, — Пелей уж на дереве виснул.В третий ты раз приняла пятнистой тигрицы обличье,И, устрашен, Эакид разомкнул вкруг тела объятье.Вот он морским божествам, вино возливая на волны,Жертвы приносит, и скот приводя, и куря фимиамы.И из морской глубины наконец вещун карпафийскийМолвил ему: «Эакид, ты желанного брака достигнешь!Только лишь дева уснет, успокоясь в прохладной пещере,Путы накинь на нее и покрепче свяжи незаметно.Да не обманет тебя она сотнями разных обличий, —Жми ее в виде любом, доколь не вернется в обычный».Молвил Протей и лицо скрыл вновь в пучину морскую,Волнам нахлынуть велел и залил окончание речи,Мчался к закату Титан и дышлом касался наклоннымВод гесперийских. Краса Нереида покинула мореИ, как обычно, вошла в знакомую опочивальню.Только лишь девичий стан обхватили объятья Пелея,Стала та виды менять. Но чувствует, крепко он держитТело; туда и сюда пришлось ей протягивать руки —И застонала: «Твоя не без помощи божьей победа!» —Стала Фетидою вновь и открылась; герой ее обнял.Взял, что желал, и могучий Ахилл был Фетидою зачат. Счастлив сыном Пелей и богинею счастлив супругой;Все бы досталось ему, когда б не его преступленье,Фока убийство! Его, виновного в братниной крови,Вон из-под кровли родной убежавшего, принял ТрахинскийКрай. Державствовал там, убийств и насилий не зная,Сын Светоносца-звезды, в лице сохранивший сияньеОтчее, добрый Кеик. В то время он был опечален:Сам на себя не похож, — потерю оплакивал брата.Тут-то к нему Эакид, истомленный путем и тревогой,Прибыл и в город его при немногих вошел провожатых,Все же довольствие, скот, который с собою водил он,Неподалеку от стен в тенистой оставил долине.Вот, получив изволенье войти во дворец государевИ протянув на руке край платья в знак умоленья,Кто он, чей сын, Говорит. Лишь одно преступленье скрывает.Бегства причину назвав измышленную, просит приютаВ городе или вне стен. Трахинец с лицом благодушнымТак отвечает ему: «И простому народу открытыНаши угодья, Пелей. Не грешим мы негостеприимством,К расположенью души и другие прибавь побужденья:Имя и то, что ты внук Громовержца, — не траться на просьбы.Все, чего просишь, бери, — и пусть во всем, что увидишь,Часть ты видишь свою! О, когда бы ты лучшее видел!»Молвив, заплакал. Ему о причине подобных страданийСтавят вопрос и Пелей и сопутники. Тот отвечает: «Верно, пернатую ту, что живет грабежом и пугаетПтиц всех, считаете вы обладавшей всегда опереньем?Мужем была! У нее и душевная крепость его же:Был он жесток и свиреп на войне, в бой вечно он рвался,Дедалионом был зван; у нас с ним общий родитель,Что вызывает зарю и с неба последним уходит.Мир я любил. Всегда я заботу лелеял о миреИ о супружестве. Брат — войною пленен был жестокой,Доблесть его покоряла ему и народы и царства,Ныне же доблестно он голубей преследует в Тисбе.Дочь он Хиону родил. Женихов она тысячи дивнымВидом своим привлекла, как четырнадцать лет ей минуло.Раз возвращались вдвоем, Аполлон и Майей Рожденный,Первый из Дельф, а второй — с вершины Киллены; и обаСразу узрели ее и сразу же к ней воспылали.Но упованья любви Аполлон отлагает до ночи.Тот же не в силах терпеть — и тростью, сон наводящей,Девьих касается уст: та спит под могучим касаньем.Силою взял ее бог. Ночь в небе рассыпала звезды.Образ старухи приняв, и Феб достигает блаженства.Вот уже сроки свои исполняет созревшее чрево:Хитрый родился побег от ствола крылоногого бога.Звался Автоликом он, на всякие ловок проделки,Сделать свободно — и тем он искусства отца не позорил —Белое черным он мог и из белого черное сделать.Фебов же сын у нее — ибо двойней она разрешилась —Был Филаммон, знаменитый игрой на кифаре и пеньем.Что породила двоих, что двоим божествам полюбилась,И что отец у нее силач, и что дед Громовержец, —Было ли девушке впрок? Не многих ли слава сгубила?Вправду, сгубила ее. Пред Дианою превозноситьсяСтала она и в лицо похулила богиню. И лютымГневом исполнилась та. «Понравлюсь делами!» — сказала;И не помедлила: лук напрягла, стрелу наложилаНа тетиву и, стрельнув, пронизала язык виноватый.Смолк язык; не смогли раздаться ни голос, ни слово;Хочет сказать, но уж с кровью и жизнь ее покидает.Деву, — о горе любви! — как отец пожалел я всем сердцем,Братнину зная любовь, утешать его тщился словами.Им он, однако, внимал, как ропоту моря — глухие,Сетуя, горько стонал он о гибели дочери милой.В час, как сжигали ее, четырежды он устремлялсяРинуться в самый костер. Четырежды был он удержан;Кинулся в бегство тогда; быку был подобен, которыйШершня жало с собой, застрявшее в шее, уноситИ без дороги бежит. Я вижу: скорей человекаМчится он, — будто его оперилися крыльями ноги.Он ото всех убежал и, жаждою смерти стремимый,Верха Парнаса достиг. Аполлона тронула жалость,Как увидал он, что Дедалирн с утеса низвергся:В птицу его превратил; поддержал, окрыливши внезапно.Дал ему загнутый клюв, крючковатые дал ему когти,Прежнюю доблесть его и мощь не по малому росту.Ныне он ястреб; ко всем беспощаден пернатым, со всемиЗлобен и, мучаясь сам, другим становится мукой». Но между тем как рассказ о чуде, свершившемся с братом,Сын Светоносца ведет, к ним вдруг, запыхавшись от бега,Сторож Пелеевых стад прибегает, фокеец Онетор.«Ой, Пелей, Пелей! Я великого вестник несчастья!»Проговорил, но Пелей приказал — что бы ни было — молвить.Сам Трахинский герой в ожиданье от страха трепещет.Тот говорит: «Усталых коров пригнал я к излукеБерега, солнце как раз в наивысшей точке вселеннойСтолько же зрело пути позади, сколько спереди было.Часть коров на песок золотой преклонила колени, —Лежа глядели они на широкое поприще моря;Шагом тяжелым меж тем другие свободно бродили;Часть их плывет, из воды выставляя высокую выю.Храм возле моря стоит, где ни золота нет, ни порфира.Чащей гордится дерев, осененный дубравою древней.В нем Нереид и Нерея алтарь. Что их почитаютВ храме, сказал нам рыбак, на прибрежий сети чинивший.Рядом болотце лежит, поросшее ветлами густо,Образовалось оно из воды застоявшейся моря.Вдруг, зашумев, затрещав, устрашая ближайшую местность,Зверь громаднейший, волк из чащи болотной выходит;Смочена грозная пасть и пеной, и спекшейся кровью;Страшно сверкают глаза, налитые пламенем красным.Равно от голода он и от ярости бешен, но, видно,Больше от ярости; он не стремится коров растерзаньемДикую алчность свою, голодая, насытить; но крядуВесь разрывает он скот, им все положены кряду.Часть из нас роковым уязвил он укусом: в то времяКак на защиту спешат, встречают погибель. От кровиКрасен весь берег, вода и полное воем болото.Но в промедлении — смерть, колебания дело не терпит!Цело еще кое-что, соберемся же все и оружьеСхватим скорей и все вместе пойдем от врага отбиваться!» —Молвил пастух, но рассказ о несчастье не тронул Пелея:Вспомнил он о грехе, все понял: в тоске НереидаФоку несет своему то бедствие в дар поминальный.Вооружиться мужам, взять на плечи мощные копьяЦарь этейский велит; и сам он готовился с нимиВыступить, но Алкиона, жена его, шумом встревожась,Быстро бежит из дверей, волос не окончив убора;Порастолкала их всех и, повиснув на шее супруга,Просит словами его и слезами, чтоб помощь послал он,Но чтобы сам не ходил и две спас жизни в единой.Ей Эакид: «Свой полный любви и прекрасный, царица,Страх отреши! Я вполне с пожеланьем твоим соглашаюсь;Не по душе поднимать мне оружье на новых чудовищ, —Должно морское почтить божество!» Там высилась башня,Видная издалека, — маяк для судов утомленных.Вот туда поднялись и на бреге простертое стадоВидят с печалью они, и с устами кровавыми зверя —Опустошителя зрят, с окровавленной длинною шерстью.Руки тогда протянув к побережью открытого моря,Начал Пелей умолять Пеамафу лазурную, чтобы,Гнев позабыв, на помощь пришла. Но мольбы ЭакидаТронуть ее не могли. За супруга взмолилась ФетидаИ получила ему отпущенье. Из бойни отозван,Все же упорствует волк, разъярившись от сладости крови.Но между тем как повис он на шее растерзанной телки,В мрамор был сам обращен; все тело осталось, как было,Кроме окраски его; цвет камня напоминает,Что уж теперь он не волк, что его опасаться не должно.В этой, однако, земле беглецу оставаться ПелеюРок не позволил. Пришел к Магнетам изгнанник и там лишьОт преступления был гемонийцем очищен Акастом. Чудом с братом своим и вторично свершившимся чудомВ сердце смущен и встревожен Кеик и готовится, с цельюБожьи вещанья узнать — утешенье всегдашнее смертных, —В Клар к Аполлону идти. Форбант в то время безбожныйС шайкой флегийцев пути заступал к святыням дельфийским.И о решенье тебя, Алкиона вернейшая, нежныйПредупреждает супруг. Но ее, лишь об этом узнала,Холод пронзил до костей. Лицо ее стало бледнееБледного букса, и слез струи увлажнили ей щеки.Трижды хотела сказать, и трижды струилися слезы.И, прерывая свои задушевные жалобы всхлипом,Молвит: «Какую вину допустила я, милый, что мысльюТы отвратился? Куда твоя прежняя делась забота?Ныне ты можешь уйти, Алкиону спокойно покинув,Люб тебе длительный путь, — я издали стала милее!Лишь бы по суше ты шел, — печалиться буду я так же, —Страха не будет зато; тосковать мне тогда без боязни:Сердце страшит мне вода, унылое зрелище моря.На побережье на днях я разбитые видела доски;И на холмах погребальных, без тел, — имена прочитала.Да не обманет души уверенность ложная, друг мой,Что Гиппотад тебе тесть, который могучие ветрыДержит в темнице и зыбь по желанью смиряет морскую,Если он выпустит их и они овладеют зыбями,Им не запретно ничто, перед ними земля беззащитнаВся, беззащитны моря; они гонят и по небу тучи,И вытряхают огонь багряный, сшибаясь жестоко.Знала я их хорошо, да, знала; я маленькой частоВидела их у отца и тем более знаю опасность.Если решенье твое никакими нельзя уж мольбами,Милый супруг, изменить и отправишься ты непременно, —В путь возьми и меня. Всему мы подвергнемся вместе,Не устрашусь я ничем, все сама испытаю. Снесем мыВместе что ни случись и по морю вместе помчимся!» —Молвит Эолова дочь. Словами ее и слезамиТронут был звездный супруг. Он не меньше любовью пылает,Но путешествия все ж отложить не желает морскогоИ, чтоб опасности с ним Алкиона делила, — не хочет.Много он ей говорил в утешение робкому сердцу, —Тщетно: ничем убедить не может ее. ДобавляетЕй в облегчение так, — лишь этим склонил он супругу:«Длительно всякое мне промедленье; тебе обещаюОтчим огнем, я вернусь — коль будет судеб изволенье —Раньше, чем дважды луна успеет достичь полнолунья».При обещанье таком на возврат в ней возникла надежда.Тотчас велит он сосновый корабль из гавани вывесть,В море спустить и его оборудовать всем снаряженьем.И, увидавши корабль, как будто в грядущем читая,В ужас пришла Алкиона, и слез заструились потоки.Мужа она обняла и устами печальными, в горе,Молвит «прости» наконец и, промолвив, без чувств упадает.Но уж торопит Кеик, и юноши, сдвоенным рядом,К груди могучей уже придвигают гребущие весла,Ровными волны они разрезают ударами. ОчиВлажные тут подняла Алкиона и видит супруга,Как он на гнутой корме стоит и машет рукою.Знакам его отвечает она. Земля отступаетДальше; скоро и лиц различить уже очи не в силах;Все ж, пока можно, следит она взором за судном бегущим;А как уже и корабль не могла в отдалении видеть,Стала на парус смотреть, высоко трепетавший на мачте.А как и парус исчез, ушла, опечалена, в спальнюИ на пустую постель прилегла; вновь вызваны слезыЛожем и местом; ей все говорит об утраченном друге!Вышли из порта они. Дуновенье гребцов заменило.Боком уже мореход обращает висящие весла;Реи на самом верху помещает он мачт и полотнаВсе наставляет и в них принимает поднявшийся ветер.Вот полдороги уже — но, конечно, не больше — по водамСудно проплыло, и был еще берег противный далеко, —Вдруг перед ночью белеть набухавшими волнами мореНачало, сразу сильней стал дуть неожиданный ветер.«Верхние реи снимать! живей! — восклицает в тревогеКормчий. — Эй! Привязать полотнища к мачтам, не медлить!»Так он велит, — но мешает уже налетевшая буря.Голоса слышать уже не дают грохотанием волны;Сами спешат моряки тем не менее вытащить весла;Те — укрепляют борты, паруса отнимают у ветра;Черпает влагу иной, льет воду же в воду морскую;Этот схватился за снасть; пока действуют так без приказа,Грозная буря растет; отовсюду жестокие ветрыВ битву идут и крутят зыбей возмущенные глуби.Кормчий в ужасе сам, признается себе, что не знает,Как поступить, что ему запрещать, что приказывать должно, —Тяжесть беды такова, настолько сильнее искусства!Вправду, и крик моряков раздается, и весел скрипенье,Воды набегом воды угрожают, и небо громами —Волн громады встают с небесами как будто бы вровень,Море и брызгами волн окропляет нашедшие тучи;То поднимая со дна золотистый песок, принимаетКраску его, то черней становится стиксовой влаги;То простирается вдруг и шумящею пеной белеет.Вслед переменам его и трахинское мечется судно:То высоко вознесясь, как будто бы с горной вершиныСмотрит оно на долины внизу и на глубь Ахеронта,То, как обстанут корабль опустившийся волны крутые,Будто на небо вверх из аидовой смотрит пучины.Борт, то и дело волной ударяем, грохочет ужасно, —Он не слабее гремит, чем железный таран иль баллиста,Чей потрясает удар крепостную уставшую стену;Или чем дикие львы, что бегут, на ходу удвояяСилы, грудью вперед, навстречу протянутым копьям.Так устремлялась вода под порывом восставшего ветраИ подступала к снастям, и намного уж их превышала.Клинья расшатаны; вот, воскового лишившись покрова,Щели зияют, пути открывая погибельным водам.Вот из разъявшихся туч широко извергаются ливни.Можно подумать, что все опускается на море небоИли что море само подымается к хлябям небесным.Дождь промочил паруса, с небесными водами водыМоря смешались, и нет ни проблеска в черном эфире.Вкупе бессветную ночь гнетут ее темень и буря;Их разрывают одни, полыханьями мрак озаряя,Молнии. Молний огнем загораются бурные воды.И уж ввергается внутрь через дыры бортовой обшивкиВодный поток; как солдат, из всего превосходнейший строя,Что наконец, подскочив к стенам защищенного града,Видит свершенье надежд и, зажженный желанием славы,Стену один среди тысяч мужей наконец занимает, —Так о крутые бока ударяли жестокие волны;Все же могучее всех был приступ девятого вала!Он лишь тогда перестал штурмовать корабль истомленный,Как запрокинулся внутрь, за борт плененного судна.Все же часть моря еще кораблем овладеть устремлялась,Часть наполняла корабль. И не менее все трепетали,Нежели в граде, когда пробивают одни крепостнуюСтену, другие меж тем ее изнутри занимают.Слабо искусство. Дух пал. И сколько валов ни нахлынет, —Кажется, — что ни волна, то мчатся и рушатся смерти!Этот расплакался, тот отупел, другой называетСчастьем обряд похорон иль богов почитает обетом, —Руки напрасно воздев к небесам, невидимым взору,Молит о помощи; тот — отца вспоминает и братьев;Этот — с имуществом дом, — что каждый на бреге оставил.Но к Алкионе Кеик устремлен. На устах у КеикаЛишь Алкиона одна. Ее хоть одной он желает, —Рад, что не с ними она. Он жаждет родные пределыВновь увидать, обратить на дом свой последние взоры.Только не знает, где он, столь сильным море вскипаетВодоворотом, а тень, наведенная черною тучей,Небо окутала все и образ удвоила ночи.Сломлена мачта, сразил ее вихрь, из туч налетевший,Сломлен и руль, и, добычей гордясь, высоко подымаясь,Как победитель волна на согбенные воды взираетИ тяжело, как будто весь Пинд с Афоном с их местаКто-то спихнул и стремглав опрокинул в открытое море,Рушится в бездну сама и силой удара и весаВглубь погружает корабль. Немалая часть мореходовТяжкой пучиной взята, на воздух уже не вернувшись,В бездне погибель нашла; другие схватились за частиСудна разбитого; сам рукою, державшею скипетр,Стиснул Кеик обломок весла. К отцу он и к тестюТщетно взывает, увы! Но жена Алкиона не сходитС уст пловца. Он ее вспоминает, о ней говорит он.Чтобы пред очи ее был мертвый он выброшен морем,Молит, чтоб руки друзей возвели ему холм надмогильный.Только позволит волна уста разомкнуть, он далекойИмя супруги твердит, под водою — и то его шепчет.Но над волнами меж тем вдруг черная водная аркаРушится, пеною вод погруженную голову кроя.И Светоносец в ту ночь был темен, его невозможноБыло признать, поскольку с высот отлучиться ОлимпаНе дозволялось, свой лик он густыми закрыл облаками.Дочь Эола меж тем, о стольких не зная несчастьях,Ночи считает; уже разбирает поспешно, какиеПлатья наденет Кеик; в какие, когда он вернется,Ей нарядиться самой: о возврате мечтает напрасно!Всем между тем божествам приносила она воскуренья,Боле, однако же, всех почитала святыню Юноны;Ради супруга, — уже неживого! — алтарь посещала.Чтобы супруг се был невредим, чтобы он возвратился,В сердце молила, чтоб ей предпочесть не подумал другую, —Этого лишь одного из стольких достигла желаний! Дольше богиня терпеть не могла, что за мертвого мужаПросит она; чтоб алтарь оградить от молений зловещих,Молвит: «Ирида, моей вернейшая вестница воли!Быстро отправься ко Сну в наводящую дрему обительИ прикажи, чтобы он Алкионе послал в сновиденьеМужа покойного тень, подобие подлинной смерти!»Молвила так, — и в покров облекается тысячецветныйВестница и, небеса обозначив округлой дугою,В скрытый под скалами дом отлетела царя сновидений.Близ Киммерийской земли, в отдаленье немалом, пещераЕсть, углубленье в горе, — неподвижного Сна там покои.Не достигает туда, ни всходя, ни взойдя, ни спускаясь,Солнце от века лучом: облака и туманы в смешеньеТам испаряет земля, там смутные сумерки вечно.Песней своей никогда там птица дозорная с гребнемНе вызывает Зарю; тишину голоса не смущаютТам ни собак, ни гусей, умом собак превзошедших.Там ни скотина, ни зверь, ни под ветреным веяньем ветвиЗвука не могут издать, людских там не слышится споров.Полный покой там царит. Лишь внизу из скалы вытекаетВлаги летейской родник; спадает он с рокотом тихим,И приглашают ко сну журчащие в камешках струи.Возле дверей у пещеры цветут в изобилии маки;Травы растут без числа, в молоке у которых сбираетДрему росистая ночь и кропит потемневшие земли.Двери, которая скрип издавала б, на петлях вращаясь,В доме во всем не найти; и сторожа нет у порога.Посередине кровать на эбеновых ножках с пуховымЛожем, — неявственен цвет у него и покров его темен.Там почивает сам бог, распростертый в томлении тела.И, окружив божество, подражая обличили разным,Все сновиденья лежат, и столько их, сколько колосьевНа поле, листьев в лесу иль песка, нанесенного морем.Дева едва лишь вошла, сновиденья раздвинув руками,Ей преграждавшие путь, — засиял от сверканья одеждыДом священный. Тут бог, с трудом отягченные дремойОчи подъемля едва и вновь их и вновь опускаяИ упадающим вновь подбородком о грудь ударяясь,Все же встряхнулся от сна и, на ложе привстав, вопрошает, —Ибо ее он признал, — для чего появилась. Та молвит:«Сон, всех сущих покой! Сон между бессмертных тишайший!Мир души, где не стало забот! Сердец усладительПосле дневной суеты, возрождающий их для работы!Ты сновиденьям вели, что всему подражают живому,В город Геракла пойти, в Трахины, и там АлкионеВ виде Кеика предстать, и знаки явить ей крушенья.Это — Юноны приказ». Передав порученье, ИридаВышла. Дольше терпеть не в силах была испарений;Сон стал в теле ее разливаться, — она убежалаИ возвратилась к себе на той же дуге семицветной.Сон же из сонма своих сыновей вызывает Морфея, —Был он искусник, горазд подражать человечьим обличьям, —Лучше его не сумел бы никто, как поведено было,Выразить поступь, черты человека и звук его речи.Перенимал и наряд и любую особенность речи,Но подражал лишь людям одним. Другой становилсяПтицей, иль зверем лесным, или длинною телом змеею.Боги «Подобным» его именуют, молва же людскаяЧаще «Страшилом» зовет. От этих отличен искусствомТретий — Фантаз: землей, и водой, и поленом, и камнем, —Всем, что души лишено, он становится с вящим успехом.Эти царям и вождям среди ночи являют обычноЛики свои; народ же и чернь посещают другие.Ими старик пренебрег; из братьев всех он Морфея,Чтоб в исполненье привесть повеления Таумантиды,Выбрал; и снова уже, обессилен усталостью томной,Голову Сон преклонил и на ложе простерся высоком. Вот Морфей полетел, на крыльях рея бесшумных,Сквозь темноту, и спустя недолгое время явилсяВ град гемонийский, и там отложил свои крылья и принялОблик Кеика-царя, и отправился, в облике новом,Иссиня-желт, без кровинки в лице, без всякой одежды,К ложу несчастной жены и стал там; мокры казалисьИ борода, и волос обильно струящихся пряди.Так, над постелью склонясь и лицо заливая слезами,Молвил: «Несчастная, ты узнаешь ли Кеика, супруга?Или мне смерть изменила лицо? Вглядись: ты узнаешь;Но не супруга уже обретешь, а призрак супруга.Не помогли мне, увы, твои, Алкиона, обеты!Да, я погиб. Перестань дожидаться меня в заблужденье!Судно застиг грозовой полуденный, в Эгеевом море,Ветер. Носил по волнам и разбил дуновеньем ужасным.Эти уста, что имя твое призывали напрасно,Воды наполнили; то не рассказчик тебе возвещает,Коему верить нельзя, и не смутные слухи ты слышишь, —Сам о себе говорю, потерпевший кораблекрушенье!Встань же; плакать зачни; оденься в одежды печали;Без возрыданий, жена, не отправь меня в Тартар пустынный!»Голос прибавил Морфей, который она за супружнийГолос могла бы принять; и казалось, доподлинно слезыОн проливает; в руках — движения были Кепка.И застонала в слезах Алкиона; все время рукамиДвижет во сне; но, к телу стремясь, лишь воздух объемлетИ восклицает: «Постой… Куда ж ты? Отправимся вместе!»Голосом, видом его смущена, отряхает, однако,Дрему и прежде всего озирается, все ли стоит онТам, где виден был ей. Но, встревожены голосом, слугиСвет внесли; и когда не нашли его, как ни искали,Бить себя стала в лицо, на груди разрывая одежды,Ранит и грудь. Волос распустить не успела — стрижет их, —И на вопрос, отчего она плачет, кормилице молвит:«Нет Алкионы уже, нет больше! Мертвою палаВместе с Кеиком своим. Прекратите слова утешенья!В море супруг мой погиб: я видела, я распознала;Руки простерла его задержать, как стал удаляться, —Тенью он был! Все ж тень очевидна была; то супругаПодлинно тень моего. Но ежели спросишь, — другим былОблик его, необычным; лицом не сиял он, как прежде,Бледный он был и нагой, со струящимися волосамиПеред несчастною мной! На этом вот месте стоял онВ образе жалком, — искать я стала, следов не видать ли, —Вот оно, вот оно то, что вещую душу страшило!Чтобы за ветром вослед он не плыл, я его умоляла;Как я хотела, чтоб он, коль уже отправлялся на гибель,Взял с собой и меня! С тобою бы надо, с тобоюПлыть мне. Поскольку во всю мою жизнь ничего не свершилаЯ несовместно с тобой, — пусть были б и в смерти мы вместе! —Я погибаю одна. Одну меня бурею носит:Нет меня в море, но все ж я у моря во власти: и моряГорше да будет мне мысль, что стану стараться напрасноЖизни срок протянуть, а с ней и великую муку!Не постараюсь я, нет, тебя не оставлю, мой бедный!Спутницей тотчас к тебе я отправлюсь, — и если не урнаСвяжет в могиле двоих, то надпись надгробная. ЕслиКости к костям не прильнут, хоть имени имя коснется».Больше сказать не могла от страданья. Прервал ее словоПлач, и жалобный стон из убитого сердца исторгся.Утро пришло, и в тоске Алкиона выходит на берегК месту, откуда она на отплывшего мужа глядела.Молвит: «Медлил он здесь, здесь, — молвит, — парус он поднял,Здесь на морском берегу он меня целовал…» — повторяет.Все, что свершилось тогда, пред очами встает; и на мореБросила взор; в волнах на большом расстоянии что-тоВидится ей — будто тело плывет. Сначала не может,Что там такое, решить. Но лишь малость приблизились волны —Явственно тело она признает, хоть оно и далеко.Пусть не знала, кто он, но, видя, что жертва он моря,Знаком дурным смущена, льет слезы над ним, незнакомым:«Горе тебе, о бедняк, и твоей — коль женат ты — супруге!»Тело меж тем на волнах приближалось. Чем долее смотрит,Меньше и меньше она сомневается; вот уже близко,Около самой земли: уже распознать его можно.Смотрит: то был ее муж! «Он, он!» — восклицает и сразуВолосы, платье, лицо раздирает; дрожащие рукиТянет к Кеику она, — «Ах, так-то, супруг мой любимый,Так-то, мой бедный, ко мне возвращаешься?» — молвит. У моряЕсть там плотина, людьми возведенная; первое буйствоВолн разбивает она и напор водяной ослабляет.Вот вскочила туда, и — не чудо ли? — вдруг полетела.Вот, ударяя крылом, появившимся только что, воздух,Стала поверхность волны задевать злополучная птица,И на лету издавали уста ее жалобы полный,Скорбный как будто бы звук трещанием тонкого клюва.Вот прикоснулась она к немому бескровному телу,Милые члены держа в объятии крыльев недавних,Тщетно лобзанья ему расточает холодные клювом.То ли почувствовал он, иль почудилось ей, что приподнялОн из прибоя лицо, толкуют по-разному; толькоЧувствовал он. Наконец пожалели их боги, и обаВ птиц превратились они; меж ними такой же осталась,Року покорна, любовь; у птиц не расторгая их прежнийБрачный союз: сочетают тела и детей производят.Зимней порою семь дней безмятежных сидит АлкионаСмирно на яйцах в гнезде, над волнами витающем моря.По морю путь безопасен тогда: сторожит свои ветры,Не выпуская, Эол, предоставивши море внучатам. Некий старик увидал, как они по широким просторамНосятся, и похвалил их любовь, неизменную вечно.Некий другой, или, может быть, он, говорит: «Но и этаПтица, которую ты замечаешь в морях, на поджатыхНожках, этот нырок, широко раскрывающий глотку,Тоже потомство царей. Коль имеешь охоту спуститьсяПо родословной к нему, то знай, что предки у птицы —Ил, Ассарак, Ганимед, что Юпитером в небо похищен,Старец Лаомедонт и Приам, последние ТроиДни переживший: нырок был некогда Гектору братом.Если б его не застигла судьба в его юности ранней,Может быть, не был бы он и по имени Гектора ниже.Хоть и Димантова дочь породила младенца, однакоХодит молва, что Эсак был тайно на Иде тенистойАлексироей рожден, отец же Гранин ей двурогий.Он не любил городов. Из пышных хором убегал онВ чащи глухие лесов, в местах проводил свое времяНеобитаемых, — гость в илионских собраниях редкий.Все же был сердцем не груб, не была для любви недоступнаГрудь его. Часто в лесах ловил оп Гесперию-нимфу,Раз увидал он ее на бреге родимом Кебрена,Как, по плечам распустив волоса, их сушила на солнце.Нимфа бежит от него, как от серого волка в испугеЛань, как, попавшись вдали от привычного озера, уткаМчится от ястреба. Так и троянский герой догоняетНимфу, так, быстр в любви, настигает он быструю в беге.Вдруг, в траве не видна, убегающей ногу гадюкаЗубом пронзила кривым и яд свой оставила в теле.Кончились бегство и жизнь. Бездыханную нимфу безумныйОбнял Эсак и кричит: «О, зачем, о, зачем догонял я!Не побоялся змеи! Не желал я подобной победы!Бедную ныне тебя мы вдвоем погубили: гадюкаРанила, я же — причиною был, и змеи нечестивейБуду, коль в смерти своей не найду искупления смерти!»Вымолвил — и со скалы, шумящим подточенной морем,Кинулся в волны. Его пожалела Тетида, и мягкимБыло паденье его: поплывшего в море оделаПерьями. Не получил на желанную смерть изволеньяЛюбящий и возмущен, что жить против воли придется;Против себя восстает, из жилища несчастного жаждетВыпрянуть — и уж от плеч молодые подъем лютея крылья,Вот он взлетает и вновь повергается телом на волны.Крылья смягчают удар; в неистовстве вглубь головоюМчится Эсак, без конца вновь смерти дорогу пытая.Он исхудал от любви; на ногах его длинны суставы,Так же и шея длинна; голова же — далеко от тела.Любит моря, и прозванье его — от ныряния в море». КНИГА ДВЕНАДЦАТАЯ Старый не ведал Приам, что Эсак, став отныне пернатым,Жив, — и рыдал. Над холмом, на котором лишь значилось имя,С братьями вместе свершал поминки напрасные Гектор.И лишь Парис не присутствовал там на печальных обрядах.Только что долгую брань, похитив супругу, занес онВ землю родную свою, и тысяча следом союзныхШла кораблей и на них всем скопом народы пеласгов,И не замедлила б месть, когда бы свирепые ветрыПо морю путь не прервали, когда б в земле БеотийскойНе задержала судов изобильная рыбой Авлида.Жертву Юпитеру тут по обычаю предков готовитьСтали, и древний алтарь уж зарделся огнем возожженным;Вдруг увидали змею голубую данайцы: всползалаВверх по платану она поблизости начатой жертвы.Было в вершине гнездо, в нем восемь птенцов находилось;Всех их, также и мать, что летала вкруг горькой утраты,Вдруг пожирает змея и в жадной скрывает утробе.Остолбенела толпа, но, правды провидец, гадатель,Фестора сын говорит: «Победим! Веселитесь, пеласги!»Троя падет, но наши труды долговременны будут,Девять же птиц как девять годов он брани толкует.Молвил, змея ж, как была обнявшей зеленые ветки,Камнем стала, но вид навсегда сохранила змеиный.Все ж продолжает Нерей в аонийских свирепствовать водах,Воинств не хочет везти. Полагают иные, что стеныТрои жалеет Нептун, ибо он вкруг града возвел их, —Только не Фестора сын: он не может не знать, не скрывает,Что укротить надлежит гнев Девы-богини — девичьейКровью. Когда победило любовь всенародное дело,Царь — отца победил, и, чтоб чистой пожертвовать кровью,Пред алтарем, меж рыдавших жрецов, Ифигения стала, —Покорена богиня была; всем очи покрылаОблаком вдруг и в толпе, при служенье, меж гласов молебных,Деву Микен, — говорят, — заменила подставленной ланью.Лишь долженствующим ей убиеньем смягчилась Диана,Как одновременно гнев прекратился и Фебы и моря:Тысяча тотчас судов, дождавшись попутного ветраИ натерпевшись в пути, к пескам прибывают фригийским. Есть посредине всего, между морем, сушей и небом,Некое место, оно — пограничье трехчастного мира.Все, что ни есть, будь оно и в далеких пределах, оттудаВидно, все голоса человечьих ушей достигают.Там госпожою — Молва; избрала себе дом на вершине;Входов устроила там без числа и хоромы; прихожихТысячу; в доме нигде не замкнула прохода дверями;Ночью и днем он открыт, — и весь-то из меди звучащей:Весь он гудит, разнося звук всякий и все повторяя.Нет тишины в нем нигде, нигде никакого покоя,Все же и крика там нет, — лишь негромкий слышится шепот.Ропот подобный у волн морского прибоя, коль слушатьИздали; так в небесах, когда загрохочет ЮпитерВ сумрачных тучах, звучат последние грома раскаты.В атриях — толпы. Идут и уходят воздушные сонмы.Смешаны с верными, там облыжных тысячи слуховХодят; делиться спешат с другими неверною молвью,Уши людские своей болтовнею пустой наполняют.Те переносят рассказ, разрастается мера неправды;Каждый, услышав, еще от себя прибавляет рассказчик.Бродит Доверчивость там; дерзновенное там Заблужденье,Тщетная Радость живет и уныния полные Страхи;Там же ползучий Раздор, неизвестно кем поднятый Ропот.Там обитая, Молва все видит, что в небе творится,На море и на земле, — все в мире ей надобно вызнать!Распространила она, что с сильным пришли ополченьемГреков суда; но нет, их встретил во всеоружьеВраг; проходы закрыл, защитить позаботился берегТрои. Первым тогда от Гектора, волею рока,Пал ты, Протесилай! Недешево стоил данайцамБой и могучий душой, убиеньем прославленный Гектор!Но и фригийцам пришлось всю силу изведать ахейскойДлани и крови пролить немало. Уже и сигейскийБерег багрился, и Кикн, потомок Нептунов, уж смертиТысячу предал мужей. Ахилл стоял в колесницеИ пелионским копьем укладывал строи троянцев;Он по рядам, или Кикна ища, или Гектора, встретилКикна, — и на десять лет отложилась Гектора гибель.Вот, погоняя коней, ярмом блестящие шеиСжав, герой на врага колесницу направил; в могучихДланях потряс он копье, задрожавшее грозно, и молвил:«Кто бы ты ни был, юнец, да станет тебе утешеньемВ смерти, что был ты копьем гемонийца заколот Ахилла!»Так промолвил герой, — и копье вслед голосу взвилось,Но хоть в ударах его никакой не случалось ошибки,Он ничего не достиг наконечником брошенной пики.Только лишь слабый удар поразил ему грудь, произноситТот: «Богини дитя, — ибо ты по молве мне известен, —Что удивляешься так, что нет на груди моей раны?»Он удивился и впрямь. «Мой шлем, который ты видишь,С гривой коня золотой, щит — груз руки моей левой, —Нет, я не ими спасен. Они — украшенье, и только.Этого ради и Марс надевает доспехи; но еслиСкину доспехи совсем, не меньше уйду невредимым.Что-нибудь значит, что я не рожден Нереидой, но оным,Кто над Нереем самим, над детьми и над морем владыка!» —Молвил; и, целясь копьем в закругленье щита, в ЭакидаБросил его, и оно слой меди и кожи бычачьейДевять пробило слоев и только в десятом застряло,Вырвал герой острие и обратно дрожащую пикуКинул могучей рукой. Двукратно поранено тело —Все ж невредимо оно. Не пронзило и третье оружьеНезащищенного, грудь под удар подставлявшего Кикна.Разгорячился Ахилл, как бык на открытой арене,Что на дразнящую ткань пунцовую рогом ужаснымТщится напасть, хоть чует, что ран избегает противник.Иль отвалился с копья — глядит — наконечник железный?Нет, на древке торчит. «Так, значит, рука ослабела?На одного истощила она в ней бывшие силы!Годной, однако, была, когда я Лирнесскую крепостьПервым в прах разметал; когда Тенедос я и Фивы,Ээтионов предел, наполнил их собственной кровью,И Эолийский Каик багряным от кровопролитьяТек, и копья моего мощь дважды почувствовал Телеф!На побережий здесь немало убитых я сгрудил.Вижу, моя тут рука и была и осталась пригодна!» —Молвил; но, мало еще доверяя свершенному, прямоКинул в Мента копье, в ликийского простолюдина, —Сразу ему и броню прободал, и грудь под бронею.А как ударился тот головой полумертвой о землю,Тотчас извлек он копье из дымящейся раны и молвил:«Руку свою узнаю и копье, с каким победил я.Их я направлю в него и молю, да успеха достигну!»Так произнес и на Кикна напал; с пути не склонился —В левом плече зазвенел, не избегнут противником, ясень,Но как от некой стены или твердой скалы отскочил он.Там, где ударил Ахилл, он увидел, однако, что пятнаКрови на Кикне, и вот взвеселился герой — но напрасно:Раны не было, — Кикн обагрен был Ментовой кровью.В ярости шумно тогда Эакид с колесницы высокойСпрянул и светлым мечом спокойно стоящего КикнаС маху разит — и видит: броня и шелом прохудились,Но посрамилось опять в твердокаменном теле железо.Тут не стерпел Эакид и трижды, четырежды КикнаТылом округлым щита по лицу и вискам ударяет,За уходящим идет, теснит то обманом, то боемИ не дает передышки ему, изумленному. КикнаСтрах обуял; задернул глаза его мрак; а покудаЗадом шагал он, ему среди поля стал камень преградой,Тут, навалившись, его, лежащего навзничь, с огромнойСилою перевернул Эакид и повергнул на землю.После, щитом и коленами грудь придавив ему крепко,Шлема стянул он ремни, и они, охватив подбородок,Горло сдавили, лишив и пути и дыхания душу.И уж хотел с побежденного снять он доспехи, но видит:Только доспехи лежат. Бог моря в белую птицуТело его обратил, и хранит она Кикново имя. Эти труды, многодневный их бой привели за собоюОтдых; оружье сложив, враги прекратили сраженье.Бдительно стража блюдет крепостные фригийские стены,Бдительно стража блюдет аргосские рвы крепостные.Вот и торжественный день наступил, и Ахилл, победительКикна, умилостивлял Палладу закланьем телицы.На раскаленный алтарь положил он сваренные части,И заструился в эфире дым жертвы, бессмертным угодный;Пламя свое унесло, остальное назначено пиру.Вот и вожди возлежат и досыта жареным мясомПолнят утробы, вином облегчают заботы и жажду.Их услаждала в тот раз не кифара, не пенье, не звукиДлинных флейт о многих ладах, прорезанных в буксе, —Ночь в разговорах течет, и доблесть — предмет их беседы.Передают о победах своих и врага. Им отрадноМежду собой вспоминать об опасностях, ими столь частоПреодоленных; о чем говорить подобало Ахиллу?Да и о чем говорить подобало в шатре у Ахилла?Больше всего на устах пораженье недавнее КикнаБыло, и все изумлялись тому, что бойца молодогоТело пронзить не могло никакое копье, что поранитьНечего думать его, что юноша ломит железо.Сам Эакид в изумлении был и ахейские мужи.Нестор промолвил тогда: «На вашем веку был один лишьПренебрежитель копья, никаким не сразимый ударом, —Кикн; а я видел в дни давние, как невредимымТелом тысячи ран выносил Кепей перхебеец.Славный делами Кеней перхебеец, который на склонеСфриса жил. Но еще удивительней быль о Кенее:Женщиной он родился». Небывалым взволнованы чудомВсе — и просят его рассказать, и Ахилл между ними:«Молви, затем что у всех одинакова слушать охота,Красноречивый старик, премудрость нашего века,Кто был Кеней, как в пол обратился противуположный,В деле военном каком, в бореньях какого сраженьяЗнал ты его; кем был побежден, коль был побеждаем?»Старец в ответ: «Хоть мне и помехой глубокая древность,Хоть ускользает уже, что видел я в ранние годы,Многое помню я все ж, но из воинских дел и домашнихБольше, однако, других мне врезались эти событьяВ память. Если кому даровала глубокая старостьМногих свидетелем дел оказаться — так мне, ибо прожилДвести я лет и теперь свой третий уж век проживаю.Славилась дивной красой — Элата потомство — Кенида,Краше всех дев фессалийских была: в городах по соседству,Также в твоих, о Ахилл, — ибо тех же ты мест уроженец, —Многих она женихов оставалась напрасным желаньем.Может быть, сам бы Пелей посвататься к ней попытался,Только владел он тогда твоей уже матери ложемИль обещанье имел. Кенида, однако же, замужНе выходила. Ее, на пустынном блуждавшую бреге,Бог обесчестил морской; об этом молва разносилась.Возвеселился Нептун, любви той новой отведав.«Пусть пожеланья твои, — он сказал, — исполнятся тотчас!Что по душе — выбирай!» — и об этом молва разносилась.«Оскорблена я тобой, и немало мое пожеланье:Чтоб никогда не терпеть мне подобного, — так отвечала, —Женщиной пусть перестану я быть: вот дар наилучший!»Низким голосом речь заключила, мужским показатьсяМог он — мужским уже был: бог моря широкого просьб уДевы уже исполнял, — и так содеял, чтоб телуРаны грозить не могли и оно от копья не погибло.Радуясь дару, Кеней ушел; в мужских упражненьяхСтал свой век проводить, по полям близ Пенея скитаясь.С Гипподам_и_ей свой брак справлял Пирифой Иксионов.Вот тучеродных зверей — лишь столы порасставлены были —Он приглашает возлечь в затененной дубравой пещере.Были знатнейшие там гемонийцы; мы тоже там были.Пестрой толпою полна, пированьем шумела палата.Вот Гименея поют, огни задымились у входа,И молодая идет в окружении женщин замужних,Дивнопрекрасна лицом. С такою супругой — счастливцемМы Пирифоя зовем, но в предвестье едва не ошиблись,Ибо твое, о кентавр из свирепых свирепейший, Эврит,Сердце вино разожгло и краса молодой новобрачной,В нем опьянения власть сладострастьем удвоена плотским!Сразу нарушился пир, столы опрокинуты. СилойВот уже буйный схватил молодую за волосы Эврит,Гипподам_и_ю влачит, другие — которых желалиИли могли захватить; казалось, то — город плененный.Криками женскими дом оглашаем. Вскочить поспешаемВсе мы, и первым воскликнул Тезей: «Сумасбродство какое,Эврит, толкает тебя, что при мне при живом оскорбляешьТы Пирифоя, — двоих, не зная, в едином бесчестишь?»Духом великий герой не задаром об этом напомнил:Он наступавших отбил, отымает у буйных добычу.Эврит на это молчит; не может таким он деяньямПротивустать на словах. Руками он наглыми лезетМстителю прямо в лицо, благородную грудь ударяет.Рядом случился как раз, от литых изваяний неровный,Древний крат_е_р; огромный сосуд — сам огромней сосуда —Поднял руками Эгид и в лицо супротивника бросил.Сгустки крови, и мозг, и вино одновременно ранойТот извергает и ртом и, на мокром песке запрокинут,Тщится лягнуть. Разожглись двуприродные братья от крови,Наперерыв, как один, восклицают: «К оружью! К оружью!»Пыла вино придает. И вот, зачиная сраженье,Хрупкие кади летят, и кривые дебеты, и кубки, —Утварь пиров, а теперь — убийственной брани орудье!Первым Ам_и_к Офионов дерзнул с домашней святыниНагло ограбить дары; решился он первым алтарныйТяжкий светильник схватить, где обильно сияли лампады,И, высоко приподняв, как будто он белую шеюЖертвы священной — быка — собирался ударить секирой,Лоб им лапифа разбил Келадонта; разбил лицевыеКости и перемешал, и узнать уж нельзя Келадонта,Выпали яблоки глаз; лишь кости лица размозжил он,Нос вдавился вовнутрь, пройдя серединою неба.Гнутую ножку стола схватив кленового, наземьНедруга грохнул Пелат, — тот свесил на грудь подбородок.И между тем как плевал он с кровью багровые зубы,Ранил вторично его и в Тартар к теням отправил.Рядом стоящий Гриней, на дымящийся жертвенник глядяВзором ужасным, сказал: «Отчего б не пустить его в дело?»Поднял огромный алтарь он со всеми его пламенамиИ в середину метнул наступавших лапифов, и двоеБыли придавлены им, — Бротеад и Орион; ОрионТой был Микалой рожден, молва о которой ходила,Что заклинаньем луну низводить она может на землю.«Это тебе не пройдет, оружия только б достало!» —Молвил Эксадий; как раз в замену оружья оленьиТут оказались рога, — на высокой сосне приношенье.В очи Гриней поражен был этою ветвью двойною, —И выпадают глаза, их часть на рогах застревает,Часть течет по браде и свисает с запекшейся кровью.Вот с середины схватил алтаря головню сливяную,Жарко горевшую, Рет и стоявшему справа ХаракуГолову ею разбил под защитой волос золотистых.Быстро занявшись огнем, подобно созревшим колосьям,Волосы вспыхнули, кровь, от огня закипевшая в ране,Страшно шипеть начала, как железа кусок раскаленныйДокрасна, если его — кривлеными мастер щипцамиВытащит вон из огняги в воду опустит — железоТут и шипит и свистит, погрузясь в забурлившую воду.Раненный Ретом Лапиф от торчащих волос отряхаетЖадный огонь и, порог от земли оторвав, подымаетНа плечи, — груз для волов! Но метнуть во врага помешалаСамая тяжесть его; товарища каменной глыбойОн невзначай придавил — Кометея, стоявшего рядом.Радости Рет не сдержал. «Об одном я молю, — он воскликнул, —В стане да будут твоем остальные все так же могучи!»И повторяет удар вполовину сгоревшим поленом.Трижды, четырежды швы головные ударом тяжелымОн разломил, и в мозгу истекающем кости засели.Вот, победив, он напал на Эвагра, Корита, Дрианта.Отрок, которому пух покрыл лишь недавно ланиты,Мертвым повержен Корит. «Что за славу себе приобрел ты,С мальчиком сладив?» — Эвагр восклицает. Но больше промолвитьРет не позволил ему. Он багряное пламя, свирепый,Вставил в раскрывшийся рот и в грудь вогнал. За тобоюТакже, могучий Дриант, он мчится, огонь обращаяВкруг головы. Но тебя не постигла такая же гибель, —Ты, пока тот ликовал, что в бою неизменно успешен,Кол обожженный ему — где плечо начинается — вставил.Тут застонал и с трудом кол вырвал из кости могучейРет и бежит, на ходу обливаясь собственной кровью.В бегство пустились Орней, и Ликаб, и в правую рукуРаненный тяжко Медон, бежали Тавмант с Пизенором;Также проворностью ног до того побеждавший любогоМермер медлительно шел, тяжелою мучимый раной.Фол, Меланей, и Абант, знаменитый охотник на вепрей,И, понапрасну своих отвращавший от боя, гадательАстил: он Нессу сказал, который ранений боялся:«Ты не беги: сохраняют тебя для стрелы Геркулеса!»Ни Эврином, ни Ликид, ни Арей, ни Имбрей не сумелиСмерти избегнуть. Их всех поразила Дрианта десницаСпереди. Также и ты был спереди ранен, хоть тыломБыл обращен, убегая, Креней. Назад обернувшись,Тяжким ударом меча меж глаз поражен был в то местоЛба, где нижняя часть с носовой сочетается костью.В шуме таком, от вина, которое пил он без меры,Сонный лежал, не проснувшись, Афид; рукой ослабевшейВсе еще чашу держал с разбавленным Вакховым соком.В шкуру мохнатую был он укутан медведицы осской.Издали видя его, хоть тот и не поднял оружья,Пальцы вставляя в ремни, — «Пить будешь вино ты с водоюСтиксовой!» — молвил Форбант и в юношу без промедленьяДрот свой метнул, — и попал с наконечником кованым ясеньВ шею Афида, пока он лежать продолжал, запрокинут,Смерти своей не почувствовал он. Из полной гортаниЧерная кровь потекла и на ложе, и в винную чашу.Видел еще, как пытался Петрей желудями покрытыйВыдернуть дуб из земли, но, когда заключил он в объятьяДерево, начал качать, поколебленный ствол потрясая,Вдруг Пирифоя копье, угодившее в ребра Петрею,К крепкому дубу его пригвоздило могучею грудью.От Пирифоя погиб достославного Лик, говорили,От Пирифоя — Хромид. Но меньше доставили честиОба они победившему их, чем Д_и_ктид и Г_е_лоп:Гелопа он проколол, сквозь голову путь проложил он:В правое ухо войдя, дрот вышел из левого уха.Диктид в то время бежал с горы двухвершинной, и, в страхеОт поспешавшего вслед уходя Иксионова сына,В пропасть низвергся кентавр и тяжестью тела огромнойВяз поломал, и кишки на поломанном вязе повисли.Мститель приспел Афарей и, скалу от горы оторвавши,Кинуть в Эгида готов; но пока он готовился, этотПредупреждает его, ствол дуба метнув, и ломаетЛокоть огромный: но нет ему времени, нет и охотыСмерти без проку его предавать, — Биенору-гиганту,Кроме себя никого не носившему, на спину прянул;В ребра колени упер и, волосы левой рукоюКрепко схватив и держа, лицо узловатой дубинойГрозное он раздробил и череп, твердого тверже.Дубом Медимна сразил и метателя копий Ликота,И Гиппозона, чья грудь бородой защищалася длинной,Он уложил, и Рифея, леса превзошедшего ростом;И приводившего с гор в свой дом зачастую живымиПойманных им медведей, свирепо рычащих, Терея.Дольше не может стерпеть боевых Тезея успеховДемолсон: из твердой земли суковатую с корнемДревнюю вырвать сосну с превеликим усилием тщится.Вырвать, однако, не смог: сломав, в противника бросил.Но далеко от удара Тезей отстранился, ПалладойПредупрежденный, — ему самому так верить хотелось!Рухнула все же сосна не напрасно: высокому ростомКрантору с левым плечом всю грудь отделила от шеи.Оруженосцем, Ахилл, у отца твоего состоял он.Некогда, бой проиграв, владыка долопов, Аминтор,Дал Эакиду его залогом мира и дружбы.Только увидел Пелей, сколь он мерзостной раной разодран,Молвил: «Прими, из юношей всех мне любезнейший, Крантор,Дар поминальный!» — и сам могучею кинул рукоюЯсеневое копье, всей силою гнева, в кентавра.Клетку грудную оно прорвало и внутри, меж костями,Затрепетало, — рукой тот вынул без кончика древко;Кончик не вышел совсем: застряв, задержался он в легком.Боль ему сил придала; на противника, в лютой досаде,Он поднялся и его лошадиными топчет ногами.Шлемом Пелей и щитом принимает кентавра удары.Плечи спешит защитить, наготове он держит оружье,И из-за плеч мечом две груди зараз поражает.Раньше он смерти предал Флегрея, однако, и Гила —Издали; а Гифиной и Кланид в непосредственной схваткеПали; погиб и Дорил, — покрывал себе голову волчьейШкурою он и вместо копья возносил, угрожая,Бычьи кривые рога, обагренные кровью обильной.Силы мне гнев придает, говорю я ему: «Так увидишь,Сколь эти бычьи рога моему уступают железу!»Дрот я в кентавра метнул. Он не мог уж удара избегнуть,Правой рукой себе лоб заградил, защищаясь от раны.Тотчас со лбом была сшита рука. Крик подняли. БлижеБывший Пелей, меж тем как лежал тот с тяжкою раной,Посередине в живот мечом поразил его насмерть.Тот привскочил и кишки по земле, разъяренный, волочит;Стал их топтать, волоча; истоптав, разорвал, и ногамиСам же запутался в них, и с пустым пал чревом на землю.В этом сраженье, Киллар, ты не был спасен красотою, —Ежели мы красоту за такою породой признаем.Лишь зачалась борода и была золотой; золотыеПадали волосы с плеч, половину скрывая предплечий.Милая честность в лице; голова его, плечи и руки,Грудь, мужская вся часть знаменитые напоминалаСтатуи скульпторов; часть, что коня изъявляет подобье, —Не уступала мужской. Придай ему голову, шею —Кастору будет под стать! Так удобна спина, так высокоМышцы приподняли грудь! И весь-то смолы он чернее,И белоснежен лишь хвост, и такие же белые ноги;Многих из рода его возбуждал он желанья. ПленилаЛишь Гилонома его. Никакая меж полуживотныхЖенщина краше ее не живала в надгорных дубравах.Эта и лаской своей, и любовью, и клятвой любовнойДержит Киллара одна. Насколько возможно украситьТело такое, она его украшает: гребенкойВолосы чешет, цветы розмарина, фиалки вплетает,Розы, а иногда белоснежные лилии. ДваждыВ день в студеном ручье, что с вершины лесной ПагасеяПадает, моет лицо: погружается в воду двукратно;И выбирает к лицу зверей пушистые шкуры,Чтобы себе на плечо или на спину слева накинуть.Их обоюдна любовь. По горам они странствуют вместе;Входят в пещеры вдвоем; и в дом к лапифам явилисьОба они и вели то сраженье жестокое оба.Кто тут зачинщиком был — неизвестным осталось, но слеваВзвилось копье, и в месте, где грудь подходит под шею,Был ты проколот, Киллар. Задетое легкою ранойСердце и члены его, лишь вынули меч, холодеют;И Гилонома тотчас приняла полумертвое тело,Руку на рану кладет, согревает его, приближаетГубы к губам и душе уходящей препятствовать тщится.Но увидав, что он мертв, со словами, которых за крикомСлух мой не мог уловить, на копье, что торчало из тела,Пала она и еще обнимала супруга, кончаясь.Так и стоит перед взором моим, завязавший узламиЛьвиные шкуры — их шесть на себя надевал он, огромныйФеокомед, человека зараз и коня защищая.Кинул он пень, который едва и две пары могли быСдвинуть, — и Фоволенид поражен был в голову сверху,И широко головы разверзлась громада. Чрез уши,Рот и глаза и отверстья ноздрей истекает тягучийМозг, — отстоявшись, так молоко из дубовой струитсяКрынки, иль масляный сок под давленьем тяжелого гнетаКаплями, д_о_густа сжат, выступает из частых отверстий.Я же, увидев, что снять он с лежащего хочет доспехи, —Пусть это знает Пелей, твой отец, — всадил ему меч свойВ недра нутра. Повалил и Хтония с ТелебоадомМеч мой. Первый из них был вилоподобною ветвьюВооружен и дротом другой. Меня он поранил.Видишь ты знак? До сих пор этот шрам стародавний приметен.Надо тогда бы меня посылать завоевывать Пергам!Не одолеть — так сдержать великого Гектора рукуМог я рукою тогда; но тогда его не было вовсеИли он мальчиком был; а ныне мне возраст мешает.О Перифанте, в бою победившем кентавра Пирета,Или об Ампике что расскажу, который ОэклаПрямо в лицопроколол неокованным древком терновым?Пелефронейца сразил Эригдупа, рожон ему всунувВ грудь, Макарей, — вспоминаю, и я в подбрюшье КимелуВставил большое копье, что было завещано Нессом.Ты не подумай, что мог лишь грядущие судьбы пророчитьАмпика детище, Мопс. Мопс дрот метнул, и на землюПал двоевидный Одит, говорить он напрасно пытался:Был к подбородку язык, подбородок к гортани приколот.Гибели предал Кеней пятерых, Антимаха, Стифела,Брома, Гелима сразил и двуострой секирой Пиракма.Вспомнить я ран не могу; имена ж и число я приметил.Но вылетает Латрей, облаченный в доспехи Галеза,Коего он умертвил, — и руками и телом огромен.Возрастом был уж не юноша он, но еще и не старец:Силен по-юному был; а виски сединой уж пестрели.Шлемом своим и щитом, своей македонской красуясьПикой, лицом обратясь к обоим враждующим станам,Вот он оружьем потряс и, по-конски прошедшись по кругу,Бросил такие слова, горделивый, в пустое пространство:«Я ли, Кенида, тебя потерплю? Век женщиной будешь,Прежней Кенидою ты для меня. Тебя не смущаетПроисхожденье твое? Позабыла, за дело какоеТы, как награду, мужской получила обманчивый образ?Вспомни, кем ты родилась и что испытала. Иди же,Сядь за корзинку свою; знай пальцем верти веретенце, —Битвы мужчинам оставь!» Пока говорил он так дерзко,В беге растянутый бок Кеней разорвал ему дротомВ месте, где муж сочетался с конем: и завыл он от боли,В лик без забрала копьем он филейского юношу ранит;Но отскочило копье, как градины скачут от кровлиИль если камешком кто в игральную кинул лопатку.Вот подступает кентавр и пытается в бок его твердыйМеч свой вонзить. Но мечу преграждается в тело дорога.«Нет, не сбежишь ты! Падешь, серединой меча перерублен,Коль острие притупилось!» — сказал и меч направляетНаискось, сам же врага захватил уже длинной рукою.Громко удар застонал, словно было из мрамора тело,И разлетелось в куски лезвие, об шею ударясь.И, удивленному дав насмотреться на здравые члены, —«Ну-ка, — промолвил Кеней, — о твои телеса испытаемНаше оружье!» — и вмиг в плечо свой меч смертоносныйДо рукояти вонзил и в мясе задвигал вслепую:Руку не раз повернул и ранами рану умножил.Вот, во весь голос крича, полузвери бросаются, рьяны,Копья свои на него одного направляют и мечут.Копья, отпрянув, лежат. Невредим под ударами всеми,Не окровавлен ничуть пребывает Кеней элатеец.Делом невиданным все поражаются. «Стыд нам великий! —Так восклицает Моних. — Мы — народ — одному поддаемся, —Муж он, и то не совсем; пусть муж; но в слабости нашейСтали мы тем, чем он был. На что нам тела великанов?Силы двойные к чему? И то, что двойная породаВ нас мощнейшие два существа воедино связала?Нет, не богиня нам мать, и отец не Икс_и_он, которыйСтоль был велик, что надежды свои простирал на ЮнонуВышнюю. Мы же, к стыду, поддаемся врагу-полумужу!Камни, стволы на него громоздите и целые горн!Двиньте леса на него, задушите живучую душу!Лес пусть сдавит гортань: пусть раны бремя заменит!» —Молвил и, ствол увидав, безумною силою АвстраСваленный, взял и его в противника мощного бросил.То был пример остальным. В короткое время лишен былОфрис деревьев своих, Пелион — без тени остался.Страшным придавлен холмом, Кеней под грузом деревьевБорется, бешенства полн, и дубы, сам ими завален,Держит на крепких плечах. Но, лицо закрывая и темя,Тяжесть росла, и уже не хватало простора дыханью, —Он между тем ослабел; не раз приподняться пытался, —Но понапрасну, — и лес, на него понакиданный, сбросить.Двигался лес между тем; так Иды — что вон, перед нами —При колебаньях земли потрясаются склоны крутые.Но неизвестен исход: уверяли иные, что тело,Свергнуто грузом лесов, опустилось в пустоты Аида.То отрицал Ампикид: он видел, как желтая птицаВышла из груды дерев и в воздухе чистом исчезла, —Видел ту птицу тогда я в первый раз и в последний.Тут, созерцая ее, летевшую тихо над станом,Хлопаньем крыльев своих широко оглашая округу,Мопс, одинаково вслед и глазами несясь и душою,Проговорил: «О, привет, прославление рода лапифов!Муж величайший Кеней — а теперь небывалая птица!»Верили все, ибо он так сказал. Скорбь гнев подогрела.Тяжко нам было снести, что от стольких врагов пострадал он,И лишь тогда обагрять перестали мы кровью железо,Как умертвили мы часть, часть — бегство и ночь удалили».Так говорил о боях лапифов с кентаврами Нестор.А Тлеполем огорчился, что тот позабыл про Алкида;Перенести молчаливо не мог он досады и молвилТак: «Удивительно мне, что дела Геркулесовой славы,Старец, ты замолчал! Меж тем мне рассказывал частоСам мой родитель, как он одолел тучеродных». На этоГрустно пилосец в ответ: «Зачем вспоминать понуждаешьБеды мои, оживлять смягченное годами гореИ открывать, как отца твоего, пострадав, ненавижу?Боги! Деянья его превзошли вероятье, всем миромОн по заслугам ценим, — я их отрицать предпочел бы!Но Деифоба ведь мы или Полидаманта не хвалим, —Гектора даже, — врагу расточать кто станет хваленья?Твой ведь когда-то отец крепостные Мессении стеныСрыл, он Элиду и Пил — неповинные грады — разгромуПредал; он меч и огонь в мой дом к родимым пенатамВнес; о других умолчу, которых сгубил он; двенадцатьБыло нас всех у Нелея сынов, — молодежи отборной, —Все от ударов руки Геркулесовой пали — двенадцать,Кроме меня. Что других победил он, то было понятно;Периклимена лишь смерть поразительна; мог по желаньюОблики он изменять и в прежние вновь возвращаться, —Так соизволил Нептун, основатель Нелеева рода.Периклимен, испытав понапрасну различные виды,В птицу себя обратил, которая в согнутых лапахМолнии держит небес и любезна владыке бессмертных.Средствами пользуясь птицы, крылами и загнутым клювом,Крючьями острых когтей терзал он лицо человека.Целясь в него, натянул тиринфянин лук свой, чрезмерноМеткий, и там в облаках несущего легким пареньемТело свое в высоте, у начала крыла поражает.Рана ничтожна была. Но, раненьем разорваны, мышцыОслабевают, уж нет ни движенья, ни силы в полете.Падает на землю он, крылом искалеченным воздухНе в состоянье забрать. Стрела, что впилась неглубоко,Вдавлена в мясо была всем грузом упавшего тела,По верху боком пройдя, показалась слева из глотки.И неужель твоего Геркулеса я должен деяньяСлавить еще, о родосских судов предводитель прекрасный?Значит, не иначе я, как молчаньем об этих деяньяхБратьев своих отомщу. Но с тобою крепка моя дружба».Сладости полные так Нелида уста заключили.Только лишь старец замолк, вновь Вакхом наполнили чаши.С лож потом поднялись; ночь прочую сну посвятили.Бог меж тем, чье копье управляет морскими волнами,Сердцем отцовским болел, что сын в Сфенелеиду-птицуБыл превращен, и жестокого стал ненавидеть Ахилла, —Больше обычного гнев питает, памятлив крепко.Целых два пятилетья прошло, как война продолжалась,И обратился он так к длинновласому богу-сминфейцу:«О милейший из всех сыновей громкозвучного брата,Ставивший вместе со мной вкруг Трои ненужные стены!Иль, на эти, упасть обреченные, глядя твердыни,Ты не вздохнул? Иль тебе не прискорбно, что тысячи палиХрабрых защитников их? Иль еще — все другое миную —Гектора тень не встает, провлаченного вкруг Илиона?Самый же лютый меж тем, самой кровожаднее брани,Жив и доныне Ахилл, разоритель нам общего дела?Только он мне попадись, — у меня он узнал бы, что можетЭтот трезубец! Но раз уж сойтись не дано мне вплотнуюС недругом, ты погуби его тайной стрелою нежданно!»Тот согласился. И вот, своему и Нептунову чувствуОдновременно служа, за облаком скрытый ДелосецВ стан илионский пришел и видит, что в гуще сраженьяРедкие стрелы свои в никому не известных ахейцевМечет Парис. Объявил себя бог и молвил: «Что тратишьСтрелы на низкую кровь? Коль ноли ты заботы о близких, —Так обратись на Ахилла, отмсти за погубленных братьев!»Молвил, а сам указал на Пелида, который железомРушил троянцев ряды, повернул его лук на героя,Верным смертельным стрелам направленье давая десницей.Ежели старец Приам, оплакав Гектора, ведалРадость, то в этот лишь миг! Ахилл, победитель столь многих!Робкий тебя победил похититель супруги-гречанки!Если тебе на роду было пасть под женским ударом,То предпочел бы ты смерть от двукрылой стрелы Фермодонта.Вот уже, трепет троян, краса и защита пеласгов,Внук Эака, герой, не ведавший равного в сечах, —В пламени. Вооружил его бог, и сжег его он же.Пеплом он стал, и осталось уже от героя АхиллаМалая толика, чем едва бы наполнилась урна.Слава, однако, жива и собою весь мир наполняет.Мера такая ему соответствует, в этом величьеСтал несравненен Пелид и пучин не знает Аида.Щит его спор возбудил, по нему догадаться ты мог бы,Чьим был он раньше щитом. О доспехе сразились доспехи.Требовать щит ни Тидид, ни Аянт Оилеев не смеют,Младший не смеет Атрид, ни старший боями и веком.Также никто из других; и только лишь сын ТеламонаС сыном Лаэрта одни уверенно ищут награды.Но от себя отклонил Танталид затрудненье и зависть:Всем он аргосским вождям приказал в середине их станаСесть и передал им обсуждение соревнованья, КНИГА ТРИНАДЦАТАЯ Сели вожди, а толпа их венком окружала, и прянулПеред лицо их Аянт, щитом семикожным владевший,И, нетерпеньем горя и гневясь, он искоса взоромБерег сигейский обвел и суда и прибрежья; и, рукиКверху воздев, говорит: «Юпитер свидетель, решаемСпор мы в виду кораблей! И мне Улисс соревнует!Не усомнился бежать он от пламени Гектора, я жеПламя сдержал и пожар отвратил от ахейского флота.Стало быть, дело верней состязаться лукавою речью,Нежели биться рукой! Но не больно ретив я на слово,Так же, как он — на дела. Насколько я в битве жестокойОстрым оружьем силен, настолько он — острою речью.Незачем, думаю, мне о своих вам деяньях, пеласги,Напоминать. Вы их видели. Пусть о своих он расскажет,Что без свидетельских глаз свершены и лишь ночи известны!Правда, награды большой я прошу. Но соперник лишаетЧести меня! Как ни будь велика, для Аянта не станетГордостью тем овладеть, что надеждою было Улисса!А для него — награда в самом состязании этом:Будет Улисс побежден, но скажут: он спорил с Аянтом!Я же — когда бы моя подверглась сомнению доблесть —И благородством велик, Теламоном рожденный, которыйКрепость троянскую взял, предводим Геркулесом могучим,И с пагасейским проник кораблем к побережью Колхиды,Он же Эаком рожден, что суд над безмолвными правит,Там, где Сизифа томит, эолийца, тяжелая глыба.Вышний Юпитер его признает, называя открытоСыном своим; так, значит, Аянт от Юпитера третий.Предков, однако же, ряд мне впрок не пошел бы, ахейцы,Ежели он у меня и с Ахиллом не был бы общим.Он мне брат. Мне и братнин доспех. Иль потомок Сизифа,Вточь на него и лукавством своим и коварством похожий,В род Эакидов внесет имена постороннего рода?Первым надел я доспех, до призыва еще, и за этоМне же в доспехе отказ? И почтется сильнее, которыйВзялся последним за меч и, ложным прикрывшись безумьем,Отговорился от битв, — я хитрее Улисса, но толькоМеньше себе на уме. Навплиад обнаружил обманыРобкой души и его потащил в нежеланную сечу!Лучшее ныне возьмет, — кто что-либо взять отказался!Я же пусть чести лишусь, останусь без братнина дара,Я, подвергший себя всем первым опасностям брани!Лучше бы, правда, с ума он сошел иль поверили б в это,Чтобы товарищем нам не пришел под фригийские стеныЭтот внушитель злодейств! И тебя бы, потомок Пеанта,Лемнос теперь не держал, а с тобой — преступление наше.Ныне — все знают о том — ты, скрытый в пещерах дубравных,Стоном сдвигаешь скалы, на виновника бед призываяДолжную кару. Коль есть божества, не вотще призываешь!Ныне ж, с нами одну приносивший как воин присягу, —Горе! — один из вождей, унаследовавший ГеркулесовС тулом и стрелами лук, болезнью и голодом сломлен,Сыт и одет иждивением птиц; на пернатых охотясь,Тратит он стрелы свои, где таились троянские судьбы!Все-таки жив Филоктет, оттого что не спутник Улиссу!Так же покинутым быть Паламед предпочел бы несчастный!Был бы еще он в живых иль скончался б, наверно, невинным!Этот же, бред не забыв, что ему на беду обернулся,Ложно в измене его обвинил; обвиненье сумел онИ подтвердить: показал им самим же зарытое злато!Так иль изгнанием он, или смертью ахейские силыУничтожал; так бьется Улисс, так страх возбуждает!Пусть красноречием он даже верного Нестора больше,Все-таки я не могу не признать, что Нестора броситьБыло преступно, когда он, с мольбой обращаясь к Улиссу,Связанный раной коня, сам дряхлостью лет удрученный,Брошен товарищем был. Не выдумал я преступленье!Знает об этом Тидид. Призывая по имени, трусаОн задержал, понося убежавшего в трепете друга!Боги на жизнь людей справедливыми смотрят очами.Просит о помощи тот, кто не подал ее; покидавшийБудет покинут теперь: он сам приговор себе вынес.Кличет товарищей; я подбежал и гляжу: он трепещет,Бледен от страха, дрожит, приближение чувствуя смерти.Тяжкий поставил я шит и лежащего им прикрываюИ — хоть мала эта честь — спасаю ничтожную душу.Если упорствуешь ты, вернемся на прежнее место,Все да повт_о_рится: враг, и рана твоя, и обычныйУжас. Таись под щитом и со мною за ним состязайся!А как я вырвал его, он, коего раны лишалиСилы стоять, убежал, никакой не удержанный раной!Гектор предстал — и богов с собою в сражение вводит.Натиск встречая его, не один ты, Улисс, устрашился б, —Храбрые даже, и те — столь сильный внушался им ужас,Я же, когда ликовал он успеху кровавого боя,Тяжкое бремя метнув вблизи, его опрокинул,Как вызывал неприятелей он, я один отозвался;Тут умоляли вы все, чтоб жребий мне выпал, ахейцы;Ваши свершились мольбы. А когда об исходе той схваткиСпросите, — знайте, что я одолеть себя Гектору не дал.Все троянцы стремят и огонь, и железо, и громыПрямо на греческий флот: где снова Улисс златоустый?Тысячу ваших судов отстоял я, доподлинно, грудью, —В них же возврата залог. За суда наградите доспехом!Да и, по правде сказать, доспехам то большая почесть,Нежели мне самому, и наша сливается слава;Нужен доспехам Аянт, доспехи не нужны Аянту.С этим пусть Реса сравнит итакиец и труса ДолонаИли Гелена еще Приамида и кражу Паллады! —Все совершалось в тени и все не без рук Диомеда!Если ж доспехи за столь вы дурные даете деянья,Их разделите: и часть Диомедова больше да будет!Для итакийца что в них? Он тайно, всегда безоружный,Делает дело; врасплох уловляет врага ухищреньем!Этот сияющий шлем, лучащийся золотом ясным,Будет помехой ему, обнаружит его сокровенность.Шлем ведь Ахилла надев, дулихийское темя не сможетГруза такого снести. Не в подъем оказаться тяжелымМожет копье с Пелиона его невоинственной длани.Щит, на котором резьбой дан образ широкого мира,Робкой твоей не под стать, для хитрости созданной шуйце!Наглый! Что просишь доспех, от которого сам обессилеть?Если ж ахейский народ тебе его даст по ошибке,Будет врагу что отнять, но не будет ему устрашенья.Бегство, которым одним, трусливейший, всех побеждаешь,Медленно станет, когда ты наденешь такие доспехи.К этому также прибавь, что редко в сражениях бывшийЩит твой цел-невредим, а мой от ударов копейныхТысячью дыр прободен; ему и преемник потребен.Да наконец, что борьба на словах? Поглядим-ка на деле!Славного мужа доспех пусть бросят промежду врагами,Нам повелите сойтись, — одолевшего им украшайте!»Сын Теламона сказал, и, едва он закончил, раздалсяРопот толпы. Но герой, потомок Лаэртов, поднялся,Очи к земле опустив, помедлил немного и поднялВзор на ахейских вождей перед словом, которого ждали.Заговорил — красоты лишены его не были речи:«Если бы просьбы мои исполнялись и ваши, пеласги,Незачем был бы нам спор, не сомнителен был бы наследник.Ты бы оружьем своим, мы — тобою б, Ахилл, обладали.Ныне ж, поскольку и мне и вам отказали в нем судьбыНесправедливые (он вытирал на очах своих будтоСлезы), о, кто же бы мог наследовать лучше Ахиллу,Нежели тот, чрез кого получили данайцы Ахилла?Впрок ли Аянту, что весь он таков, как виден снаружи?Мне же во вред мой находчивый ум, — постоянно, ахейцы,Бывший вам впрок. Моему красноречью, — коль им обладаю, —Коим сейчас за себя, как, бывало, за вас, состязаюсь,Пусть не завидуют. Пусть что хорошего в ком, то и будет.Род, и предков, и все, чего мы не сами достигли,Собственным не назову. Но Аянт заявил, что он будтоПравнук Юпитера, — пусть, но и нашего рода виновникТоже Юпитер; и я от него на такой же ступени.Ибо отец мне Лаэрт, а Аркесий — родитель Лаэрта,Он же Юпитеру сын. Не проклят никто и не изгнан.Также по матери род мой восходит к Киллению, — в нем жеЗнатность вторая моя. От бессмертных родители оба.Но не затем, что по матери я родовитей Аянта,И не затем, что в братской крови мой отец неповинен,Этих доспехов прошу. По заслугам дело решайте.То, что два брата родных Теламон и Пелей, вы не ставьтеЭто в заслугу ему. При подобной добыче не кровиПроисхожденье, но честь и доблесть должны уважаться;Если же близость родства, — то найдется ближайший наследник:Если родитель Пелей, есть Пирр, его сын. Остается льМесто Аянту? Доспех пусть в Скир отправят иль Фтию!Также родился и Тевкр. двоюродным братом Ахиллу, —Разве же требует он, завладеть уповает оружьем?Значит, поскольку дела мы в пренье решаем открытом,Более мной свершено, чем в краткую может вместитьсяРечь, но меня поведет, однако ж, порядок событий.Мать Нереида, прозвав о грядущей погибели сына,В женском наряде его утаила, и все обманулись —Был в том числе и Аянт! — уловкой с заемной одеждой.С женским товаром ведь _я_ оружие смешивал, чтобыМужеский дух возбудить. Но герой не бросал одеяньяДевы, доколе ему, стоявшему с торчем и древком,Я не сказал: «О богини дитя! Для тебя бережетсяПергама гибель. Чего ж ты колеблешься Трою повергнуть?»Длань я его возбудил и храброго к храбрым направил,Значит, деянья его — и мои. Копьем покорил яТелефа, ведшего бой; он молил, побежден, — и помог я.Дело мое — и падение Фив; поверьте, — я Лесбос,И Тенедос, и Хрисею, и Килл, — Аполлововы грады, —Также и Скир полонил; потрясенные этой десницей,Прахом на землю легли крепостные твердыни Лирнесса.Об остальном промолчу, — но могущего справиться с лютымГектором грекам я дал. Чрез меня пал доблестный Гектор.Ныне оружием тем, которым я создал Ахилла,Дара прошу: живому вручил и наследовать вправе.Только позор одного остальных всех тронул данайцев,Тысяча наших судов стояла в Авлиде Эвбейской.Долго там ждем мы ветров, но не дуют они или флотуПротивоборны; велят Агамемнону жесткие судьбыДеву невинную — дочь — заколоть для гневной Дианы.Но не согласен отец; на самых богов он разгневан;Все же родитель в царе говорит; я мягко словамиДух непокорный отца обернул на всеобщую пользу.Да, я теперь признаюсь, — Атрид извинит мне признанье, —Перед пристрастным судьей защищал я нелегкое дело.Все ж побуждает его о народе забота и брате,Скиптра врученного власть, чтоб кровью платил он за славу!Послан и к матери я, — предстояло ее не советомВзять, но хитро обольстить. Когда бы пошел Теламонид,Наших судов паруса до сих пор не имели бы ветра!Послан и в крепость я был, в Илион, — дерзновенный оратор.Видел я сам, посетил совещание Трои высокой;Было мужами оно переполнено; я же без страхаВел порученное мне всей Грецией общее дело.Мною Парис обвинен; добиваюсь казны и Елены.Тронут Приам и — Приама родня — Антенор, — Парис жеС братьями всеми и те, кто участником был похищенья,Руки сдержали едва нечестивые; ты это знаешь,О Менелай, — ведь первым с тобой разделил я опасность.Долго докладывать вам, что, советами или рукою,Сделал полезного я за время войны долголетней.После начальных боев враги за стенами твердыниДолго сражались еще; возможности брани открытойНе было, и, наконец, уже год мы сражались десятый.Что же ты делал меж тем, ты, знающий только сраженья?Чем ты полезен бывал? О моих коль действиях спросишь, —Строю засады врагам; укрепляю окопы валами;Я утешаю своих, чтобы с кроткой душою сносилиСкуку столь долгой войны; учу, как едой обеспечить,Вооруженьем людей, — я всюду, где требует польза.Вот, Юпитеру вняв, введенный в обман сновиденьем,Царь приказал отложить попеченье о начатой брани;Дело свое защищал, на внушителя дела ссылаясь.Но не допустит Аянт, разрушенья потребует Трои.В бой он — воитель — пойдет. Что ж он уходящих не сдержит?Что ж он оружья не взял? Не повел колебавшейся рати?Это не вдосталь тому, кто всегда говорит о великом?Как? Убегаешь и сам? Я видел, стыдился я видеть,Как ты показывал тыл, паруса недостойные ставил!Я не помедлил сказать: «Что с вами? Какое безумьеВас, о товарищи, мчит из-под Трои уйти осажденной?И на десятый-то год вы домой лишь позор принесете?»Этак и так говоря, красноречьем богат от страданья,Я отступивших сумел возвратить от бегущего флота, —И созывает Атрид товарищей, ужаса полных.Сын Теламона тогда и рот раскрыть не решился,В страхе молчал он; посмел на царей нападать дерзновеннойРечью Ферсит, но его безнаказанным я не оставил.Я поднялся и дрожащих людей на врага возбуждаю,Требую в речи своей возвращения к доблести прежней.Если ж и после Аянт проявлял свою храбрость, заслугаВ этом моя, ибо я возвратил показавшего спину.Кто, наконец, из данайцев тебя уважает и ищет?Ну, а со мною Тидид сочетает деянья; меня онЧтит; он уверен, когда в сотоварищи примет Улисса.Что-нибудь значит и то, что я меж тысяч данайцевИзбран единый был им. Повеленья судьба не давала,Я же, однако, презрев от врага и от ночи опасность;То же осмелясь свершить, Долон, из народа фригийцев,Мной был убит, — но не раньше, чем я его выдать заставилВсе, что готовила нам вероломно коварная Троя.Все я узнал, ничего мне выведывать не оставалось,И возвратиться назад с обещанной смог я добычей.Но не доволен еще, проник до палаток я Реса, —В них и его самого, и товарищей всех уничтожил.Победоносен тогда, с желанною тайной и пленным,На колеснице своей в ликованьях въезжаю триумфа.В вооруженье того, чьих коней за ночную разведкуТребовал враг, откажите же мне! Осчастливьте Аянта!Напоминать ли мне строй Сарпедона ликийца, которыйОпустошил я копьем! С великим пролитием кровиПал от меня и Керан Гипасид, и Аластор, и Хромий,И Пританид, и Алкандр, и Поэм поражен был, и Галин,Херсидаманта еще я гибели предал, Фоона,Также Харопа, еще рокового поверг я Эннома,Многих известных не столь, моей распростертых рукоюОколо стен крепостных. У меня есть, граждане, раныСлавные местом самим. Но слову не верьте пустому, —Вот, посмотрите! (Рукой он одежду отвел.) Перед вамиГрудь, что всечасно, — сказал, — ради вашего дела трудилась.Но за товарищей сын Телемона в те долгие годыКрови не пролил! Его не отмечено ранами тело.Что же он вам говорит, что оружье за флот пеласгийскийОн подымал, говорит, — и на Трою с Юпитером даже?Да, подымал, — признаю, ибо доброе дело другогоЯ не привык отрицать. Достоянья пусть общего все жеНе забирает один. Пусть каждому честь он оставит —Актора внук отогнал, обеспечен обличьем Ахилла,Рати троян с их вождем, огню от судов обреченных.Думает он, что один он с Гектором, Марса любимец,Стал состязаться, забыв про царя, про вождей, про Улисса?В деле девятым он был, и дар ему выпал случайный.Вашего боя исход кдоов был, однако, о храбрый?Гектор из битвы ушел, ни единою раной не ранен.О я несчастный! О, как мне мучительно, — все же напомнитьВам принужден я о дне, в который — греков твердыня —Умер Ахилл! Но мне ни слезы, ни стоны, ни ужасНе помешали поднять с земли велелепное тело.Плечи вот эти, — скажу, — да, плечи вот эти — АхиллаТело несли и доспех, — носить его впредь добиваюсь!Силы достанет моей для поднятья подобного груза;Есть и душа у меня, чтобы вашу почувствовать почесть.И для того ль лазурная мать своим сыном гордилась,Чтобы подарок небес, творенье такого искусстваГрубый вояка надел, чье сердце не чувствует вовсе?Изображенья щита, он и те разобрать не сумел бы,Где Океан и Земля, где с небом высоким созвездья,Сонмы Плеяд и Гиад, и Аркт, отрешенный от моря,Разные неба круги и сияющий меч Ориона.Дать ему просит доспех, для него самого непостижный!Он попрекает меня, что бежал я от тягостной брани?Что с опозданьем вступил в начатое дело? Но что же?Или не чует, что тем он величье злословит Ахилла?Ежель обман преступленьем зовет, — он обманывал тоже!Ежели медлить — вина, так был я его расторопней!Медлил я с милой женой, Ахилл же — с матерью милой.Первое время мы им посвятили, а вам — остальное.Я не боюсь защищать преступленье, которое с мужемЯ разделяю таким. Находчивым духом УлиссаБыл он, однако, пленен. Аянт не пленил же Улисса!Брань, что излил на меня он своим языком скудоумным,Мы без вниманья пройдем. Он и вам обвинения бросилСтыдные: или легко обвинять было мне ПаламедаГнусно в измене, а вам приговор ему вынести смертный?Сам не умел Навплиад защитить это мерзкое дело,Всем очевидное, вы не могли не признать преступленьяТоже; вы видели все, — в награде открылась улика.В том, что Пеантов сын на Вулкановом Лемносе ныне,Я не виновен ничуть; защищайте свое же деянье!Вы согласились на то. Я советовал, — не отрицаю, —Чтобы себя отстранил от трудов он войны и дорогиИ попытался смягчить жесточайшие муки покоем.Внял он, — и ныне живет, совет мой не только был верен,Но и удачен; ему и верности было б довольно!Если пророки ему предназначили Пергам разрушить,Не посылайте меня: пусть лучше пойдет Теламонид,Пусть красноречием он взбешенного гневом и хворьюМужа смягчит иль искусством любым возвратит его ловко.Раньше назад Симоид потечет, и безлесною ИдаСтанет, и помощь подать обещают ахейцы троянам,Нежели ваши дела перестану отстаивать грудьюИли же впрок вам пойдет скудоумного рвенье Аяпта.На сотоварищей пусть, на царя и меня ты в обиде,Гневом ты полн, Филоктет! Пускай проклинаешь и этуГолову не устаешь обрекать; чтоб тебе я попался,Жаждешь в безумье; моей утолиться стремишься ты кровью, —Чтобы как ты у меня, так был у тебя я во власти.Все же отправлюсь к тебе; увести постараюсь с собою;И, коли даст мне судьба, овладею твоими стрелами,Как овладел, захватив, прорицателем я дарданейцсм,Как я ответы богов и троянские судьбы проведал,Как потаенный кумир похитил фригийской МинервыПрямо из гущи врагов… И со мною Аянт поравнялся?Рок не позволил того, чтоб без них пленена была Троя,Где же был храбрый Аянт? Где великого мужа речеиьяПышные? Страх почему? Улисс почему же решилсяМимо дозора идти, вручая судьбу свою ночи?Мимо свирепых мечей, не на стены троянские только,В самую крепость, наверх взойти и похитить богинюПрямо из храма, ее унесть через вражьи заставы?Не соверши я того, вотще Теламоном рожденныйСемь шкур бычьих тогда в руке своей левой держал бы!В эту глубокую ночь родил я над Троей победу,Пергам я тем победил, что сделал возможной победу.Ты перестань и лицом и ворчаньем казать на ТидидаНа моего! В тех славных делах и Тидидова доля.Но ведь и ты, за суда наши общие щит выставляя,Был не один, — но с толпой; одного мне достало, который, —Если бы только не знал, что задирчивый мудрого нижеИ никогда не дают наград необузданной длани —Сам бы награды просил, — и Аянт скромнейший просил бы,Лютый в бою Эврипил, и преславного сын Андремона;Также и Идоменей, и из той же земли происшедшийМерионей; попросил бы и брат старшого Атрида,Хоть и могучи рукой, хоть в брани тебе они равны, —Мудрости все уступили моей. Ты в битве десницейДействуешь; разумом — я, его осторожностью силен.Мощь проявляешь свою без ума. Я — будущим занят.Можешь ты биться в бою, но время для боя — со мноюОпределяет Атрид. Ты лишь силой телесной полезен,Я же — умом. Как тот, кто судно ведет, превосходитВ деле гребца, как ратника вождь превышает, настолькоЯ превышаю тебя. Поверьте, в Улиссовом телеМысли сильнее руки; вся мощь Улиссова — в мыслях.Так, награду, вожди, дозорному вашему дайте!Ради столь многих годов забот, неусыпных старанийЭту высокую честь присудите же мне по заслугам!Труд — подходит к концу. Отвел я враждебные судьбы.Пергам возвышенный взял, возможным взятие сделав.Именем общих надежд, стен Трон, упасть обреченных,Именем оных богов, у врагов отнятых, умоляю;Всем, что еще совершить премудрого мне остается;Всем, что отважного мне предстоит иль опасного сделать.Если вы мните еще, что троянцы надеяться могут, —Не позабудьте меня! Если ж мне не дадите доспехов,Дайте вот ей!» — И клятву скрепил обращеньем к Минерве.Тронут старейшин совет; подтверждается мощь красноречья:Велеречивый унес храбрейшего мужа доспехи.Тот, кто на Гектора шел, кто железо, огонь и ненастьеСтолько мог вынести раз, одного лишь не вынес — досады.Непобедимый в бою — побежден был страданьем; схватил онМеч и воскликнул: «Он — мой! Иль Улисс и на меч посягает?Я подыму этот меч на себя; орошавшийся частоКровью фригийской теперь оросится хозяина кровью, —Чтоб Аянта никто не осилил, кроме Аянта!» —Так он воскликнул и в грудь, наконец получившую рану,Там, где проходит клинок, вонзил острие роковое.Сил не достало руке вонзенное вынуть оружье.Вышибло кровью его. А земля обагренная вскореАлый цветок родила на зеленом стебл_е_, что когда-тоБыл уж из крови рожден, излитой эвбалийскою раной,На лепестках у него посредине начертаны буквы —Жалобы отрока в них сливаются с именем мужа.А победитель поплыл в тот край, где жила ИпсипилаДревле и славный Тоант, в ту гнусную землю, убийствомГромкую стольких мужей, — вернуть тиринфские стрелы.После того, как он грекам привез их, вместе с владельцем,Долгой войне наконец завершенье положено было.Пал Илион и Приам; у несчастной супруги ПриамаОтнято все; наконец, пропал даже вид человечий;Воздух чужой начала устрашать новоявленным лаем.Длинный где Геллеспонт замыкается узким проливом,Ярко пылал Илион. Не стихало еще полыханье.Скудную кровь старика Приама Юпитеров выпилЖертвенник; тащат враги за волосы Фебову жрицу,И понапрасну она простирает молящие руки.Женщин дарданских меж тем, обнимавших еще изваяньяОтчих богов, наполнявших толпой запылавшие храмы,Данью завидной с собой победители-греки уводят.Сброшен и Астианакс с той башни, откуда столь частоС матерью он глядел на отца дорогого, которыйБился и сам за себя и отстаивал прадедов царство.Вот уж отъезд поощряет Борей; дуновеньем попутнымТронуты, бьют паруса: не терять приказано ветра.«Троя, прощай! Нас увозят!» — кричат троянки, целуяЗемлю, прочь уходя от родимых дымящихся кровель,И на корабль последней сошла — было жалостно видеть! —Между сыновних могил найденная матерь Гекуба,Их обнимавшая, прах целовавшая, — но дулихийцевРуки ее повлекли; зачерпнула лишь пригоршню пепла,В плен с собой унесла, за пазухой, Гектора пепел.И на надгробном бугре оставила Гектору волос, —Скудный покойнику дар, — седой свой волос да слезы.Есть, где Троя была, — напротив, — фригийская область,Край бистонийских мужей. Полиместора пышное царствоТам находилось. Ему, Полидор, отец тебя отдалНа воспитанье, стремясь удалить от фригийских сражений, —Мудрая мысль, когда бы тебе не вручил он великихЦенностей — злому соблазн, раздражение алчного духа!Только фортуна троян в прах пала, безбожный фракийскийЦарь свой выхватил меч и вонзил его в горло питомцу.Сделал — и, словно могло преступление с телом исчезнуть, —Труп бездыханный низверг с утеса высокого в море.Флот свой Атрид между тем привязал у фракийского брега:Ждали, чтоб стихла волна, чтобы ветер подул дружелюбный.Вдруг там, — ростом таков, каким его знали живого, —Из-под земли, широко разошедшейся, лик показал свойГрозный Ахилл, — таким появился, каким он когда-тоНесправедливым мечом умертвить Агамемнона думал.«Вы, позабыв обо мне, отправляетесь ныне, ахейцы?Вместе со мной умерла ль благодарность за подвиги наши?Нет! Пусть могила моя не лишается чести, — угодноТени Ахилла, чтоб ей на алтарь принесли Поликсену!» —Молвил. За дело взялись, и в угоду безжалостной тениС груди у матери, чьей лишь она оставалась опорой,Сильная в горе своем и старше, чем женщина, деваПодведена к алтарю — костра погребального жертва.В полном владенье собой, приведенная перед жестокийЖертвенник, чуя, что ей это дикое действо готовят,Видя, как рядом стоит, железо держа, Неоптолем,Как на лицо ее взор устремляет упорный, сказала:«Время настало пролить благородную кровь. Так не надоМедлить. Как хочешь, рази; иль в грудь, иль в горло оружьеСмело вонзай! — и она себе горло и грудь приоткрыла, —Рабство у чуждых людей ужели сносить Поликсене —А через этот обряд примирю я божественность чью-то.Но я хочу, чтобы мать о моей не узнала кончине;Мать мне помехой, она уменьшает мне гибели радость,Хоть не о смерти моей, а о жизни своей горевать ей.Вы же, чтоб я не пришла несвободною к манам стигийским,Прочь отойдите, — прошу справедливого. Не прикасайтесьК деве мужскою рукой. Кто б ни был тот мертвый, которыйДолжен быть смертью моей успокоен, ему же угоднейБудет свободная кровь. И если последние могутТронуть вас просьбы мои, — так дочь вас просит Приама,Не полонянка! Молю: без выкупа труп мой отдайтеМатери. Право она на печальный обряд не за златоКупит — за слезы свои. А раньше б за злато купила».Молвила так, и народ слез, сдержанных ею, не в силахДоле сдержать; и даже сам жрец, в слезах, неохотноОстрым оружьем своим полоснул по подставленной груди.И, к обагренной земле припав ослабевшим коленом,Миг свой последний с лицом безбоязненным встретила дева.Даже теперь прикрывала она, что таить подобало, —И при падении все ж сохраняя стыдливости прелесть.Взяли троянки ее; Приамидов, оплаканных раньше,Воспомянули, — всю кровь, единым пролитую домом!Дева, они о тебе голосят; о тебе, о царицаМать и царица жена, цветущей Азии образ! —Ныне убогая часть добычи, которой не взял быИ победитель Улисс, когда бы она не рождалаГектора. Добыл, увы, господина для матери Гектор!Тело немое обняв, где не стало столь сильного духа,Слезы, — их столько лила над отчизной, сынами, супругом, —Ныне над дочерью льет; льет слезы на свежую рану,Ртом приникает ко рту и в привыкшую грудь ударяет.Так сединами влачась по крови запекшейся, многоСлов говорила она, — так молвила, грудь поражая:«Дочь, о последнее ты — что ж осталось? — матери горе!Дочь, ты мертва. Вижу рану твою, и моя она рана!Вот, — чтоб никто из моих не погиб ненасильственной смертью, —Заклана ныне и ты. Как женщине — я рассуждала —Меч не опасен тебе; от меча ты — женщина — пала.Бедных братьев твоих и тебя уничтожил единый —Трои погибель — Ахилл, сиротитель Приамова дома.После того, как он пал, Парисом застрелен и Фебом,Я говорила: теперь перестанем бояться Ахилла!Все ж бояться его я должна была. Даже и пепелРод преследует наш; находим врага и в могиле.Я плодородна была — для Ахилла! Великая ТрояПала; печальным концом завершились несчастья народа, —Коль завершились они. Одной мне Пергам остался.Горе в разгаре мое. Недавно во всем изобильна,Столько имев и детей, и зятьев, и невесток, и мужа, —Пленницей нищей влачусь, от могил отрешенная милых,В дар Пенелопе. Меня, за уроком моим подневольным,Женам итакским перстом указуя, — «Вот Гектора, — скажет, —Славная мать. Вот она, Приамова, — молвит, — супруга».После стольких потерь ты мне — одно утешеньеСлез материнских моих — погребенье врага очищаешь!Дар поминальный врагу родила! Иль я из железа?Медлю зачем? Для чего мне потребна проклятая старость?Жизнь старухи теперь бережете, жестокие боги,Или для новых еще похорон? Кто мог бы подумать,Что и Приама сочтут после гибели Трои счастливым?Счастлив он смертью своей, что тебя, моя дочь, не увиделОн убиенной и жизнь одновременно с царством оставил!Но удостоишься ты похорон, быть может, царевна?Тело положат твое в родовых усыпальницах древних?Не такова Приамидов судьба; приношением будетМатери плач для тебя да песка чужеземного горстка.Вот я утратила все. Остается одно, для чего яКраткую жизнь доживу, — любимое матери чадо,Ныне единый, в былом наименьший из рода мужского,В этом краю, Полидор, врученный царю исмарийцев.Что же я медлю меж тем жестокие раны водоюСвежей омыть и лицо, окропленное кровью враждебной?»Молвит и к берегу вод подвигается старческим шагом,И, распустив седины, — «Кувшин мне подайте, троянки!» —Молвила в горе, черпнуть приготовившись влаги прозрачной.Видит у берега вдруг — извергнутый труп Полидора,Раны ужасные зрит, нанесенные дланью фракийца.Вскрикнули жены троян, она — онемела от боли.Ровно и голос ее, и внутри закипевшие слезыМука снедает сама; подобная твердому камню,Остолбенела она: то в землю потупится взором,То, поднимая чело, уставится в небо, иль смотритСыну лежащему в лик, иль раны его созерцает, —Раны особенно! Гнев и оружие дал и решимость.Гневом как только зажглась, — поскольку царицей осталась, —Постановила отмстить и в возмездие вся углубилась.Как, если львенка отнять у нее, разъяряется львицаИ по недавним следам за незримым врагом выступает,Так и Гекуба, смешав в груди своей гнев и страданье,Силы души не забыв, но забыв свои поздние годы,Шла к Полиместору в дом, к виновнику злого убийства.И побеседовать с ним попросила, — как будто, мол, хочетЗлата остаток ему показать, предназначенный сыну.Просьбе поверил Одриз, любить приобыкший наживу.Вот потаенно пришел — хитрец — с выраженьем любезным.«Ждать не заставь, — говорит, — о Гекуба, дай сыну подарки,Все, что ни дашь, — что и раньше дала, — его достоянье,В том я богом клянусь!» И Гекуба в ужасе смотрит,Как он клянется и лжет, — нарастает в ней гнев запылавший.Вот уж он схвачен толпой полонянок троянских; ГекубаРинулась; пальцы ему в вероломные очи вдавилаИ вырывает глаза; от гнева становится сильной;И погружает персты, залитые кровью преступной,Даже не очи — их нет! — но глазницы рукой выскребает.Тут, разъярясь на урон, нанесенный владыке, фракийцыКопья и камни кидать, нападенье ведя на троянку,Начали было. Она же за кинутым камнем с ворчаньемБросилась вдруг и его захватить уж старалась зубами.Молвить хотела, но лай раздался. Сохранилось то место —Так и зовется оно. О старых несчастиях помня,Долго, тоскуя, она в ситонийских полях завывала.Участь ее — троянцев родных, и враждебных пеласгов,И олимпийцев самих не могла не растрогать, и боги,И между ними сама Громовержца сестра и супруга,Все отрицали, чтоб так по заслугам свершилось с Гекубой. Хоть дарданийцев успех боевой поощрила Аврора,Тронуть ее не могли злоключенья Гекубы и Трои:В сердце забота своя, домашнее горе богинюМучит, — Мемнонова смерть. Мать видела в поле фригийском,Что поразило его копье золотое Ахилла.Видела бедная мать, и румянец, которым алеетУтренний час, побледнел, и покрылось тучами небо.И не могла помириться она, что его не сложилиНа погребальный костер. Какою была, распустившиВолосы в горе, припасть к коленам Юпитера с просьбойНе погнушалась и так со слезами ему говорила:«Я, нижайшая всех, на златом обитающих небе, —Ибо лишь редкие мне воздвигаются храмы по миру, —Все же богиня — пришла; не затем, чтобы ты мне святыниДал иль обетные дни с алтарями, готовыми к жертвам.Если ты вспомнишь, — хоть здесь предстала я женщиной ныне, —Что с новоявленным днем охраняю я ночи пределы, —Дара достойной сочтешь! Но забота не та, не такоеВ сердце Авроры теперь, чтоб требовать почести должной.М_е_мнона я своего потеряла. Напрасно за дядюПоднял оружие он; сраженный в возрасте раннем,Мертвым от мощного пал — так вы возжелали! — Ахилла.Честь, умоляю, ему окажи в утешение смерти,Высший правитель богов, облегчи материнскую рану!»И согласился Отец. Едва лишь огнем был разрушенМ_е_мнона гордый костер, и скопления черного дымаЗастили день, — подобно тому как река зарождаетИ испаряет туман, лучи не пускающий солнца, —Черная сажа, сгустясь, полетела, сбирается в тело,Приобретает лицо, от огня теплоту принимает,Также и душу свою, а от собственной легкости — крылья.С птицею схожа была изначала, — и подлинно птицаЗатрепетала крылом; такие же сестры трепещут,Неисчислимы; их всех одинаково происхожденье!Трижды кружат над костром; широко раздается согласныйТрижды их крик; на четвертый пролет разобщаются станы.Уж с супротивных сторон два разных свирепых народаБитву ведут меж собой, и клювы и когти кривыеВ гневе сцепив, грудь с грудью биясь, на лету притомляясь.В пепле костра рождены, тела их, как дар погребальный,Падают. Помнят они, что из мощного созданы мужа.Имя создатель их дал внезапно явившимся птицам:Их «мемнониды» зовут; лишь солнце исполнит двенадцатьМесяцев, бьются опять, чтоб гибнуть в войне поминальной.Пусть для других огорчительно зреть, что Димантида лает:Горем Аврора своим занята, проливает и нынеСлезы о сыне своем, и повсюду на свете — росится. Но, чтобы с гибелью стен надежды покончились Трои,Рок не сулил. Святыни несет и — другую святыню —Старца-отца на плечах, груз чтимый, герой Кифереин.Выбрал из стольких богатств благочестный лишь эту добычу,С милым Асканием. Он через море с изгнанником флотомВдаль, от Антандра, плывет. Минует он берег проклятыйФракии, гнусный предел, где кровь пролилась Полидора.И при попутных ветрах и волнении благоприятномОн и товарищи с ним Аноллонова града достигли.Аний в том граде как царь — людей, как жрец — АполлонаБлюл благочестно. Гостей и в храме он принял и дома.Город он им показал и святыни — дары посвященья:Два показал им ствола, что Латона при родах держала.Ладан в огонь положив и вина возлиявши на ладан,В жертву закланных быков, по обычаю, мясо изжарив,Входят они во дворец. К коврам прислонившись высоким,Стали Цереры дары принимать со струящимся Вакхом.Рек благочестный Анхиз: «О избранный Феба служитель,Иль ошибаюсь? Когда эти стены я видел впервые,Сын — мне помнится — был у тебя с четырьмя дочерями?»Аний, главой покачав, окаймленною белой тесьмою,Молвил печально в ответ: «Ты, великий герой, не ошибся!Верно: детей пятерых ты меня обладателем видел.Ныне же — так-то с людьми судьбы превратность играет! —Видишь бездетным почти. Ибо помощь какая от сына,Если отсутствует он? В земле, по нему нареченной,В Андре, он вместо отца владеет престолом и царством.Делий ему даровал предсказания дар, но иноеЛибер дал сестрам его, превыше желаний и веры,Качество дивное: все от моих дочерей прикасаньяВ хлеб, иль во влагу лозы, или в ягоды девы МинервыПреобращалось; тот дар приносил нам великую пользу.Слух лишь об этом дошел до рушителя Трои, Атрида, —О, не подумай, что мы стороной не почуяли тожеБури, прошедшей у вас! — он силой оружья насильноС лона отца их увлек и дал приказание девам,Чтобы аргивян суда дарованьем небесным питали.Кто куда мог, разбежались они. На Эвбею укрылисьДве из моих дочерей, две приняты братниным Андром.Воин пришел и войною грозил, если их он не выдаст.Братское чувство сломил воздаяния страх, и сестер онВыдал: ты мог бы найти извинение робкому брату, —Не было там ведь Энея при нем, чтоб за Андр заступиться,Гектора не было, с кем продержались вы два пятилетья!И для плененных уже приготовили поручней цепи, —Но, протянув к небесам до времени вольные руки, —«Вакх-отец, помоги!» — возопили. И дара виновникДевам помог, если помощью мы назовем, что он чудомПреобразил их. Но как потеряли они человечийОблик, не мог я узнать, и сейчас объяснить не сумел бы.Знаю про горе — и все. Поднялись на крылах, обратилисьВ птиц супруги твоей, белоснежными став голубями!»Так о том, о другом разговоры ведя, завершилиПир свой, убран и стол, и все расходятся вскореСпать. На заре поднялись и пошли к прорицалищу Феба,И приказал он им плыть к их матери древней, к прибрежьямРодственным. Царь их пришел проводить и дары предлагает:Скипетр Анхизу поднес; Асканию — лук и хламиду;Дал он Энею — кратер, что был ему прислан когда-тоОт Аонийских брегов побратимом, исменцем Ферсеем.Прислан Ферсеем он был; изготовлен же был он гилейцемАлконом; вырезал тот на кратере предметов немало.Град там виделся; врат показать ты мог бы седмицуИмени града взамен: он был по вратам узнаваем.А перед градом — обряд погребальный, костры и надгробья,Волосы жен по плечам, обнаженные груди — все явноОбозначало печаль, и плачут, как некие нимфыВозле сухих родников. Торчит одиноко нагоеДерево; козы среди раскаленных блуждают каменьев.Посередине же Фив дочерей он явил Ориона:Вот не по-женски свое подставляет открытое горлоДева; другая, приняв бестрепетной раной оружье,Мертвой легла за народ. Несут их по граду роскошнымШествием скорби и вот сжигают на месте отменном.А между тем изошли близнецы из девичьего пепла,Юношей двое, чтоб род не погиб; Коронами людиИх нарекли; с торжеством они матери прах провожают.А над рядами фигур, отливавших старинною бронзой,По верху этот кратер золоченым кололся аканфом.Но не беднее дары и трояне в ответ преподносят:Ими подарен жрецу сосуд, фимиама хранитель,Чаша и пышный венец, золотой, в драгоценных каменьях.Вспомнили путники тут, что тевкры от Тевкровой кровиРод свой ведут, и на Крите сошли; но сносить лишь недолгоТамошний воздух могли; оставив со ста городамиОстров, стремятся скорей достигнуть портов Авсонийских.Буря встает и треплет людей. Принимают СтрофадыВ порты неверные их, устрашает их птица Аэлло.Вот уж Итаку они, дуляихийские порты, и Самос,И неритийский предел, лукавого царство Улисса, —Все миновали; потом Амбракию, бывшую спорнойМежду богов; и судьи, обращенного в камень, обличьеВидят, что всюду теперь Аполлоном зовется Актийским;Землю Додоны прошли со священным глаголющим дубом,И хаонийский залив, где дети владыки МолоссаНа обретенных крылах избежали когда-то пожара.Вскоре феанов поля, с благодатным плодов урожаем,Также Эпир посетили, Буфрот, где вещатель фригийскийЦарствовал, и, наконец, новозданную новую Трою.Зная грядущее все, что открыл им советник надежный,Чадо Приама, Гелен, они в сиканийские входятГавани. Три языка протянула Сикания в море.Первый из мысов, Пахин, обращен к дожденосному Австру,К мягким зефирам другой, Лилибей; Пелор же, последний,Смотрит к Борею, на Аркт, никогда не сходящийся с морем,Тевкры к нему подошли; на веслах и с ветром попутнымНочью пристали суда к песчаному брегу Занклеи. Скилла тут справа, а там беспокойная, слева, ХарибдаБуйствуют: эта корабль пожрет, захватив, и извергнет;Той же свирепые псы опоясали черное лоно, —Девье при этом лицо у нее. Коль поэтов наследьеВсе целиком не обман, то когда-то была она девой.Много просило ее женихов; и всех отвергая,К нимфам морским — ибо нимфам была она очень любезна —Шла и рассказы вела о любви молодых несчастливцев,Волосы как-то ей раз давала чесать ГалатеяИ обратилася к ней со словами такими, вздыхая:«Все-таки, дева, тебя добиваются люди, не злыеСердцем, а ты отвергать их всех безнаказанно можешь!Я же, которой отец — Нерей, лазурной ДоридыДочь, у которой сестер охранительный сонм, не иначе,Как по воде уплывя, избежала Циклоповой страсти»,Тут говорящей слова остановлены были слезами;Дева же, вытерев их беломраморным пальцем, богинюТак утешать начала: «Ты мне расскажи, дорогая,Можешь довериться мне, не скрывай причину страданья!»И Нереида в ответ Кратеиной дочери молвит:«Акид здесь жил, порожден Семетидою нимфой от Фавна.Матери он и отцу утешением был превеликим,Больше, однако же, — мне. Ибо только со мною красавецСоединялся. Всего лишь два восьмилетья он прожил;Были неясным пушком обозначены нежные щеки.Я домогалась его, Циклоп же — меня, безуспешно.Если ты спросишь теперь, что сильнее в душе моей было,К Акиду нежная страсть или ужас к Циклопу, — не знаю.Были те чувства равны. О Венера-кормилица, сколькоМощи в державстве твоем! Ибо этот бесчувственный, страшныйДаже для диких лесов, безопасно которого встретитьНе привелось никому, презритель богов олимпийских,Знал, что такое любовь. Ко мне вожделеньем охвачен,Весь он горит. Позабыл он и скот, и родные пещеры.Даже заботиться стал о наружности, нравиться хочет.Гребнем ты, Полифем, торчащие волосы чешешь,Вот захотел он серпом бороды пообрезать щетину,Чтобы на зверский свой лик любоваться, его приобразив.Дикость, страсть убивать и крови безмерная жажда —Их уже нет. Приплывают суда, отплывают спокойно.Телем в то время как раз к сицилийской причаливший Этне,Телем, Эврима сын, никогда не обманутый птицей,К страшному всем Полифему пришел и промолвил: «ЕдиныйГлаз твой, который на лбу, добычею станет Улисса!»Тот засмеялся в ответ: «Из пророков глупейший, ошибсяТы. Он — добыча другой!» Так истины слово презрел он, —Тщетно! То, берег морской измеряя шагами гиганта,Почву осаживал он, то усталый скрывался в пещеру,Клином, длинен и остер, далеко выдвигается в мореМыс, с обоих боков омываем морскою волною.Дикий Циклоп на него забрался и сел посередке.Влезли следом за ним без призора бродящие овцы.После того как у ног положил он сосну, что служилаПалкой пастушьей ему и годилась бы смело на мачту,Взял он перстами свирель, из сотни скрепленную дудок,И услыхали его деревенские посвисты горы,И услыхали ручьи. В тени, за скалою укрывшись,С Акидом нежилась я и внимательным слухом ловилаИздали песни слова, и память мне их сохранила.«Ты, Галатея, белей лепестков белоснежной лигустры.Вешних цветущих лугов и выше ольхи длинноствольной,Ты светлей хрусталя, молодого игривей козленка!Глаже ты раковин тех, что весь век обтираются морем;Зимнего солнца милей, отрадней, чем летние тени;Гордых платанов стройней, деревьев щедрее плодовых;Льдинки прозрачнее ты; винограда поспевшего слаще.Мягче творога ты, лебяжьего легче ты пуха, —Если б не бегала прочь! — орошенного сада прелестней,Но, Галатея, — быков ты, еще не смиренных, свирепей,Зыбких обманчивых струй и тверже дубов суковатых,Веток упорней ветлы, упорней лозы белолистой;Горных ты бешеных рек, неподвижнее этих утесов;Жгучее пламени ты, хваленых надменней павлинов;Трибул ты сельских грубей; лютее медведицы стельной;Глуше, чем моря прибой, беспощадней задетой гадюки.И, — это прежде всего, кабы мог, у тебя бы я отнял! —Ты убегаешь быстрее оленя, гонимого звонкимЛаем, и даже ветров дуновенья воздушного легче.Если б ты знала меня, не бежала бы, но прокляла быТы промедленье свое, меня удержать бы старалась.Есть у меня на гор_е_ с нависающим сводом пещеры,Даже и в лета разгар у меня не почувствуешь солнца, —И не почувствуешь стуж. Под плодами сгибаются ветви;Есть на лозах витых подобные золоту гроздья,Есть и пурпурные. Те и другие тебе сберегаю.Будешь своею рукой под тенью рожденные лесаНежные ягоды брать; рвать будешь осенние терны,Слив наберешь — не одних от черного сока багровых,Но и других, благородных, на воск весенний похожих.Станешь моею женой, — недостатка не будет в каштанах,Да и во всяких плодах: к услугам твоим все деревья.Этот вот скот — весь мой, и немало в долинах пасется;Много укрыто в лесу, но много и в хлевах пещерных.Если спросишь меня — числа я назвать не сумею;Бедным — подсчитывать скот. Коль его я расхваливать буду,Ты не поверишь словам. А придешь — так сама убедишься,Как еле-еле несут напряженное вымя коровы.Есть — приплод молодой — ягнята в теплых овчарнях,Есть и ровни ягнят — в других овчарнях козлята.Век белоснежное есть молоко. Для питья остаетсяЧасть. Другую же часть сохраняют творожные сгустки.И не простые дары тебя ждут, узнаешь и большеРадости: лани там есть, и зайцы есть там, и козы,Там и чета голубей, и гнездо с древесной вершины.Двух я недавно сыскал, — играть они могут с тобою, —Сходных друг с другом во всем настолько, что ты ошибешься,Там на высоких горах волосатой медведицы деток.Я их достал и сказал: госпоже сохраним их. в подарок!Вынырни только — пора! — головой из лазурного моря!О Галатея, приди!. Подарков моих не отвергни!Знаю свое я лицо: в отражении влаги прозрачнойВидел себя я на днях, и моя мне понравилась внешность.Как я велик, посмотри! Не крупней и Юпитер на небеТелом, — уж если у вас повествуют, что миром какой-тоПравит Юпитер. Мои в изобилии волосы палиНа запрокинутый лоб и, как лес, затеняют мне плечи.Ты о щетине густой, на всем моем теле торчащей,Дурно не думай, затем что без зелени дурны деревья;Конь — коль на шее его золотая не треплется грива;Птиц покрывает перо; для овец их шерсть — украшенье,Муж красив бородой и колючей щетиной на теле.Глаз во лбу у меня единственный, величиноюВроде большого щита. Что ж? Разве великое солнцеВ мире не видит всего? А глаз его круглый единствен.Кроме того, мой отец владыкою в вашем же море;Будет он свекром тебе. О, сжалься, молителя просьбыВыслушай! Ибо одной твоей покоряюсь я власти.Я презираю ЭФир и Юпитера с молнией грозной, —Но лишь тебя, Нереида, боюсь. Свирепее гнев твойМолний. Отвергнутый, я терпеливее был бы, пожалуй,Если б бежала ты всех. Но зачем, оттолкнувши Циклопа,Акида любишь, зачем моих ласк милей тебе Акид?Пусть он пленится собой и пленяет тебя, Галатея, —Хоть не хочу я того! Но случаю дай подвернуться, —Сразу почувствует он, сколь мощно подобное тело!Проволоку за кишки, все члены его раскидаюВ поле и в море твоем, — там пусть он с тобою сойдется!Я пламенею, во мне нестерпимый огонь взбушевался, —Словно в груди я ношу всю Этну со всей ее мощью,Перенесенной в меня! Но тебя, Галатея, не тронешь!»Попусту так попеняв (мне все было издали видно),Встал он и, бешен, как бык, с телицей своей разлученный,Не в состоянье стоять, по лесам и оврагам блуждает.Нас, не видавших его, не боявшихся дела такого,Лютый заметил Циклоп и вскричал: «Все вижу, и этотМиг да будет для вас последним мигом любовным!»Голос его был таков, какой подобает ЦиклопуВ бешенстве: криком своим устрашил он высокую Этну.Я, испугавшись, спешу погрузиться в соседнее море.А Семетидин герой убегал, обращался тылом,И говорил: «Помоги, Галатея! Молю! Помогите,Мать и отец! Во владеньях своих от погибели скройте!»Но настигает Циклоп. Кусок отломал он утесаИ запустил. И хотя лишь одной оконечностью камняВ Акида он угодил, целиком завалил его тело.Я совершила тут все, что судьбы свершить дозволяли,Чтобы прадедову мощь получил погибающий Акид.Алая кровь из-под глыбы текла; чрез короткое времяСлабый пурпуровый цвет исчезать начинает помалу.Вот он такой, как у рек от весеннего первого ливня;Вскоре очистился; вот зияет, расколота, глыба,И из расщелин живой вырастает тростник торопливо,Рот же отверстый скалы зазвучал извергаемой влагой.Дело чудесное! Вдруг выступает, до пояса видев,Юноша, гибкими он по рогам оплетен камышами,Он, — когда бы не рост и ее лик совершенно лазурный, —Акидом был. В самом деле уже превратился мой АкидВ реку: доныне поток сохранил свое древнее имя».Кончила свой Галатея рассказ, и сонмом обычнымВрозь разбрелись и плывут но спокойным волнам Нереиды.Скилла вернулась; она не решилась в открытое мореПлыть. По влажным пескам сначала нагая блуждает,Но, притомясь и найдя на заливе приют потаенный,В заводи тихой свое освежает усталое тело.Вдруг, разрезая волну, гость новый глубокого моря,Переменивший черты в Антедоне Эвбейской недавно,Главк предстает, — застыл в вожделенье к увиденной деве!И, уповая, что он побежавшую сдержит словами,Вслед ей кричит; она же быстрей от испуга несетсяИ достигает уже вершины горы надбережной.Прямо из моря встает, одним острием поднимаясь,Голый огромный утес, над морем широким нависший.Остановилася там и в месте спокойном, не зная,Чудище это иль бог, в изумленье дивуется цветуИ волосам пришлеца, покрывавшим и спину и плечи,И что внизу у него оконечность извилистой рыбы.Главк приметил ее и, на ближнюю глыбу опершись,Молвил: «Не чудище я, не зверь я дикий, о дева!Нет, я бог водяной. Прав больше Протей не имеетВ глуби морской, ни Тритон, ни сын Атаманта Пал_е_мон.Раньше, однако, я был человек. Но поистине преданМорю глубокому был, тогда уже в море трудился.Либо влачил стороной я с пойманной рыбою сети,Либо сидел на скале, с камышовой удой управляясь.Некие есть берега с зеленеющим смежные лугом;Волнами край их один окаймлен, а другой — муравою,И круторогие их не щипали ни разу коровы;Смирные овцы там не паслись, ни косматые козы,И трудовая пчела никогда не сбирала там меду.Там не плелись и венки торжества; травы не срезалиРуки, держащие серп. Я первый на этом прибрежьеСел на траву; сижу и сушу свои мокрые сети.Чтобы попавшихся рыб сосчитать по порядку, которыхСлучай мне в сеть позагнал иль своя же на крюк насадилаЗверская алчность, я их разложил по зеленому дерну.Невероятная вещь. Но обманывать что мне за польза? —Только, коснувшись травы, начала шевелиться добыча,Переворачиваться, на земле упражняясь, как в море.Я же стою и дивлюсь, — меж тем ускользает вся стаяВ воду, покинув зараз своего господина и берег.Остолбенел я, себя вопрошаю, с чего бы то было.Бог ли то некий свершил, травы ли какой-нибудь соки?Что же за силы в траве? — говорю и срываю рукоюВозле себя мураву и, сорвав, беру ее на зуб.Только лишь глотка моя испила незнакомого сока,Чувствую вдруг у себя в глубине неожиданный трепет,Чувствую в сердце своем к инородной стихии влеченье.И уж не мог я на месте стоять. Прощаясь навеки,Молвил земле я «прости» и нырнул в голубую пучину.Боги морей пришлеца отличают им общею честью;Призваны были меня отрешить от свойств человечьихИ Океан и Тетида. И вот через них очищаюсь.Девять я раз очистительный стих повторяю; велят мне,Чтобы подставил я грудь под сто потоков различных.Сказано — сделано. Вот отовсюду ниспавшие рекиНад головою моей всех вод своих токи проносят.Только всего рассказать я могу, что стоило б вспомнить;Только и помню всего; остального не чуяли чувства.А лишь вернулись они, себя я обрел измененным, —Был я весь телом другой, чем раньше, и духом не прежний.Тут я впервые узрел синеватую бороду эту,Волосы эти мои, что широко по морю влачатся,Плечи свои увидал, громадные синие рукиИ оконечности ног, как рыбьи хвосты с плавниками.Что мне, однако, мой вид? К чему божествам я любезен?Что мне за прок, что я бог, коль ничто тебя тронуть не может?»Так он сказал и хотел продолжать, но покинула богаСкилла. Свирепствует он и, отказом ее раздраженный,К дивной пещере идет Цирцеи, Титановой дщери. КНИГА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Снежную Этну уже, заткнувшую зевы Гигантов,Также циклопов поля, что не знают мотыги и плуга,Коим нужды никогда не бывало в высоких упряжках,Бурно мятущихся вод обитатель эвбеец покинул,Также Занклеи залив, супротивную Регия крепость,Также пролив, что губит суда и, зажат берегами,Делит Авсонии край от границы земли сицилийской.Божеской вскоре рукой прогребя по Тирренскому морю,Главк достиг травеносных холмов и в чертоги Цирцеи,Дочери Солнца, вошел, где дикие звери столпились.Только увидел ее, приветами с ней обменялся.«Бога, богиня, молю, пожалей! — сказал, — ты одна мнеМожешь любовь облегчить, коль меня почитаешь достойным.Сколь всемогущество трав велико, Титанида, известноМне, как нигде никому, ибо сам я чрез них изменился.Знай, чтоб страсти тебе не была непонятна причина, —На италийском брегу супротив Мессании нимфуСкиллу я раз увидал. Стыжусь передать обещанья,Нежности, просьбы мои, заслужившие только презренье.Ты же, коль некая власть в заклинаниях есть, заклинаньемГубы святые встревожь; а если действительней травы,Чья испытана мощь, посильнее мне выбери зелье.Не исцеляй мой недуг, облегчи лишь любовные раны,Не разлюбить я хочу, — но она пусть пыл мой разделит!»Главку Цирцея (вовек не бывало у женщины большеСклонности к пылу любви; в самой ли таилась причина,Или в Венере была, оскорбленной отцовским доносом?)Молвит такие слова: «Домогаться желающей легче,Чающей тех же утех, одинаковым пылом плененной!Ты же достоин. Тебя и без просьб, конечно, позвали б.Только надежду подай, — поверь, позовут и без просьбы.Не сомневайся, в свою красоту не утрачивай веры!Я, например, и богиня, и дочь светозарного Солнца,Чья одинакова мощь в заклинаниях тайных и зельях, —Быть желаю твоей! Презирай презирающих; нежнымС нежною будь, и двоих отомстишь ты единым деяньем».Но на попытку ее так Главк отвечает: «СкорееВодоросль будет в горах вырастать и деревья в пучинах,Нежели к Скилле любовь у меня пропадет», — и богиняВ негодованье пришла. Поскольку ему не умелаВред нанести и, любя, не хотела, — взгневилась на нимфуТу, предпочтенную ей. Оскорбясь за отвергнутый пыл свой,Тотчас же стала она с ужасными соками травыПеретирать. Замешав, заклинания шепчет Гекаты.Вот покрывало она голубое надела; и междуЛьстивого строя зверей из средних выходит покоев.В Регий дорогу держа, что против утесов Занклеи,Вскоре вступила она на шумящее бурями море.Словно на твердый песок, на волны ступни становилаИ по поверхности вод сухими сбегала ногами.Был там затон небольшой, заходивший под своды пещеры, —Скиллы любимый приют; в то место от моря и небаЛетом скрывалась она, когда солнце стояло на высшейТочке, когда от дерев бывают кратчайшими тени.Этот богиня затон отравляет, сквернит чудодейнойСмесью отрав; на него она соком зловредного корняБрызжет; темную речь, двусмысленных слов сочетанье,Трижды по девять раз чародейными шепчет устами.Скилла пришла и до пояса в глубь погрузилась затона, —Но неожиданно зрит, что чудовища некие мерзкоЛают вкруг лона ее. Не поверив сначала, что сталиЧастью ее самое, бежит, отгоняет, страшитсяПесьих дерзостных морд, — но в бегство с собою влечет их.Щупает тело свое, и бедра, и икры, и стопы, —Вместо знакомых частей обретает лишь пасти собачьи.Все — лишь неистовство псов; промежности нет, но чудовищСпины на месте ее вылезают из полной утробы.Главк влюбленный рыдал. Цирцеи, слишком враждебноСилу составов своих применившей, объятий бежал он.Скилла осталася там; и лишь только представился случай,Спутников ею лишен был Улисс, на досаду Цирцеи.Также троянцев она корабли потопить собиралась,Да превратилась в скалу; выступает еще и донынеГолый из моря утес, — и его моряки избегают.Вот уж на веслах прошли мимо Скиллы и жадной ХарибдыТевкров суда; и уже от прибрежий Авсонии близкоБыли, когда их отнес к побережью Ливийскому ветер.В сердце своем и в дому приняла там Энея сидонка,Та, что стерпеть не могла супруга-фригийца отплытьеИ на высоком костре, возводившемся будто для жертвы,Пала на меч: сама обманувшись, других обманула.От новостроенных стен убежав и прибрежий болотных,В Эрикса город придя и встретившись с верным Акестом,Жертву приносит Эней и могилу отца почитает.Те корабли, что Ирида едва не сожгла по приказуГневной Юноны, он спас; Гиппотада покинул он царство.Земли, где сера дымит, и скалы дочерей Ахелоя,Певчих сирен, — и корабль, лишенный кормчего, вывелК Инаримее, потом к Прохитее, потом к Питекузам,Что на бесплодных холмах, — которых от жителей имя.Древле родитель богов, рассердясь на обманы керкопов,На нарушение клятв, на коварные их преступленья,Этих людей превратил в животных уродливых, — чтобыБыли несхожи они с человеком, но вместе и схожи.Члены он их сократил; опустил и приплюснул им ноздри;Избороздил им лицо, стариковские придал морщиныИ, целиком все тело покрыв им рыжею шерстью,В этих местах поселил; предварительно речи способностьОтнял у их языков, уродившихся для вероломства:Жалобы лишь выражать дозволил им хрипом скрипящим.Эти края миновав, он Партенопейские стеныС правой оставил руки, а с левой — Эолова сынаЗвонкого холм, и в места, что богаты болотной ольхою,На берег Кумский приплыв, к долговечной Сивилле в пещеруВходит и молит ее, чтоб ему по Аверну спуститьсяК манам отца. Она наконец свой потупленный долуЛик подняла и в бреду прорекла, под наитием бога:«Многого просишь, о муж, величайший делами, которыйРуку прославил мечом, благочестье — святыми огнями.Все же, троянец, боязнь отреши: исполнится просьбаИ элизийский приют, последние мира пределы,Узришь, мной предведен, и родителя призрак любезный.Для добродетели нет недоступной дороги». Сказала,И показала ему золотую Авернской ЮноныВетвь, и велела ее оторвать от ствола. И послушенБыл ей Эней и узрел владенья огромного Орка,Видел он предков своих, и предстал ему старческой теньюДухом великий Анхиз. Тех мест познал он законы,Также какие грозят ему бедствия в будущих войнах;И по обратной стезе утомленным взбирается шагом,Кумской Сивиллой ведом, коротал он в беседе дорогу.Свой ужасающий путь в полумраке свершая туманном,Молвил: «Богиня ли ты или божья избранница, толькоБудешь всегда для меня божеством! Клянусь, я обязанБуду навеки тебе, соизволившей дать мне увидетьСмерти пределы и вновь от увиденной смерти вернуться.Только на воздух опять изойду — за эти заслугиХрам воздвигну тебе и почет окажу фимиамом».Взор обратив на него, со вздохом пророчица молвит:«Я не богиня, о нет; священного ладана честьюСмертных не мни почитать. Чтобы ты не блуждал в неизвестном,Ведай, что вечный мне свет предлагался, скончания чуждый,Если бы девственность я подарила влюбленному Фебу,Был он надеждою полн, обольстить уповал он дарамиСердце мое, — «Выбирай, о кумская дева, что хочешь! —Молвил, — получишь ты все!» — и, пыли набравши пригоршню,На бугорок показав, попросила я, глупая, столькоВстретить рождения дней, сколь много в той пыли пылинок.Я упустила одно: чтоб юной всегда оставаться!А между тем предлагал он и годы, и вечную юность,Если откроюсь любви. Но Фебов я дар отвергаю,В девах навек остаюсь; однако ж счастливейший возрастПрочь убежал, и пришла, трясущейся поступью, старостьХилая, — долго ее мне терпеть; уж семь я столетийПережила; и еще, чтоб сравниться с той пылью, трехсот яЖатв дождаться должна и сборов трехсот виноградных.Бремя придет, и меня, столь телом обильную, малойДолгие сделают дни; сожмутся от старости члены,Станет ничтожен их вес; никто не поверит, что преждеНежно пылали ко мне, что я нравилась богу. Пожалуй,Феб не узнает и сам — и от прежней любви отречется.Вот до чего изменюсь! Видна я не буду, но голосБудут один узнавать, — ибо голос мне судьбы оставят».Речи такие вела, по тропе подымаясь, Сивилла.Вот из стигийских краев наружу к Эвбейскому градуВышел троянец Эней и, как должно, свершив возлиянья,На берег прибыл, еще не носящий кормилицы имя.Здесь пребывал, после долгих трудов и великих мучений,Нерита сын, Макарей, сотоварищ страдальца Улисса.Спутника прежнего он, что на кручах был Этны покинут,Ахеменида, — узнал и, дивясь, что нежданно живогоВстретил его, говорит: «Ты случаем или же богом,Ахеменид, сохранен? Почему ты на варварском судне,Будучи греком, плывешь? Куда направляете путь свой?»И вопрошавшему так — не в косматом уже одеянье,В виде своем, без шипов, сшивавших ему покрывало, —Ахеменид отвечал: «Да увижу я вновь ПолифемовЗев, откуда текут человеческой крови потоки,Если Итака и дом дороже мне. этого судна,Если Энея почту я не так, как отца! Никогда-тоНе исчерпаю свою, хоть и выполню все, благодарность,Если дышу, говорю, свет солнца вижу и небо,Все — о, могу ли я стать непризнателен или забывчив? —Он даровал мне; и то, что душа моя в брюхо ЦиклопуНе угодила. Теперь хоть со светом жизни расстанусь,Буду в земле схоронен, а не в этом, по крайности, брюхе.Что испытал я в душе (если чувства в то время и душуСтрах у меня не отшиб!), когда увидал я, покинут,Как уплываете вы по открытому морю! Хотел яКрикнуть, да выдать себя побоялся Циклону. Улисс жеКриком вас чуть не сгубил: я видел — огромную глыбуТот от горы оторвал и далеко швырнул ее в море.Видел затем: он кидал, как будто бы силой машины,Дланью гигантской своей огромные с острова глыбы.И охватил меня страх, не разбили бы волны и скалыСудно, как будто бы сам я на нем пребывал, незабытый!После ж того как побег вас от горькой кончины избавил,Всю поперек он и вдоль обстранствовал в бешенстве Этну.Лес отстраняя рукой, единственный глаз потерявши,Он на Скалы налетал, и, вдаль оскверненные гноемРуки свои протянув, проклинает ахейское племя,И говорит: «О, когда б мне случай выдал УлиссаИль из его молодцов хоть кого-нибудь — гнев мой насытить!Съем я его потроха! Своею рукою изрежуТело, живое еще! До отказа я кровью наполнюГлотку! Члены его в челюстях у меня затрепещут!Станет жизнь ни во что, станет легкой жизни утрата!»Много, взбешенный, еще говорил; и в ужасе бледномБыл я, смотря на лицо с невысохшей кровью от раны,Видя жестокую длань и впадину глаза пустую,Члены и бороду, всю человеческой кровью залипшей,Смерти я видел приход, — то было ничтожное горе!Ждал я: он схватит меня, вот-вот мое тело потонетВ теле его. У меня из души не исчезла картинаДня рокового, когда увидал я, как двадцать четыреСпутника милых моих повергнуты были на землю;Сам же он сверху налег, как лев налегает косматый,И потроха их, и плоть, и кости с белеющим мозгом —Полуживые тела — в ненасытную прятал утробу.Дрожь охватила меня. Я стоял побелевший, со скорбьюВидел, как смачивал рот он кровавыми яствами, видел,Как он выбрасывал их, с вином пополам изрыгая.Воображал я — и мне такая же, бедному, участь!Много подряд укрывался я дней, содрогался при каждомШорохе; смерти боясь, я с жадностью думал о смерти.Голод я свой утолял желудями, травой и листвою,Брошен и нищ, без надежд, на смерть и на казнь обреченный.Много спустя увидал я корабль от земли недалеко,Знаками стал о спасенье молить, сбежал к побережью;Тронул Энея; н грек был судном принят троянским!Ты мне теперь расскажи о себе, дорогой мой товарищ,И о вожде, и о всех, что с тобою доверились морю».Тот говорит, как Эол в глубинах державствует тускских,Сам Гиппотад — царь Эол, что ветры в темнице содержит.Их, заключенных в бурдюк, — достойный вниманья подарок! —Вождь дулихийский увез; при их дуновенье попутномДевять он суток прошел и увидел желанную землю.Вскоре же после того, как девятая встала Аврора,Спутники, побуждены завистливой жаждой добычи,Мысля, что золото там, ремни распустили у ветров;Как он обратно пошел по водам, по которым приехал,И воротился корабль к царю эолийскому в гавань.«После пришли, — он сказал, — в старинный мы град лестригонаЛама; была та земля под державою Антипатея.Был я отправлен к нему, и со мною товарищей двое.Бегством едва удалось спастись одному лишь со мною,Третий из нас обагрил лестригонов безбожную землюКровью своей; за бегущими вслед подымается с войскомАнтинатей; собирается люд; каменья и бревнаСтали кидать; подтопляют людей, корабли потопляют.Только один избежал, который меня и УлиссаВез; потеряв сотоварищей часть, в огорченье, о многомГорько жалеючи, мы пристаем к тем землям, что взорамВидимы там вдалеке; смотри, созерцай издалекаОстров, уж виденный мной. О ты, меж троян справедливец!Чадо богини (затем, что окончилась брань и не враг тыНам, о Эней!), заклинаю, — беги от прибрежья Цирцеи!Так же когда-то и мы, к прибрежью Цирцеи причалив,Антипатея царя с необузданным помня Циклопом,Не пожелали идти и порог преступить незнакомый.Жребием избраны мы: я с верным душой Политеем,И Эврилох, и еще Элпенор, что в вине неумерен,И восемнадцать еще к Цирцеиным посланы стенам.Только достигли мы их, у дворцового стали порога,Тысяча сразу волков, и медведи меж ними, и львицыСтраху нагнали на нас, подбежав; но страх был напрасен:Не собирались они терзать нам тело зубами, —Ласково, наоборот, хвостами махали и нашиСопровождали следы, к нам ластясь. Но вот принимаютЖенщины нас и ведут по атриям, в мрамор одетым,Прямо к своей госпоже. В красивом сидела покоеНа возвышенье она, в сверкающей палле, поверх жеСтан был окутан ее золотистого цвета покровом.Нимфы кругом. Нереиды при ней, — персты их не тянутПряжи, и нити они не ведут за собою, но злакиРасполагают, трудясь; цветов вороха разбираютИ по корзинам кладут различные зеленью травы.Всей их работой сама управляет; и сила какаяВ каждом листке, каково их смешение — все ей известно;Не устает различать и, исследуя, взвешивать травы.Вот лишь увидела нас, лишь мы поздоровались с нею,Заулыбалась она и ответила нам на приветы.Тотчас велела для нас замешать подожженного жираС медом и долей вина, молоком разбавила кислымИ, чтоб остались они незаметны в той сладости, — сокиТрав подлила. Из рук чародейных мы приняли чаши.Только лишь высохшим ртом мы жадно испили напиток,Наших коснулась волос богиня жестокая тростью.Стыдно рассказывать! Вдруг ершиться я начал щетинойИ уж не мог говорить; слова заменило глухоеХрюканье, мордою став, лицо мое в землю уткнулось.Рот — почувствовал я — закривился мозолистым рылом.Шея раздулась от мышц, и руки, которыми чашуТолько что я принимал, следы от копыт оставляли.То же с другими стряслось, — таково всемогущество зелий!С ними я заперт в хлеву. Тут заметили мы, что не принялВида свиньи Эврилох: он один отстранился от чаши.Если бы выпил и он, и доныне б я был в поголовьеЭтих щетинистых стад; от него не узнал бы об этомБедствии нашем Улисс и отмстить не явился б Цирцее.Белый Улиссу цветок вручил миролюбец Кидлений.«Моли» он зван у богов. На черном он держится корне.Вот, обеспечен цветком и в небесных уверен советах,В дом он Цирцеин вошел. Приглашенный коварную чашуВыпить, когда до него прикоснуться пыталась богиня,Злостную он оттолкнул и мечом устрашил занесенным.Руку ему и любовь даровала она. И, на ложеПринят, товарищей он потребовал свадебным даром.Нас окропляет она трав лучших благостным соком,Голову нам ударяет другой оконечностью тростиИ говорит словеса, словесам обратные прежним.Дальше она ворожит — и вот, с земли подымаясь,Все мы встаем: щетины уж нет, и ноги раздвоеннойЩель исчезает; опять есть плечи и ниже предплечийЛокти. И, сами в слезах, обнимаем мы льющего слезы,Виснем на шее вождя и слов не находим сначала,Кроме тех слов, что ему изъясняют признательность нашу.Там задержались мы год; за это столь долгое времяМногое видел я там, обо многом узнал понаслышке.Вот что поведала мне потихоньку одна из помощницТех четырех, что у ней состоят при ее чародействах:Раз, меж тем как мой вождь вдвоем прохлаждался с Цирцеей,Мне показала она из белого мрамора образЮноши, а у него помещен был на темени дятел,Сам же он в храме стоял, отменно украшен венками.Кто он такой, почему почитается в храме священном,Птица на нем почему? — я спросил, разузнать любопытен.Та отвечала: «Изволь, Макарей; через это постигниСилу моей госпожи. Так будь внимателен, слушай.Чадо Сатурново, Пик, был прежде царем в авсонийскихЗемлях и страстно любил коней объезжать для сражений.Изображенье его пред тобой; что был он прекрасен,Видишь ты сам, вполне довериться статуе можешь.Столь же прекрасен он был и душой. Еще не успел онИ четырех увидать пятилетних игрищ элидских.Он красотою привлек рожденных в латинских нагорьяхЮных дриад; полюбили его божества ключевые,Девы наяды, каких мчит Альбула в водах, НумякийИ Аниена волна и Альп, быстрейший теченьем,Пара стремнистый поток и Фарфар с приятною тенью;Те, что в дубравном краю обитают у скифской ДианыИли в озерах кругом, — но, всех отвергая, к одной лишьНимфе он нежность питал. Венилия будто бы нимфуНа Палатинском холме породила двуликому Яну,Только созрела она и невестою стала, как тотчасПику была отдана, предпочтенному всем лаврентинцам.Дивной была красоты, удивительней — пенья искусством.«Певчей» — Канентой ее назвали. Дубравы и скалыДвигать, зверей усмирять, останавливать длинные рекиСилой изустной могла и задерживать птиц пролетавших.Голосом женщины раз напевала она свои песни,Пик же ушел из дворца и в поля удалился ЛаврентаТамошних бить кабанов. Туда он верхом на горячемЕхал коне и держал два дротика левой рукою,Алой хламидой одет, золотою заколотой пряжкой.В это же время пришла дочь Солнца в те же дубравы,Чтоб на обильных холмах нарвать себе новых растений.Имя носящий ее оставила остров Цирцея.Юношу Пика едва, полускрытая чащей, узрела,Остолбенела; из рук заповедные выпали травы.Сразу до мозга костей огонь проницает Цирцею;Только лишь в этом пылу собрала она первые мысли,Хочет с предметом любви говорить, но коня верхового —Чтоб подойти не могла — он погнал в окружении свиты.«Не убежишь от меня, — хотя бы умчал тебя ветер, —Если я знаю себя, и не стали бессильными свойстваТрав, и если меня не обманут мои заклинанья!»Молвила так и тотчас создала бестелесного призракВепря, ему пробежать перед взором царя повелела.И показалось ему, что вепрь удаляется в чащу,Где через гущу дерев коню невозможно пробраться.Нечего медлить! И Пик, преследуя призрак добычи.Мигом уже соскочил с дымящейся лошади наземь.И, за мечтою гонясь, пешком углубляется в рощу.Та же моленья твердит и слова ядовитые молвитИ непонятным богам непонятным заклятием служит —Тем, от которого лик Луны белоснежной тускнеетИ на Отцовском челе собираются взбухшие тучи.От заклинаний ее темнотой покрывается небо,Мглу испаряет земля. По дорогам невидимым бродятСпутники Пика, и сам государь остается без стражи.Выбрала место и миг, — «Заклинаю твоими очами,Что полонили мои, красотою твоей несравненной,Сделавшей то, что — богиня — тебя умоляю! СочувствуйПылу влюбленной! Прими всезрящее вечное СолнцеТестем и, сердцем жесток, Титаниды не презри Цирцеи!» —Молвила. Но и ее и моленья отверг он надменноИ отвечал: «Кто б ты ни была, твоим я не буду,Пика другая пленит, и молю, чтобы долго пленяла!Брачный союз осквернять я чужою не стану любовью, —Ежели мне сохранят Каненту — дочь Янову — судьбы».Снова мольбы попытав понапрасну, Титания молвит:«Это тебе не пройдет! Не вернешься ты больше к Каненте.Что оскорбленье, любовь и женщина могут, — узнаешь:Оскорблена, влюблена и женщина тоже Цирцея!»Дважды затем на восток обратилась и дважды на запад;Палочкой трижды к нему прикоснулась и три заклинаньяПроизнесла, — и бежит он, и сам удивляется бегуБыстрому, как никогда, и пух замечает на теле;И, возмущенный, что вот новоявленной птицей нежданноВ Лация рощи влетел, он твердым клювом деревьяБьет в досаде своей, ветвям пораненья наносит.Крылья же птицы хранят окраску пурпурной хламиды;Прежняя пряжка его, золотая одежды заколка,Стала пером: золотой вкруг шейки горит ожерелок.Нет ничего уже в нем от прежнего Пика — лишь имя.Спутники Пика меж тем понапрасну его призывалиДолго в полях и нигде отыскать не могли господина,А Титаниду нашли; она уж расчистила воздух,Ветрам и солнцу уже разрешила туманы рассеять.Изобличают ее в преступленье и требуют Пика.К силе прибегли; разить беспощадным готовы оружьем.Вредные зелья она, ядовитые брызгает соки;Ночь и полночных богов из Эреба, из Хаоса кличет,Молитвословье творит завыванием долгим Гекате.С мест повскакали своих — сказать удивительно! — рощи,И застонала земля, побледнело вдруг дерево рядом,Крапом меж тем на лугу заалели кровавые капли,Камни и те издают как будто глухое мычанье;Лают как будто бы псы; земля в отвратительных змеяхЛоснится, а над землей — прозрачные души порхают.И в изумленье толпа, устрашилась чудес. УстрашеннымТростью волшебной она удивленные тронула лица, —И от касанья того различные чудища-звериВ юношей входят. Никто не остался в обличий прежнем.Феб, склоняясь, уже налегал на Тартессии берег.Но понапрасну ждала — душой и очами — КанентаМужа. Челядь меж тем и народ по лесам разбежалисьВ поисках, перед собой освещая огнями дорогу.Мало того что рыдала она, что в грудь ударяла,Волосы в горе рвала, — хоть все это было; из домуВырвалась и по полям латинским блуждала в безумье.Шесть наступивших ночей и столько же солнца восходовЗрели ее, как она, без сна и без пищи, по волеСлучая, взад и вперед по горам и долинам бродила.Видел последним ее, утомленную плачем и бегом,Тибр, — как тело она преклонила на берег холодный.Там, слезой исходя, страданьем рожденную песнюПеть начала, и звучал чуть слышно жалобный голос, —Так, умирая, поет свою песню предсмертную лебедь.Тонкая плоть наконец размягчилась от плача; помалуЧахла она, а потом в воздушном исчезла пространстве.Слава, однако, поднесь за местом осталась. КаменыДревние Певчим его нарекли по прозванию нимфы».Вот что за длительный год мне рассказано было, что сам яВидел. Но там засидясь и ленивыми став от отвычки,Мы получаем приказ вновь плыть, вновь парус наставить.Тут же Титания нам предсказала, что снова неверныйЖдет нас и длительный путь и опасности в море суровом.Взял меня страх, признаюсь, и причалил я к этому брегу».Кончил рассказ Макарей. Тут Энея кормилица в урнеМраморной скрыта была, на холме же стих краткий начертан:«Здесь Кайету — меня — благочестьем известный питомецВ должном пламени сжег, из аргосского пламени вырвав».Вот отвязали причал, к прибрежным кустам прикрепленный,И покидают дворец худословной богини, от кознейДальше бегут и приходят в леса, где в темных туманахТибр с его желтым песком пробивается к морю. ЭнеюДом достается и дочь рожденного Фавном Латина,Но не без брани. Война разгорелась вскоре с жестокимПлеменем. Турн свирепел, за жену нареченную гневен.С Лацием вся вступает в борьбу Тиррения; долгоВ бранных тревогах войска добиваются трудной победы.Каждый помогой извне свою рать увеличить стремится.Скоро рутулов уже и троян многочисленны сталиСтаны; не тщетно Энеи отправлялся к порогу Эвандра;Венул же тщетно ходил к беглецу Диомеду в великийГород его. Диомед под державою Япига ДавнаМощную крепость возвел и полями владел, как приданым.Передал Венуд ему поручения Турновы, с просьбойПомощь войсками подать, но герой этолийский сослалсяНа недостаточность войск; на войну посылать не хотел онТестя народы, а сам людей не имел-де, которыхВооружить бы он мог: «Не подумай, что я измышляю,И хоть страданья опять обновляются повестью горькой,Я потерплю и о всем расскажу. Лишь в пепле погиблаТроя, и Пергам стал данайского пламени пищей,Тут нарикинскин герой похитил леву у Девы,Кару на всех наложил, что ему одному полагалась.Все мы раскиданы, мчат нас в море враждебные ветры,Молдии, ливень и мрак, неистовство неба и моря, —Все мы, данайцы, снесли; Кафарей был вершиною бедствий.Не задержусь, излагая подряд все бедствия наши, —Грекам казалось тогда, что готов и Приам их оплакать.Я же, заботой храним доспехи носящей Минервы,Ею был вырван у волн, — и опять от родного отринутАргоса я. Не забыв о ране давнишней, ВенераГонит благая меня. Так много трудов претерпел яИ на широких морях, и в военных на суше бореньях,Что называл, и не раз, счастливыми тех, что погиблиВместе от бури одной, Кафареем жестоким в пучинуПогружены. Я жалел, что не был одним из погибших.Крайние беды терпя, сотоварищи в бурях и браняхДухом упали, конца запросили блужданий; и Акмон,Нравом горячий всегда, а несчастьем еще раздраженный,Молвил: «Осталось ли что, чего бы терпение вашеНе одолело, мужи? Что могла бы еще КифереяСделать, когда б захотела? Пока ждем худшего в страхе,Время молитвы творить; когда ж нет участи хуже, —Страх под пятою тогда: спокойна вершина несчастий.Пусть же послушает, пусть! Пусть нас ненавидит, как ныне,И Диомеда, в всех! По всю ее ненависть дружноМы презираем! Для нас ее сила немногого стоит!»Так говоря, оскорблял Венеру враждебную Акмон,Воин плевронский, и в ней возбуждал ее давнюю злобу.Это не многим пришлось по душе: друзья остальныеВсе порицали его; когда ж он сбирался ответить,Тоньше стал голос его, и уменьшилась сила, и волосВдруг превращается в пух; покрывается пухом и шеяНовая, грудь и спина; на руках появляются перьяКрупные, локти ж его изгибаются в длинные крылья;Большая часть его ног становится пальцами; рогомЗатвердевают уста и концом завершаются острым.Идас и Лик в изумленье глядят и Никтей с Рексенором,Смотрит Абант, поражен; но пока поражаются, тот жеВид принимают они. И большая доля отрядаВдруг поднялась и, крылами плеща, вкруг весел кружится.Ежели спросишь про вид нежданных пернатых, — то былиНе лебедями они, с лебедями, однако же, схожи.Еле приплыл я сюда, где тестя Давна сухиеПринадлежат мне поля, и лишь малая свита со мною».Повесть окончил Ойнид; и посол Калидонское царствоИ Певкетейский залив и поля мессапийские бросил,Видел пещеру он там, затененную частой дубравой;Каплями в ней проступает вода; там Пан обитает —Полукозел. До того обитали в ней некогда нимфы.Здесь апулийский пастух испугал их однажды, и девыПрочь убежали скорей, не выдержав первого страха.Вскоре, как в чувство пришли и смешон им пастух показался,Мерным движением ног закружили они хороводы.Стал насмехаться пастух, подражая им, прыгал по-сельскиИ деревенскую брань к словам добавлял непристойным.Он замолчал лишь тогда, как закрылась гортань древесиной;Дерево соком своим повадки его обличает:Дикой маслины плоды на зазорный язык указуютГоречью — грубостью слов продолжают они отзываться.Как возвратились послы и отказ принесли в этолийскомВойске, рутулы одни, без подмоги чужой, продолжаютРаз начатую войну. С обеих сторон было многоПролито крови. Вот Турн к сосновым подносит обшивкамАлчный огонь, и страшит пощаженных волнами пламя.Вот уже воск и смолу и все, что огонь насыщает,Мулькибер жадно сжигал; к парусам по высокой он мачтеПолз, и скамьи для гребцов дымились в судах крутобоких,Вспомнив, что наверху те сосны срублены Иды,Мать святая богов наполнила воздух гуденьемМеди, звенящей о медь, и шумом буксовых дудок.Черный воздушный простор на львах прирученных проехав,Молвила: «Тщетно в суда ты пожар святотатственный мечешь,Турн, я спасу корабли! Не могу потерпеть, чтобы пламяЕдкое ныне сожгло дубрав моих части и члены!»И возгремело в выси, лишь сказала богиня; за громомКрупный низринулся дождь со скачущим градом, и воздух,Взбухшее море и ветр возмущая для сшибки внезапной,Между собою бои сыновья начинают Астрея.Силу из них одного использовав, Матерь благаяФлота фригийского вдруг обрывает пеньковые верви;Мчит корабли на боку и вдали погружает в пучину.Тут размягчилась сосна, древесина становится телом,В головы, в лица людей превращаются гнутые кормы.И переходят в персты и в ноги плывущие весла.Бок остается собой, как был; в нутре корабельномРебра скрытые днищ в спинные хребты превратились;Реи руками уже, волосами уж вервия стали.Цвет, как и был, — голубой: в волнах, которые раньшеСтрах наводили на них, ведут свои девичьи игрыНимфы морские; они, уроженки суровых нагорий,Нежную славят волну и свое забывают рожденье.Но одного не забыв, — как много опасностей в бурюПеретерпели они, — всегда подставляли ладониГибнущим в море судам — но не тем, где плыли ахейцы.Фригии помня беду, ненавидели девы пеласгов,Радостным взором они Неритийского судна обломкиВстретили; радостно им было видеть корабль Алкиноя,Преображенный в утес и наросший на дерево камень.В нимф морских превратились суда, и явилась надежда,Что, убоявшись чудес, рутул воевать перестанет.Тщетно! Есть боги свои у обеих сторон, а в согласьеС ними и доблесть души. И уже не приданые землиЦель их, не тестя престол, не ты, о Лавиния дева, —Им лишь победа нужна. Воюют, чтоб только оружьяИм не сложить. Наконец увидала Венера, что в битвеСын одолел. Турн — пал. И Ардея пала, которойТурн могуществом был. Лишь только в огне беспощадномГород пропал и его под теплою скрылись золоюКровли, из груды углей до тех пор неизвестная птицаВдруг вылетает и с крыл стряхает взмахами пепел.Голоса звук, худоба, и бледность, и все подобаетПленному городу в ней; сохранила она и названьеГорода, бьет себя в грудь своими же крыльями цапля.Но небожителей всех и даже царицу ЮнонуСтарый свой гнев отложить побудила Энеева доблесть.А между тем, укрепив молодого державу Иула,Предуготовленным стал для Олимпа герой Кифереин.Стала богов обходить всеблагая Венера и, шеюНежно обвив у отца, говорила: «Ко мне ты жестокимНе был, отец, никогда, — будь ныне, молю, подобрее!Дай ты Энею теперь моему, которому дедомСтал ты по крови моей, божественность, пусть небольшую!Лишь бы ты что-нибудь дал! Довольно того, что он виделРаз тот мрачный предел и прошелся по берегу Стикса!»Боги сочувствуют все; и царицы-супруги недвижнымНе остается лицо; и она соглашается кротко.«Оба, — отец говорит, — вы достойны небесного дара,Тот, о кои просишь, и ты, просящая. Все ты получишь», —Он провещал. В восторге она и отцу благодарна.Вот по воздушным полям, голубиной влекомая стаей,К брегу Лаврента спешит, где вьется, одет камышами,К близкому морю стремясь речною волною, Нумикий.Повелевает ему, что смерти подвластно, с ЭнеяСмыть и бесшумной волной все смытое вынести в море.Рогоноситель приказ выполняет Венеры; что былоСмертного в сыне ее, своей очищает волною,Что же осталось — кропит. Так лучшая доля — сохранна.Преображенную плоть натирает она благовоньем,Что подобает богам, и, амброзией с нектаром сладкимУст коснувшись его, в божество превращает, КвиритыБога зовут «Индигет», алтари ему строят и храмы.После Аксаний владел — именован двояко — и Альбой,И всей латинской землей. Ему же наследовал Сильвий.Им порожденный Латин получил повторенное имя,Также и скипетр. За ним знаменитым владыкой был Альба;После Эпит; за ним Капет и Капид управляли,Раньше, однако, Капид. Потом перешла к ТиберинуВласть. Он в тускской земле, в волнах утонувши потока,Дал свое имя реке. От него же родился и РемулС Акротом буйным. Из них был Ремул старше годами;Ремул от грома погиб, сам грома удару подобен.Акрот царскую власть, поступая разумнее брата,Храброму передает авентинцу. Лежит он зарытыйТам же, где царствовал он, на холме, его имя принявшем.Прока верховную власть над народом держал палатинским.В те времена и Помона жила. Ни одна из латинскихГамадриад не блюла так усердно плодового садаИ ни одна не заботилась так о древесном приплоде.Имя ее — от плодов. Ни рек, ни лесов не любила;Села любила она да с плодами обильными ветви.Правой рукою не дрот, но серп искривленный держала;Им подрезала она преизбыточность зелени илиРост укрощала усов; подрезала кору и вставлялаВетку в нее, чужеродному сок доставляя питомцу.Не допускала она, чтобы жаждой томились деревья.Вьющихся жадных корней водой орошала волокна.Тут и занятье и страсть, — никакого к Венере влеченья!Все же насилья боясь, от сельчан запирала девицаДоступ к плодовым садам; не пускала мужчин и боялась.Что тут ни делали все, — мастера на скаканье, сатирыЮные или сосной по рогам оплетенные Паны,Даже Сильван, что всегда своих лет моложавее, богиВсе, что пугают воров серпом или удом торчащим, —Чтобы Помоной владеть? Однако же чувством любовнымПревосходил их Вертумн. Но был он не более счастлив.Сколько он ей, — как у грубых жнецов полагается, — в кошахСпелых колосьев носил — и казался жнецом настоящим!Часто в повязке бывал из травы свежескошенной, словноТолько что сам он косил иль ряды ворошил; а нередкоС дышлом в могучей руке, — поклясться было бы можно,Что утомленных волов из плуга он только что выпряг.То подчищателем лоз, садоводом с серпом появлялся;То на стремянку влезал, как будто плоды собирая;Воином был он с мечом, с тростинкой бывал рыболовом.Так он обличья менял, и был ему доступ свободныйК деве, и вольно он мог веселиться ее созерцаньем.Раз, наконец, обвязав себе голову пестрой повязкой,С палкой, согнувшись, покрыв себе голову волосом белым,Облик старухи приняв, он в холеный сад проникаетИ, подивившись плодам, говорит: «Вот сила так сила!»И, похвалив, ей несколько дал поцелуев, — однакоТак целовать никогда б старуха не стала! СадитсяНа бугорок и на ветви глядит с их грузом осенним.Рядом был вяз и на нем — лоза в налившихся гроздьях;Он одобряет их связь и жизнь совместную хвалит.«Если бы ствол, — говорит, — холостым, без лозы, оставался,Кроме лишь зелени, нам ничем бы он не был приятен.Также и эта лоза, что покоится, связана с вязом,Если б безбрачной была, к земле приклоненной лежала б.Этого дерева ты не внимаешь, однако, примеру:Брачного ложа бежишь, ни с кем сочетаться не ищешь.Если бы ты пожелала! Сама не знавала ЕленаСтольких просящих руки, ни та, что когда-то лапифовВызвала бой, ни Улисса жена, смельчака среди робких.Ныне, меж тем как бежишь и просящих тебя отвергаешь,Тысяча ждет женихов, — и боги, и полубоги,Все божества, что кругом населяют Альбанские горы.Ежели умная ты и делаешь хорошего брака,Слушай старуху меня, потому что люблю тебя большеВсех, не поверишь ты как! Не думай о свадьбах обычных,Другом постели своей Вертумна ты выбери. СмелоЯ поручусь за него, — затем, что себя он не знаетЛучше, чем я. Не странствует он где придется по миру,Здесь он, и только, живет. Он не то что обычно другие, —Как увидал, так влюблен. Ты первым его и последнимПламенем будешь. Тебе он одной посвятит свои годы.Знай еще, что он юн, что его наградила природаДаром красы, хорошо подражает он образам разным,Что ни прикажешь, во все обратится он, если захочешь.Вкус не один ли у вас? Твои он плоды получаетПервый и с радостью дар из рук твоих разве не примет?Но не желает уже он с деревьев твоих урожая,С соками нежными трав, воспитанных садом тенистым, —Кроме тебя, ничего! Над пылающим сжалься! Поверь же,Все, что он просит, прошу за него я моими устами.Мести побойся богов, — идалийки, которая недругЖестких сердец, не гневи и злопамятной девы Рамнузской!Чтоб увеличить твой страх, — ибо старость меня научилаМногому, — я расскажу о делах, известных на КипреКаждому, — легче тогда убедишься и сердцем смягчишься.Анаксарету узрел, старинною тевкровой кровьюЗнатную, Ифис, — а сам человек он был низкого рода.Только ее он узрел — и весь загорелся любовью.Долго боролся с собой, но когда увидал, что безумьяРазумом не победить, пришел, умоляя, к порогу.Жалкое чувство свое он поведал кормилице; молитНе отвергать его просьб, призывает питомицы имя.К каждому он из рабов приближался со льстивою речью,Голосом всех он просил, в тревоге, помочь доброхотно.Часто свои поручал он признания нежным дощечкам,Сам же в то время венки, орошенные влагою слезной,Вешал на двери ее; простирал он на твердом порогеНежное тело свое и замок проклинал злополучный.Анаксарета ж — глуха, как прибой при поднявшемся Австре,Жестче железа она, что огонь закалил норикийский,Тверже, чем камень живой, покуда он с корня не сорван.Все отвергает его и смеется — к жестоким поступкамГордые злобно слова добавляет; надеяться дажеНе позволяет ему; и не вытерпел длительной мукиИфис и, став у дверей, произносит последнее слово:«Ты победила меня! Отныне уже я не будуБольше тебе докучать. Триумф свой радостный празднуй!Ныне «пеан!» восклицай, увенчайся блистательным лавром!Ты победила! — умру; веселись, о железное сердце!Ты поневоле меня хоть похвалишь за что-нибудь; чем-тоСтану любезен тебе, мою ты признаешь заслугу.Все же не раньше мое о тебе прекратится томленье,Нежели кончится жизнь! Зараз двух светов лишусь я.Но не устами молвы о моей известишься кончине, —Чтобы сомнения снять, сам буду я здесь, пред тобою,Пусть бездыханная плоть насытит жестокие очи!Если ж, о Вышние, вы на людские взираете судьбы,То вспомяните меня: просить уж язык мой не в силахБольшего. Сделайте так, чтобы долго меня вспоминали:Жизнь мою славы лишив, вековечную дайте мне славу!»Молвил; а сам к косякам, украшавшимся часто венками,Влажные очи свои подымая и бледные руки,К притолоке он узлом тесьму привязал и, промолвив:«По сердцу ль этот венок жестокой тебе и безбожной?» —Голову вставил в тесьму, к любимой лицом обращенный;И, опустившись, в петле злосчастная тяжесть повисла, —И ударяема ног движением трепетным, словноСтоном ответила дверь и, открывшись, ужасное делоСвету явила. Рабы закричали. Подняв, его телоК матери в дом отнесли, — отец к тому времени умер.Та, прижимая к груди, обнимая холодные членыСына, сказала все те, что несчастным родителям впору,Все совершила она, матерям что впору несчастным, —Вот через город ведет плачевное шествие скорби,Желтое тело к костру провожая на смертных носилках.Дом находился как раз на пути прохожденья унылойЭтой процессии; звук ударов по груди до слухаАнаксареты достиг, — бог Мститель ее беспокоил.Молвит, однако; «Взгляну на печальный обряд!» — и в волненьеВсходит на вышку дворца, где открыты широкие окна.Но увидала едва на носилках лежащее тело,Окоченели глаза, побледнело лицо и из телаБудто вся кровь отлилась. Попыталась обратно ногамиПереступить, — не могла. Головой повернуться хотела —Тоже не в силах; уже занимает помалу все телоКамень, что ранее был в бесчувственном сердце. Не думай,Это не вымысел, нет: сохраняется статуя девыНа Саламине поднесь. Там есть и Венеры СмотрящейХрам. Не забудь же о том, что слышала ты, моя нимфа, —Долгую гордость откинь и с влюбленным — молю — сочетайся!И да не тронет твоих мороз весенний плодовыхЗавязей, да не стряхнет и цветов стремительный ветер!»Бог, столь много пред ней понапрасну менявший обличий,Сделался юношей вновь; старушечьи все он откинулПриспособленья; таким пред нею явился, какоеСолнце бывает, когда лучезарно блистающим ликомВдруг победит облака и уже без препятствий сияет.Хочет он силою взять; но не надобно силы. КрасоюБога пленилась она и взаимную чувствует рану.Воин Амулий потом авсонийскою правил страною,Прав не имея на то, и Нумитору-старцу вернулиВнуки державу его. Был в праздник Палилий заложенГрад укрепленный. Но с ним старшины сабинов и ТацийНачали брань: и, в крепость открыв им доступ, ТарпейяДолжную казнь приняла, раздавлена грудой оружья.Курин сабинских сыны меж тем, как стихшие волки,Голос зажали в устах, и готовы напасть на заснувшихКрепко людей, и стремятся к вратам, которые заперНаглухо сам Илиад. Одни лишь врата отомкнулаДочь Сатурна и их повернула бесшумно на петлях.Только Венера одна услыхала движенье засова.Створу закрыла б она, да только богам невозможноДело богов пресекать. Близ Яна местами владелиНимфы Авсонии, ток населяя ключа ледяного.Их попросили помочь. Справедливой богининой просьбеНимфы не внять не могли. Потока подземные водыВывели тотчас из недр. Но ворота открытые ЯнаБыли доступны еще, загражден путь не был водою.Вот под обильный родник подложили они желтоватойСеры и в жилах пустых дымящий битум запалили.Силой обоих веществ проникает в глубины истоковПар. Дерзавшие в спор вступить с альпийскою стужей,Самому пламени вы теперь не уступите, воды!Возле обеих дверей огненосные брызги дымятся.Вот ворота, что не впрок для суровых доступны сабинов,Новым ручьем преграждаются. В бой успевают собратьсяВоины спавшие; их на сражение Ромул предводит.Римская вскоре земля телами покрылась сабинов,Также телами своих; и с кровью свежею зятяТестя горячую кровь смешал тут меч нечестивый.Все же они предпочли брань миром окончить и спораЛучше мечом не решать, и стал содержавствовать Таций.После кончины его ты, Ромул, обоим народамРавно законы давал, и Марс, свой шлем отлагая,С речью такой обратился к отцу и бессмертных и смертных:«Время, родитель, пришло, — поскольку на твердой основеРимское дело стоит, от вождя одного не завися, —Те обещанья, что мне ты давал и достойному внуку,Выполнить и, от земли унеся, поместить его в небе!Ты мне когда-то сказал при соборе Бессмертных, — я этоПомню, в памяти я словеса сохраняю святые! —Будет один: его вознесешь к лазурям небесным.Так ты сказал, и твои да исполнятся ныне вещанья!»И Всемогущий кивнул и черными тучами небоСкрыл, и от грома его и от молний был ужас во Граде.Знаменье в этом признав, что дано ему сына похитить,На колесницу взошел, опершись на копье, и кровавымДышлом коней тяготя, погнал их, бичом ударяя,Неустрашимый Градив и, скоро спустись по простору,Остановил и сошел на лесистом холме Палатинском.Перед народом своим отправлявшего суд государевОн Илиада унес. В дуновеньях воздушных распалосьСмертное тело его, — так, мощною брошен пращою,Обыкновенно свинец распадается в небе далеко.Вид он прекрасный обрел, достойнейший трапез высоких, —В новом он облике стал трабею носящим Квирином.Видя, как, мужа лишась, Герсилия плачет, ЮнонаТотчас Ириде своей по дуге семицветной спуститьсяК ней, одинокой, велит и такие слова передать ей:«О латинского ты и сабинского племени слава,Жен всех лучше жена! Достойная раньше такогоМужа, супругой теперь достойная зваться Квирина,Слезы свои осуши! И если хочешь супругаВидеть, за мною иди, к той роще, одевшей КвириновХолм, которою храм царя затеняется римлян!»Повиновалась и, вниз по радуге снидя на землю,Эту, как велено, речь Герсилии молвит Ирида.Та застыдилась; едва подымая глаза, говорит ей:«Ты, о богиня! Твое неизвестно мне имя, однакоВижу богиню в тебе! — о, веди, о, веди и супругаВзору яви моему! Коль судьбы даруют один лишьРаз мне увидеть его, примирюсь, что взят он на небо!»Сказано — сделано. Вот взошли с Тавмантестой ДевойВместе на Ромулов холм. И вдруг перед ними на землюС неба упала звезда. От света ее загоревшись,С тою звездою взвились у Герсилии волосы в небо.В руки, знакомые ей, там принял жену основательРимского града, сменил он и тело ее и прозванье:Горою стал величать, споклоняемой богу Квирину. КНИГА ПЯТНАДЦАТАЯ Но возникнет вопрос, кто б мог столь великого грузаБремя нести и такого царя унаследовать скипетр.Первый в решеньях тогда — глас общий народа — назначилСлавного Нуму. Ему недостаточно было, однако,Ведать сабинов устав; он широкой душою иногоЖаждал — начал искать о природе вещей наставлений.Новой заботой влеком, родные он Курии бросил;В город направился тот, Геркулеса когда-то принявший.И на вопрос его, кто был греческих стен становительНа италийских брегах, ответил один из старейшихЖителей тамошних мест, старинные помнивший годы:Есть преданье, что сын богатый Юпитера с моряНа иберийских конях к берегам Лакиния прибылСчастливо; стали бродить по мягким стада луговинам,Сам же в дом он вошел к Кротону, под гостеприимныйКров и по долгим трудам вкушал там заслуженный отдых.А уходя, предсказал: «Со временем будет построенГород внуками здесь», — и были верны предсказанья.Некогда в Аргосе жил рожденный Ал_е_моном нектоМ_и_скел, — в те времена олимпийцам любезнейший смертный.Раз, наклонившись над ним, отягченным тяжелой с дремотой,Палиценосец сказал: «Оставь-ка родные пределы,К дальнему Эзару путь держи, к каменистому устью!»Если ж не внимет приказ, угрожал ему многим и страшным.И одновременно прочь и виденье и сон отлетели.Алемонид поднялся и с притихшей душой вспоминаетСон, и борются в нем два разные долго решенья:Бог велит уходить, а законы уйти запрещают, —Смертною казнью казнят пожелавшего родины новой.Светлое солнце главу лучезарную спрятало в море,Ночь же главу подняла, венчанную звезд изобильем.Бог появляется вновь и свои повторяет веленья;Если ж не внимет приказ, — грозит ему б_о_льшим и худшим.М_и_скела страх обуял, и решил он родимых пенатовК новым местам перенесть; возник тут в городе ропот,И обвиняли его в нарушенье закона. ДознаньеКончили судьи; вина без свидетелей всем очевидна.К вышним тогда обратил и уста и ладони несчастный:«О, по веленью небес двенадцать трудов совершивший,Ныне молю, — помоги! Ведь ты — преступленья виновник».Древний обычай там был, по камешкам белым и черным,Брошенным в урну, решать, казнить или миловать должно.Вынесли и на сей раз решенье печальное: черныйКамешек всеми подряд опускается в грозную урну.Но, для подсчета камней лишь ее опрокинули, видят, —Всех до единого цвет из черного сделался белым!Белых наличье камней оправдательных — дар Геркулеса —Алемонида спасло. Он отца АмфитрионидаБлагодарит и плывет Ионийским морем с попутнымВетром; уже и Тарент минует он лакедемонский,Уж Сибарид в стороне остается, Нерет салентинский,Также Турийский залив и Темеса и Янига нивы.Все эти земли пройдя, берегов не теряя из виду,Мискел нашел наконец вещаньем указанный Эзар.Неподалеку был холм, — святые Кротоновы костиТам покрывала земля. Он в этой земле по веленьюСтены возвел и нарек Кротоновым именем город.Верным преданием так утверждается место, где новыйГород греками был в италийских основан пределах.Был здесь из Самоса муж. Однако он Самос покинул,С ним и самосских владык. Ненавидя душой тиранию,Сам он изгнанье избрал. Постигал он высокою мысльюВ далях эфира — богов; все то, что природа людскомуВзору узреть не дает, увидел он внутренним взором,То же, что духом своим постигал он с бдительным тщаньем,Все на потребу другим отдавал, и т_о_лпы безмолвных,Дивным внимавших словам — великого мира началам,Первопричинам вещей, — пониманью природы учил он:Чт_о_ есть бог; и откуда снега; отчего происходятМолнии — бог ли гремит иль ветры в разъявшихся тучах;Землю трясет отчего, что движет созвездия ночи;Все, чем таинственен мир. Он первым считал преступленьемПищу животную. Так, уста он ученые первыйДля убеждений таких разверз, — хоть им и не вняли:«Полноте, люди, сквернить несказанными яствами тело!Есть на свете и хлеб, и плоды, под которыми гнутсяВетви древесные; есть и на лозах налитые гроздья;Сладкие травы у вас, другие, что могут смягчитьсяИ понежнеть на огне, — у нас ведь никто не отыметНи молока, ни медов, отдающих цветами тимьяна.Преизобилье богатств земля предлагает вам в пищуКроткую, всем доставляет пиры без буйства и крови.Звери — те снедью мясной утоляют свой голод; однакоЗвери не все: и конь и скотина травою лишь живы.Те ж из зверей, у кого необузданный нрав и свирепый, —Тигры, армянские львы с их злобой горячей, медведи,Волки лютые — тех кровавая радует пища.Гнусность какая — ей-ей! — в утробу прятать утробу!Алчным телом жиреть, поедая такое же тело,Одушевленному жить умерщвлением одушевленных!Значит, меж стольких богатств, что матерью лучшей, землею,Порождены, ты лишь рад одному: плоть зубом жестокимРвать на куски и терзать, возрождая повадки Циклопов?Значит, других не губя, пожалуй, ты даже не мог быГолод умиротворить неумеренно жадного чрева?Древний, однако же, век, Золотым называемый нами,Только плодами дерев да травой, землей воспоенной,Был удовольствован; уст не сквернил он животною кровью.Птицы тогда, не боясь, безопасно детали под небомИ по просторам полей бродил неопасливо заяц;За кровожадность свою на крюке не висела и рыба.Не было вовсе засад, никто не боялся обмана,Все было мирно тогда. Потом, меж смертными первый, —Кто — безразлично — от той отвратился еды и впервыеВ жадное брюхо свое погружать стал яства мясные.Он преступлению путь указал. Зверей убиеньемЧасто бывал и дотоль согреваем клинок обагренный.Не было в этом вины: животных, которые ищутНас погубить, убивать при всем благочестии можно, —Именно лишь убивать, но не ради же чревоугодья!Дальше нечестье пошло; и первою, предполагают,Жертвою пала свинья за то, что она подрывалаРылом своим семена, пресекая тем года надежду.После козел, объедавший лозу, к алтарю приведен былМстителя Вакха: двоим своя же вина повредила.Чем провинились хоть вы, скот кроткий, овцы, на пользуЛюдям рожденные, им приносящие в вымени нектар?Овцы, дающие нам из собственной шерсти одежды,Овцы, жизнью своей полезные больше, чем смертью?Чем провинились волы, существа без обмана и злобы, —Просты, безвредны всегда, рождены для труда и терпенья?Неблагодарен же тот, недостоин даров урожая,Кто, отрешив вола от плуга кривого, заколетПахаря сам своего; кто работой натертые шеи,Коими столько он раз обновлял затвердевшую ниву,Столько и жатв собирал, под ударом повергнет секиры!Мало, однако, того, что вершится такое нечестье, —В грех вовлекли и богов; поверили, будто ВсевышнийТрудолюбивых быков веселиться может закланью!Жертва, на ней ни пятна, наружности самой отменной, —Пагубна ей красота! — в повязках и золоте пышномУ алтаря предстоит и, в незнанье, молящему внемлет;Чувствует, как на чело, меж рогов, кладут ей колосья, —Ею возделанный хлеб, — и, заколота, окровавляетНож, который в воде, быть может, приметить успела.Тотчас на жилы ее, изъяв их из тела живого,Смотрят внимательно, в них бессмертных намеренья ищут!И почему человек столь жаждет еды запрещенной?Так ли себя насыщать вы дерзаете, смертные? Полно!О, перестаньте, молю. Прислушайтесь к добрым советам!Если кладете вы в рот скотины заколотой мясо,Знайте и чувствуйте: вы — своих хлебопашцев едите.Бог мне движет уста, за движущим следовать богомБуду, как то надлежит. Я Дельфы свои вам открою,Самый эфир, возвещу я прозренья высокого духа;Буду великое петь, что древних умы не пытали,Скрытое долго досель. Пройти я хочу по высокимЗвездам; хочу пронестись, оставивши землю, обительКосную, в тучах; ступать на могучие плечи Атланта.Розно мятущихся душ, не имеющих разума, сонмыИздали буду я зреть. Дрожащих, боящихся смерти,Ныне начну наставлять и с_у_деб чреду им открою.О человеческий род, страшащийся холода смерти!Что ты и Стикса, и тьмы, что пустых ты боишься названий, —Материала певцов, — воздаяний мнимого мира?Баши тела — их сожжет ли костер или время гниеньемИх уничтожит — уже не узнают страданий, поверьте!Души одни не умрут; но вечно, оставив обительПрежнюю, в новых домах жить будут, приняты снова.Сам я — помню о том — во время похода на ТроюСыном Панфеевым был Эвфорбом, которому прямоВ грудь засело копье, направлено младшим Атридом.Щит я недавно узнал, что носил я когда-то на шуйце, —В храме Юноны висит он в Абантовом Аргосе ныне.Так: изменяется все, но не гибнет ничто и, блуждая,Входит туда и сюда; тела занимает любыеДух; из животных он тел переходит в людские, из нашихСнова в животных, а сам — во веки веков не исчезнет.Словно податливый воск, что в новые лепится формы,Не пребывает одним, не имеет единого вида,Но остается собой, — так точно душа, оставаясьТою же, — так я учу, — переходит в различные плоти.Да не поддастся же в вас благочестие — жадности чрева!О, берегись, говорю, несказанным убийством родныеДуши из тел изгонять! Пусть кровь не питается кровью.Раз уж пустился я плыть по открытому морю и ветромПарус напружен, — скажу: постоянного нет во вселенной,Все в ней течет — и зыбок любой образуемый облик.Время само утекает всегда в постоянном движенье,Уподобляясь реке; ни реке, ни летучему часуОстановиться нельзя. Как волна на волну набегает,Гонит волну пред собой, нагоняема сзади волною, —Так же бегут и часы, вослед возникая друг другу,Новые вечно, затем что бывшее раньше пропало,Сущего не было, — все обновляются вечно мгновенья.Видишь, как, выйдя из вод, к рассвету тянутся ночи,Ярко сияющий день за черною следует ночью.Цвет не один у небес в то время, как, сковано дремой,Все в утомлении спит; иль в час, когда Светоносен,Всходит на белом коне; тогда ли, когда на рассветеПаллантиада весь мир, чтобы Фебу вручить, обагряет.Даже божественный щит, подымаясь с земли преисподней,Ал, возникая, и ал, скрываясь в земле преисподней,Но белоснежен вверху затем, что природа эфираБлагоприятнее там и далеко земная зараза.Также Дианы ночной не может остаться единымОблик, меняется он постоянно со сменою суток:Месяц растущий крупней, а месяц на убыли — меньше.Что же? Не видите ль вы, как год сменяет четыреВремени, как чередом подражает он возрастам нашим?Маленький он, сосунок, младенческим летам подобенРанней весной; ярка и нежна, еще сил не набравшись,Полнится соком трава, поселян услаждая надеждой;Все в это время цветет; в цветах запестрел, улыбаясь,Луг благодатный; но нет еще в зелени зрелости должной,В лето потом переходит весна, в могучую пору;Сильным стал юношей год, — мощнее нет времени года,Нет плодовитей его, бурнее в году не бывает.Осень наступит затем, отложившая юную пылкость,Зрелая, кроткая; год — не юноша, но и не старец —Станет умерен, — меж тем виски сединою кропятся.После старуха зима приближается шагом дрожащим,Вовсе волос лишена иль с седыми уже волосами…Также и наши тела постоянно, не зная покоя,Преобращаются. Тем, чт_о_ были мы, что мы сегодня,Завтра не будем уже. Был день, мы семенем былиИ — лишь намек на людей — обитали у матери в лоне.Руки искусные к нам приложила природа; заметив,Что утесняется плод беременной матери чревом,Тут же его в воздушный простор выпускает из дома.Вот, появившись на свет, лежит без силы младенец;Четвероногий почти, как зверь, влачит свои члены.Вот понемногу, дрожа, на ступне, пока не окрепшей,Начал стоять, но еще поддержки требует. ВскореОн уже силен и скор. Но поприще юности краткойПройдено. Вот и года миновали срединные также,И по наклону уже несется он к старости шаткой.Жизнь подрывает она; разрушаются прежние силы.Старый заплакал Милон, увидев, что стали бессильныМощные руки его, что, дряблые, виснут, — когда-тоТяжкою крепостью мышц с Геркулесовой схожие дланью.Плачет и Т_и_ндара дочь, старушечьи видя морщиныВ зеркале; ради чего — вопрошает — похищена дважды?Время — свидетель вещей — и ты, о завистница старость,Все разрушаете вы; уязвленное времени зубом,Уничтожаете все постепенною медленной смертью.Не пребывает и то, что мы называем стихией.Вас научу измененьям стихий, приготовьте вниманье.Вечный содержит в себе четыре зиждительных телаМир. Два тела из них отличаются тяжестью, в областьНижнюю их — то земля и вода — вес собственный тянет.У остальных же у двух нет веса, ничто не гнетет их;Воздух летит в высоту и огонь, что воздуха чище.И хоть далеко они отстоят друг от друга, однакоВсе происходит из них и в них же все возвратится.Чистую воду земля испаряет, редея в просторе,Воздухом станет вода; а воздух, тяжесть утратив,Сам растворившись еще, вновь вышним огнем засверкает.Все обращается вспять, и круг замыкается снова.Ибо, сгущаясь, огонь вновь в воздух густой переходит,Воздух — в воду; земля из воды происходит сгущенной.Не сохраняет ничто неизменным свой вид; обновляяВещи, одни из других возрождает обличья природа.Не погибает ничто — поверьте! — в великой вселенной.Разнообразится все, обновляет свой вид; народиться —Значит начать быть иным, чем в жизни былой; умереть же —Быть, чем был, перестать; ибо все переносится в миреВечно туда и сюда: но сумма всего — постоянна.Мы полагать не должны, что длительно что-либо можетВ виде одном пребывать: от Железного так к ЗолотомуВы перешли, о века; так и мест меняются судьбы;Зрел я: чт_о_ было землей крепчайшею некогда, сталоМорем, — и зрел я из вод океана возникшие земли.От берегов далеко залегают ракушки морские,И на верхушке горы обнаружен был якорь древнейший;Поле весенний поток, стремясь, обращает в долину,Видел и то, как гора погрузилась от паводка в море.Прежде болотистый край высыхает пустыней песчаной:Жажду терпевший меж тем от болота стоячего влажен.Новые здесь родники исторгает природа, другим жеПуть закрывает она; в содроганиях древнего мираМножество рек полилось, но как их засыпалось много!Также и Лик, например, зиянием почвенным выпит,Снова выходит вдали, из иного родится истока.Так, то вбираем землей, то опять исторгаем из бездны,Мощный поток Эразин возвращен арголийской равнине.Передают, что и Миз, наскучив своим исхожденьемИ берегами, течет по-иному и назван Каиком.Там же теперь Аменан пески сицилийские катитВ_о_лнами, а иногда, лишившись источников, сохнет.Воду Анигра-реки все пили когда-то, теперь жеНе пожелают вкусить, с тех пор как — если хоть малостьВсе-таки можно певцам доверять — в них мыли кентаврыРаны, что луком нанес Геркулес им Палиценосец.Что ж? А Гипанис-река, в горах возникающий скифских,Пресный сначала, потом не испорчен ли солью морскою?Волнами были кругом охвачены Тир финикийский,Фар и Антисса; из них ни один уже ныне не остров.Материковой была для насельников древних Левкада, —Ныне — пучины кругом. Говорят, и Заиклея смыкаласьПрежде с Италией, но уничтожило море их слитностьИ, оттолкнув, отвело часть суши в открытое море.Ежели Буру искать и Гелику, ахейские грады, —Их ты найдешь под водой; моряки и сегодня покажутМертвые те города с погруженными в воду стенами.Некий находится холм у Трезены Питфеевой, голый,Вовсе лишенный дерев, когда-то равнина, всецелоПлоская, ныне же — холм. Ужасно рассказывать: ветры,Сильны и дики, в глухих заключенные недрах подземных,Выход стремясь обрести, порываясь в напрасном усильеВольного неба достичь и в темнице своей ни единойЩели нигде не найдя, никакого дыханью прохода,Землю раздули холмом; подобно тому как бычачийРтом надувают пузырь или мех, который сдираютС зада пасущихся коз. То вздутье осталось и ныне,Смотрит высоким холмом и за много веков отвердело.Много примеров тому, известных иль слышанных вами, —Несколько лишь приведу. А разве вода не меняетНаново свойства свои? Средь дня, о Аммов рогоносный,Струи студены твои, на заре и закате — горячи.Передают, что древесный кусок от воды АтамантаВдруг загорается в дни, когда лунный ущерб на исходе.Есть у киконов река, — коль испить из нее, каменеютСразу кишки; от нее покрываются мрамором вещи.Кратид-река и Сибара, полям пограничная нашим, —Те придают волосам с янтарем и золотом сходство.Но удивительно то, что такие встречаются воды,Свойство которых — менять не только тела, но и души.Кто не слыхал про родник Салмакиды с водой любострастной?Или про свойство озер эфиопских? Кто выпьет глоток их,Бесится или же в сон удивительно тяжкий впадает.Если же кто утолит из криницы Клитория жажду,Недругом станет вина и к чистой воде пристрастится, —То ли противная в ней вину горячащему сила,То ль Амитаона сын, по преданиям жителей местных,После того, как унял он неистовство Претид безумныхПомощью трав и заклятий, потом очищения средстваВ воду криницы метнул, — с тех пор ей вино ненавистно.Свойство иное совсем у воды из Линкестия. ЕслиКто-нибудь станет ее пропускать неумеренно в горло,То закачается так, будто цельным вином опьянился.Есть в аркадской земле водоем — Фенеон у древнейших —С двойственной странно водой, которой ночами страшитесь!Ночью вредна для питья; днем пить ее можно безвредно.Так у озер и у рек встречаются те иль другиеРазные свойства. Был век — Ортигия плавала в море,Ныне ж на месте стоит. Аргонавтов страшили когда-тоСшибкою пенистых волн разнесенные врозь Симплегады, —Ныне недвижны они и способны противиться ветрам.Так же, горящей теперь горнилами серными, ЭтнеОгненной вечно не быть: не была она огненной вечно.Если земля — это зверь, который живет и имеетЛегкие, в разных местах из себя выдыхающий пламя, —Может дыханья пути изменить он, особым движеньемЩели одни запереть, а другие открыть для прохода.Ныне пусть в недрах земли запертые летучие ветрыМечут скалу о скалу и материю, что заключаетПламени семя, она ж порождает огонь, сотрясаясь, —Недра остынут, едва в них ветры, смирившись, затихнут.Если же быстрый пожар вызывается мощною лавой,Желтая ль сера горит незаметно струящимся дымом, —Время придет все равно, и земля уже снеди богатойНе предоставит огню, истощит она силы за век свой,И недостанет тогда пропитания алчной природе,Голод не стерпит она и, заброшена, пламя забросит.В Гиперборейском краю, говорят, есть люди в Паллене, —Будто бы тело у них одевается в легкие перья,Стоит лишь девять им раз в озерко погрузиться Тритона.Впрочем, не верю я в то, что женщины скифские, ядомТело себе окропив, достигают такого ж искусства.Но ведь должны доверять мы явленьям, доказанным точно:Ты не видал, как тела, полежав в растопляющем зное,Мало-помалу загнив, превращаются в мелких животных?Сам ты попробуй, зарой бычачью, по выбору, тушу;Дело известное всем: из гниющей утробы родятсяПчел-медоносиц рои; как их произведший родитель,В поле хлопочут, им труд по душе, вся забота их — завтра.Шершней воинственный конь порождает, землею засыпан.Если округлых клешней ты лишишь прибрежного краба,А остальное в земле погребешь, то из части зарытойВыйдет на свет скорпион, искривленным хвостом угрожая.Знаем и гусениц, лист оплетающих нитью седою;Так же и эти — не раз то жители сел наблюдали —Вид свой меняют потом, в мотылей превращаясь могильных.Тина из скрытых семян производит зеленых лягушек.Их производит без лап; для плаванья годные ногиВскоре дает; чтоб они к прыжкам были длинным способны,Задние лапы у них крупней, чем передние лапы.И медвежонок: родясь, он первые дни еле-елеЖив, он лишь мяса кусок, — но мать его лижет и членамФорму дает, и малыш получает медвежью наружность.Иль не видал ты, как пчел медоносных приплод, заключенныйВ шестиугольных домах восковых, без членов родится,Как он и лапы поздней, и крылья поздней получает?Птица Юноны сама, на хвосте носящая звезды,Голубь Венеры и сам Юпитера оруженосец,Птицы пернатые все из яичной середки родятся, —В это поверит ли кто? Кто, зная, тому не поверит?Мнение есть, что, когда догниет позвоночник в могиле,Мозг человека спинной в змею превратится. ОднакоВсе эти твари одна от другой приемлют зачатки;Только одна возрождает себя своим семенем птица:«Феникс» ее ассирийцы зовут; не травою, не хлебом, —Но фимиама слезой существует и соком амома.Только столетий он пять своего векованья исполнит,Тотчас садится в ветвях иль на маковку трепетной пальмы,Клювом кривым и когтями гнездо себе вить начинает.Дикой корицы кладет с початками нежного нарда,Мятый в гнездо киннамон с золотистою миррою стелет.Сам он ложится поверх и кончает свой век в благовоньях.И говорят, что назначенный жить век точно такой же,Выйдя из праха отца, возрождается маленький Феникс.Только лишь возраст ему даст сил для поднятия груза,Сам он снимает гнездо с ветвей возвышенной пальмы,Благочестиво свою колыбель и отцову могилуВзяв и чрез вольный простор в Гипер_и_она город донесшись,Дар на священный порог в Гипер_и_она храме слагает.Если мы в этом нашли небывалый предмет удивленья, —То подивимся еще на гиену в ее переменах:Жил гиена-самец — став самкой, самца подпускает!Или животное то, чье питание воздух и ветер, —Чт_о_ ни коснется его, всему подражает окраской!Рысей, как дань, принесла лозоносному Индия Вакху:Передают, что у них всегда превращается в каменьТо, что испустит пузырь, и на воздухе затвердевает.Также кораллы: они, когда прикоснется к ним воздух,Тоже твердеют, — в воде они были растением мягким!Раньше окончится день, погрузит запыхавшихся конейВ море глубокое Феб, чем я перечислю в рассказеВсе, что меняет свой вид. С течением времени так же, —Мы наблюдаем, — одни становятся сильны народы,Время другим — упадать. И людьми и казною богата,Могшая десять годов лить кровь в таком изобилье,Падшая, ныне лежит в развалинах древняя Троя,Вместо стольких богатств — могильные прадедов х_о_лмы.Спарта преславна была; великими были Микены;Кекропа крепость цвела; и твердыня Амфиона тоже, —Ныне же Спарта пустырь; высокие пали Микены;Чт_о_, коль не сказка одна, в настоящем Эдиповы Фивы?И не названье ль одно Пандионовы ныне Афины?Ныне молва говорит, что подъемлется Рим дарданийский.Расположившись у вод Апеннинорожденного Тибра,Строя громаду свою, основанья кладет государства.Он изменяет свой вид, возрастая, и некогда станетЦелого мира главой; говорили об этом пророки,Голос гаданий таков. Насколько я помню, Энею,Лившему слезы, в свое переставшему верить спасенье,Молвил Гелен Приамид во время погибели Трои:«Отпрыск богини! Коль ты доверяешь моим предсказаньям,Знай, не всецело падет, при твоем вспоможении, Троя!Меч и огонь не задержат тебя; уйдешь и с собоюП_е_ргама часть унесешь, а потом для тебя и для ТроиПоприще в чуждой земле дружелюбной отчизною станет.Вижу столицу уже, что фригийским назначена внукам.Нет и не будет такой и в минувшие не было годы!Знатные годы ее возвеличат, прославят столетья.Но в госпожу государств лишь от крови Иула рожденныйСможет ее возвести. Им после земли взвеселятсяБожьи хоромы — эфир, небеса ему будут скончаньем!»Все, что Энею Гелен, пенатов блюстителю, молвил, —В памяти я сохранил, — и радостно мне, что все вышеСтены, что впрок для врагов победили фригийцев пеласги!Но не дадим же коням позабывшимся дальше стремитьсяК мете своей! Небеса изменяют и все, что под ними,Форму свою, и земля, и все, что под ней существует.Так — часть мира — и мы, — затем, что не только мы тело,Но и летунья душа, — которая может проникнутьПосле в звериный приют и в скотское тело укрыться, —Эти тела, что могли б содержать и родителей души,Братьев иль душу того, с кем некий союз нас связует, —Так иль иначе — людей, — оставим же в мире и чести!Недра не станем себе набивать пированьем Тиеста!Как приобщается злу, нечестивый, — и кровь человечьюТот готов проливать, кто горло теленка пронзаетОстрым ножом и мычанью его равнодушно внимает!Или же тот, кто козла не смутится зарезать, которыйПлачет притом, как дитя? Есть птицу, которую сам жеТолько что хлебом кормил? От худшего из преступленийЭто далеко ль ушло? Как служит к нему переходом!Вол пусть пашет, пусть ом умирает, состарившись мирно!Пусть доставляет овца от Бореева гнева защиту!Пусть же козы свое подставляют вам вымя для дойки!Всякие сети, силки, западни, все хитрости злыеБросьте! Клейким прутом в обман не вводите пернатыхИ оперенным шнуром не гоните оленя в облаву!Загнутых острых крючков не прячьте в обманчивом корме.Вредных губите одних; однако же только губите:Да отрешатся уста, да берут себе должную пищу!»Этой и многой другой наполнив мудростью сердце,Как говорят, возвратился к себе и по просьбе всеобщейПринял правленья бразды над народами Лация — Нума.Нимфы счастливой супруг, Камен внушеньем ведомый,Жертв он чин учредил и племя, привыкшее раньшеТолько к свирепой войне, занятиям мирным наставил.Старцем глубоким уже он державство и век свой окончил, —Жены, народ и отцы, оплакал весь Лаций кончинуПумы; супруга его, оставивши град, удалиласьВ дол арикийский и там, в густых укрываясь чащобах,Плачем и стоном своим Дианы Орестовой культуСтала мешать. Ах! Ей и дубравы, и в озере нимфыЧасто давали совет перестать и слова утешеньяМолвили! Сколько ей раз средь слез сын храбрый Тезея, —«О, перестань! — говорил, — судьба не твоя лишь достойнаПлача. Кругом посмотри на несчастья с другими — и легчеПеренесешь ты беду. О, если бы сам в утешеньеМог я примером тебе не служить! Пример я, однако.Слух, наверно, до вас о некем достиг Ипполите,Жестокосердьем отца и кознями мачехи гнуснойПреданном смерти. О да, удивишься, — и трудно поверить! —Все-таки я — это он. Меня Пасифаида когда-то,Тщетно пытавшись склонить к оскверненью отцовского ложа,В том, что желалось самой, обвинила и, грех извращая, —То ли огласки боясь, в обиде ль, что я непреклонен, —Оклеветала. Отец невинного выгнал из града,И на челе у меня тяготело отцово проклятье.На колеснице — беглец — спешу я в Трезену, к Питфею.И проезжал я уже прибрежьем Коринфского моря, —Вдруг как подымется вал! Из него водяная громадаЦелой загнулась горой, на глазах возрастала, — мычаньеВдруг из нее раздалось, и верхушка ее раскололась.Бык круторогий тогда из разъятой явился пучины, —Вровень груди из вод подымался в ласкающий воздух.Моря струю из ноздрей изрыгал и из пасти широкой.Спутников пали сердца, — я душой оставался бесстрашен,Полон изгнаньем своим, — как вдруг мои буйные кониПоворотили к волнам и, прядая в страхе ушами,В страхе не помня себя, приведенные чудищем в ужас,Прямо на скалы несут, — и я понапрасну стараюсьПравить зверями, держать убеленные пеною вожжи;Сам отклонясь, натянуть ремни ослабевшие силюсь.Мощи моей одолеть не могло бы неистовство коней,Если бы вдруг колесо, в неустанном вкруг оси вращенье,Не зацепилось за ствол и, упав, на куски не разбилось:Миг — и я выброшен был. Ногами запутавшись в вожжи,Мясо живое влачу, за кусты зацепляются жилы,Часть моих членов при мне, а часть оторвана членов;Кости разбиты, стучат; ты увидела б, как истомленныйМой исторгается дух; ни одной не могла бы ты частиТела уже распознать: все было лишь раной сплошною.Можешь ли, смеешь ли ты сопоставить свое Злополучье,Нимфа, с моею бедой? Я видел бессветное царство,Во Флегетона волну погружался истерзанным телом!Если б не сила врача, Аполлонова сына искусство,Не возвратилась бы жизнь. Когда ж от могущества зелий —Хоть и досадовал Дит — я с помощью ожил Пеана, —То чтобы с даром таким, там будучи, не возбуждал яЗависти большей, густым меня Кинтия облаком скрыла;И, чтобы я в безопасности жил, безнаказанно видим,Возраста мне придала и сделала так, чтобы стал яНеузнаваем. Она сомневалась, на Крит ли отправитьИли на Делос меня; но и Делос и Крит отменилаИ поселила вот здесь; лишь имя, могущее конейНапоминать, повелела сменить: «Ты был Ипполитом, —Молвила мне, — а теперь будь Вирбием — дважды рожденным!»В этой я роще с тех пор и живу; божество я из меньших;Волею скрыт госпожи, к ее приобщился служенью».Горя Эгерии все ж облегчить не в силах чужиеБедствия; так же лежит под самой горой, у подножья,Горькие слезы лия. Наконец, страдалицы чувствомТронута, Феба сестра из нее ледяную криницуПроизвела, превратив ее плоть в вековечные воды.Тронула нимф небывалая вещь. И сын АмазонкиСтоль же был ей потрясен, как некогда пахарь тирренский,В поле увидевший вдруг ту глыбу земли, что внезапно,Хоть не касался никто, шевельнулась сама для начала,Вскоре же, сбросив свой вид земляной, приняла человечий,После ж отверзла уста для вещания будущих судеб.Местные жители звать его стали Тагеем, и первыйДал он этрускам своим способность грядущее видеть;Или как Ромул, — когда увидал он копье, что торчалоНа Палатинском холме, покрывшемся сразу листвою;Что не железным оно острием, а корнями вцепилось,Что не оружье уже, но дерево с гибкой лозоюЭту нежданную тень доставляет дивящимся людям;Или как Кип, увидавший рога на себе в отраженьеГлади речной; увидал он рога и, подумав, что ложныйОбраз морочит его, лоб трогал снова и снова, —Вправду касался рогов. И глаза обвинять перестал он,Остановился, — а шел победителем с поля сраженья, —К небу возвел он глаза, одновременно поднял и руки.«Вышние! Что, — он сказал, — предвещается чудом? Коль радость, —Радость родину пусть и квиринов народ осчастливит!Если ж грозит — пусть мне!» И алтарь сложил он из дерна.Он свой алтарь травяной почитает огнем благовонным;Льет и патеры вина; убитых двузубых овечек,Истолкованья ища, пытает трепещущий потрох.Начал разглядывать жертв нутро волхователь тирренский,И очевидна ему превеликая бездна событий —Все же неявственных. Тут, приподнявши от жертвенной плотиОстрые взоры свои, на рога он на Киповы смотрит,Молвя: «Здравствуй, о царь! Тебе, да, тебе подчинятся,Этим державным рогам — все место и Лация грады!Только не медли теперь, входи, открыты ворота;Поторопись: так велит судьба; ибо, принятый Градом,Будешь ты царь, и навек безопасен пребудет твой скипетр».Кип отступает назад, от стен городских отвращаетВ сторону взоры свои, — «Прочь, прочь предвещания! — молвит, —Боги пусть их отвратят! Справедливее будет в изгнаньеМне умереть, — но царем да не узрит меня Капитолий!»Молвил он так; народ и сенат уважаемый тотчасСозвал; однако рога миротворным он лавром сначалаСкрыл; а сам на бугор, насыпанный силами войска,Стал и, с молитвой к богам обратясь по обычаям предков, —«Есть тут один, — говорит, — коль из Града не будет он изгнан,Станет царем. Не назвав, его покажу по примете:Признаком служат рога, его вам укажет гадатель,Ежели в Рим он войдет, вас всех обратит он в неволю!Он в ворота меж тем отворенные может проникнуть,Но воспрепятствовал я, хоть самый он близкий, пожалуй,Мне человек; вы его изгоните из Града, квириты,Или, коль стоит того, заключите в тяжелые цепи,Иль поборите свой страх, умертвив рокового владыку!»Ропщут по осени так подобравшие волосы сосны,Только лишь Эвр засвистит; у волнения в море открытомРокот бывает такой, — коль издали с берега слушать;Так же шумит и народ. Но тут, сквозь речи кричащейСмутно толпы, раздалс_я_ вдруг голос отдельный: «Да кто ж он?»Стали разглядывать лбы, рогов упомянутых ищут.Снова им Кип говорит: «Вы знать пожелали, — смотрите!»И, хоть народ не давал, венок с головы своей снял онИ указал на чело с отличьем особым — рогами.Все опустили глаза, огласилося стоном собранье,И неохотно они на достойную славы взиралиКипа главу (кто поверить бы мог?), но все ж обесчеститьНе допустили его и снова венком увенчали.Знатные люди, о Кип, раз в стены войти ты боялся,Дали с почетом тебе деревенской земли, по обмеру,Сколько ты мог обвести с запряженными в пару воламиПлугом тяжелым своим, на восходе начав, до захода,И водрузили рога над дверью, украшенной бронзой,Чтобы на веки веков хранить удивительный образ.Ныне поведайте нам, о Музы, богини поэтов, —Ибо вы знаете все, и древность над вами бессильна, —Как Корониду вписал, руслом обтекаемый ТибраОстров, в список святынь утвержденного Ромулом Града.Некогда пагубный мор заразою в Лации веял,Бледное тело людей поражала бескровная немочь;От погребений устав и увидя, что смертные средстваНе приведут ни к чему, ни к чему и искусство лечащих,Помощи стали просить у небес и отправились в Дельфы,Где средоточье земли, и явились в гадалище Феба.Вот, чтобы в бедствии том помочь им спасительным словомФеб пожелал, чтобы Град столь великий избавил он, — молят.Все, что вокруг, и лавр, и на лавре висящие тулыЗатрепетали зараз; из глуби святилища ясныйГолос треножник издал и смутил потрясенные души:«В месте ближайшем найдешь, что здесь ты, римлянин, ищешь,В месте ближайшем ищи. Но сам Аполлон не подаст вамПомощи, вашей беды не убавит, — но сын Аполлона,С добрыми знаками — в путь! И нашего требуйте чада».Только лишь мудрый сенат получил приказание бога,Вызнав, во граде каком Аполлона дитя обитает,Тотчас послали людей на судах к берегам Эпидавра.Вот уже тех берегов коснулись кормою округлой,Входят в совет эпидаврских старшин и просят, чтоб богаДали им греки того, кто присутствием мог бы покончитьМуки Авсонии; так непреложные волят гаданья.И голоса раскололись: одни полагают, что помощьНе оказать им нельзя; а многие — против; совет их —Не выпускать божества и своей не утрачивать силы.Так сомневались они, а сумрак согнал уж последнийСвет, и вскоре весь мир покрывается тенями ночи.Но увидал ты во сне заступника бога стоящимВозле постели твоей, о римлянин! Был он в том виде,Как и во храме стоит: с деревенским посохом в шуйце,Мощной десницей власы разбирал бороды своей длинной.И благосклонно из уст такие слова излетают:«Страх свой откинь, я приду; но обычное сброшу обличье;Ты посмотри на змею, что узлами вкруг посоха вьется.Взглядом ее ты приметь, чтоб после узнать ее с виду,В эту змею обращусь, но больше; таким появлюсь я,Как подобает одним небожителям преображаться».Речь пропадает и бог, и с речью и богом отходитСон, и, лишь сон отошел, разливается свет благодатный,И, подымаясь, Заря пламена прогоняет созвездий.И в неизвестности, что предпринять, в святилище богаЗнатные люди сошлись и молят, чтоб сам указал он,Знаки небесные дав, где хочет иметь пребыванье.Лишь помолились они, как сияющий золотом гребняБог, обращенный в змею, провещал им пророческим свистомИ появленьем своим кумир, алтари, и входныеДвери, и мраморный пол всколебал, и из золота кровлю.Вот он по самую грудь посреди подымается храма,Встал и обводит вокруг очами, где искрится пламя.И ужаснулась толпа: и узнал божества появленьеПо непорочным власам тесьмою повязанный белойЖрец. «Это бог! Это бог! — восклицает, — и духом и словомБога почтите! О ты, прекраснейший! Кем бы ты ни был,В пользу нам будь! Помоги божество твое чтущим народам!»Кто он, не знают, но все чтут бога, как велено; вместеВсе повторяют слова за жрецом; и душою и речьюБлагочестиво ему — Энеаду — являют почтенье.Бог благосклонен, ответ им желанный даруя, шевелитГребнем, три раза подряд свистит трепещущим жаломИ по блестящим затем ступен_я_м соскользает; но, раньшеЧем навсегда отойти, на древний алтарь обернулся,Старый приветствует дом и святилище, где обитал он.Выйдя из храма, змея по цветами усыпанной почвеПетля за петлей ползет, огромна, сквозь город проходитИ направляется в порт, защищенный загнутым молом.Остановилась она и толпу, что с нею до моряСвитой почтительной шла, обводит приветливым взором, —И на корабль авсонийский вползла: и чувствует судноНоши божественной груз, — что божья гнетет его тяжесть!Рады Энея сыны; и, быка заколов на прибрежье,Вервия витых причал отвязали венчанного судна.Легкий зефир подгоняет корабль. Бог виден высоко, —Голову он положил на изогнутый нос корабельный,Глядя на синюю даль. Пройдя Ионийское мореС ветром умеренным, вот, к Паллантиды шестому восходу,Видит Италию. Вот прошли вдоль Лакинии, славнойХрамом Богини; уже у брегов Скилакея несутся.Япигский мыс позади; вот слева Амфрисии скалыМимо на веслах прошли и отвесы Келеннии — справа.Вот и Рометий пройден, Кавлон с Нарикией тоже,Преодолен и пролив, сицилийского горло Пелора;Дом Гиппотада царя, Темессы медные руды,И Левкосию прошли, и теплый, в розариях, Пестум;Вот и Капрею они, и мыс миновали Минервы,Также Суррента холмы с изобилием лоз; ГеркулесовГород и Стабии; вот для досуга рожденную, мимоПартенопею прошли и святилище Кумской Сивиллы.Мимо горячих ключей проплыли; лентиском поросшийПройден Литерн; и обильно песок увлекающий в буйномБеге Волтурн; Сийуэсса, приют голубей белоснежных;Область Минтурн нездоровых и край, где насыпан супругомХолм, — Антипатов предел, с окруженной болотом Трахадой,Также Цирцеи земля и Антий с берегом плотным.Лишь паруса корабля повернули туда мореходы, —На море буря была, — стал бог извиваться кругами,Чаще изгибы ведя и вращая огромные кольца:Храма отца он достиг, на самом прибрежье песчаном.Но лишь затихла волна, алтари эпидаврец отцовыБросил, под кровом побыв божества, с кем кровью был связан.Ходом шумящей своей чешуи бороздит он прибрежныйКрепкий песок и, взвиясь по рулю корабельному, на носСудна возлег головой и там пролежал до прибытьяВ Кастр, священный предел Лавина, у Тибрского устья.Весь отовсюду народ — и мужчины и женщины — богуВалит навстречу толпой, и огонь твой хранящие девы,Веста троянская. Клик ликованья приветствует бога.И, между тем как корабль подымается вверх по теченью,Вдоль берегов, на поставленных в ряд алтарях, фимиамыС той и другой стороны, трепеща, благовоние дымятся,И ударяющий нож согревают закланные жертвы.Вот уже в мира главу, в столицу он римскую входит;И выпрямляется змей и склоненною двигает шеей,По верху мачты виясь, — подходящей обители ищет.Здесь протекая, река на равные делится части;Остров по ней наречен; с обеих сторон одинаков,Равные два рукава Тибр вытянул, землю объемля,С судна латинского тут змей Фебов сошел и осталсяЖить, и конец положил, приняв вновь облик небесный,Горю народа — пришел благодатным целителем Града.Все ж явился чужим он в святилища наши, — а ЦезарьВ Граде своем есть бог; велик он и Марсом и тогой;Но не настолько его триумфальные войн завершены!,Или деянья внутри, иль быстрая слава державыНовым светилом зажгли, в звезду превратили комету, —Сколько потомок его. Из свершенных Цезарем славныхДел достославней всего, что сын порожден им подобный.Истинно: значит, важней водяных ниспровергнуть британов,Чрез семиустый поток в папирус одетого НилаМстящие весть корабли, нумидийцев восставших и ЮбуНа кинифийских брегах, иль Понт, Митридата надменныйИменем, — всех покорить и прибавить к народу Квирина, —Многих себе заслужить и немало увидеть триумфов, —Нежели мужа родить столь великого нам, под которымТак человеческий род вы взлелеяли, вышние боги?!Но, чтобы не был рожден он от смертного семени, богомДолжен был сделаться ты. И мать золотая ЭнеяВсе увидала и вот, увидав и скорбя, что готовятПервосвященнику смерть, что оружьем гремит заговорщик,Стала бледна и богам, всем ею встречаемым, молвит:«Вы посмотрите, с каким мне и ныне готовят коварствомКозни, как, гнусно таясь, голове угрожает единой,Что остается еще у меня от дарданца Иула!Вечно ли буду одна я подвержена новым невзгодам?Уязвлена я была копьем калидонским Тидида;Рушились Трои потом защищенные худо твердыни;Видела сына затем, как в странствии долгом, потерян,Морем кидаем он был, сходил и в обитель покойных,С Турном-царем воевал, — но ежели в правде признаться, —Больше с Юноной самой! Для чего вспоминаю былуюРода печаль моего? Страх нынешний не дозволяетСтарое припоминать, но меч окаянные точат!Их отстраните, молю! Преступленью не дайте свершиться!Да убиеньем жреца не погасится жертвенник Весты!»Тщетно по всем небесам Венера, в отчаянье горьком,Речи такие гласит и тронула всех, — но не могутБоги железных разбить приговоров сестер вековечных, —Все же грядущих скорбен несомненные знаки являют:Стали греметь, говорят, оружием черные тучи;Слышался рог в небесах и ужасные трубные звуки, —За Грех возвещали они, — и лик опечаленный ФебаМертвенный свет проливал на покоя лишенную землю;Часто видали, меж звезд полыхают огни погребений;Часто во время дождя упадали кровавые капли;Бледен бывал Светоносец, и лик его темным усеянКрапом, была и Луны колесница в крапинах крови,Бедствия в тысяче мест пророчил и филин стигийский.В тысяче мест слоновая кость покрывалась слезами,В рощах священных порой то речь раздавалась, то пенье;Не было пользы от жертв; потрясенья великие былиЯвлены в жилах; бывал край печени срезан у жертвы;Всюду: на площадях, у домов и божественных храмовПсы завывали в ночи; говорят, что покойников тени,Выйдя, блуждали, и Град колебался от трепета дрожи.Но предвещанья богов победить не могли ни злодейства,Ни исполненья судеб, — и вносятся в место святоеГолых мечей клинки! Не выбрали места иногоВ Граде, чтоб дело свершить роковое, — но зданье сената!И Киферея двумя ударяет в печали рукамиВ грудь и пытается скрыть небесным облаком внука, —Так был когда-то Парис у мстящего вырван Атрида.Так, в дни оны, Эней от меча Диомедова спасся.Но говорит ей отец: «Одна ли ты рок необорныйСдвинуть пытаешься, дочь? Сама ты отправься в жилищеДревних сестер; у них на обширном увидишь подножьеСтол, где таблица судеб, — из бронзы литой и железа.Нет, не боятся они ни ударов небесных, ни гневаМолний, крушенья им нет, — стоят безопасны и вечны.Там, у Сестер, ты найдешь в адамант заключенную прочныйРода судьбу своего: читал я ее и запомнилИ расскажу, чтобы ты де была о грядущем в незнанье.Время исполнил свое — о ком, Киферея, печешься —Все; он прожил сполна земле одолженные годы.Богом войдет в небеса, почитаться он будет во храмах, —Этим обязан тебе и сыну. Наследовав имя,Примет он на плечи Град и, отца убиенного грозныйМститель, в войнах меня соратником верным получит»Силою войска его осажденные стены МутиныМира попросят, склонясь; признают его и Фарсалы,И орошенные вновь эмафийскою сечью Филиппы,И в сицилийских волнах покорится великое имя;Римского вскоре вождя супруга египтянка, тщетноБрака желая, падет; угрожать она будет напрасно,Что Капитолий отдаст своему в услуженье Канопу,Буду ли Варварство я, народы на двух океанахПеречислять? Все мира края, где могут селитьсяЛюди, — будут его: все море ему покорится.Страны умиротворив, на гражданское он правосудьеМысли направит и даст — справедливец великий — законы.Нравы примером своим упорядочит; взор устремляяВ будущий век, времена грядущих внуков далекихВидя, он сыну велит, священной супруги потомству,Чтоб одновременно нес он имя его и заботы.Только лишь после того, как Нестора лет он достигнет,В дом он небесный войдет, примкнет к светилам родимым.Эту же душу его, что из плоти исторглась убитой,Сделай звездой, и в веках на наш Капитолий и форумБудет с небесных твердынь взирать божественный Юлий!»Так он это сказал, не медля благая ВенераВ римский явилась сенат и, незрима никем, похищаетЦезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел онВыше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,Блещет звездой; и, смотря на благие деяния сына,Большим его признает, и, что им побежден, веселится.И хоть деянья свои не велит он превыше отцовскихСтавить, но слава вольна, никаким не подвластна законам,Предпочитает его и в этом ему не послушна:Так уступает Атрей Агамемнону в чести великой,Так и Эгея Тезей, и Пелея Ахилл побеждает;И наконец, — чтобы взять подходящий пример для сравненья, —Так уступает Сатурн Юпитеру. Правит ЮпитерНебом эфирным; ему троевидное царство покорно,Август владеет землей: и отцы и правители оба.Боги, вас ныне молю, Энеевы спутники, коимМеч уступил и огонь; Индигет, Квирин, основательГрада, и ты, о Градив, необорного родший Квирина!Ты, меж пенатов его освященная Цезарем Веста!С Вестою Цезаря ты, о Феб, очага покровитель!Ты, о Юпитер, чей дом на высокой твердыне Тарпеи!Все остальные, кого подобает призвать песнопевцу!День пусть поздно придет, чтоб нас уж не стало, в которыйЭта святая глава ей покорную землю покинетИ отойдет в небеса моленьям внимать издалека. Вот завершился мой труд, и его ни Юпитера злобаНе уничтожит, ни меч, ни огонь, ни алчная старость.Пусть же тот день прилетит, что над плотью одной возымеетВласть, для меня завершить неверной течение жизни.Лучшею частью своей, вековечен, к светилам высокимЯ вознесусь, и мое нерушимо останется имя.Всюду меня на земле, где б власть ни раскинулась Рима,Будут народы читать, и на вечные веки, во славе —Ежели только певцов предчувствиям верить — пребуду.
