Увидеть море — не на глянцевой открытке, в пыльном альбоме.
А спонтанно — с пакетом апельсинов в руке,
с песком, забившимся в кеды,
и старыми обидами в рюкзаке.
Швырять со скалы апельсины,
смотреть, как всплывают их жёлтые спины,
и как грациозные дельфины,
играя с волнами, ныряют за ними.
Увидеть море — не синее, нет,
а серое, жёсткое, с запахом лет.
С тяжёлым дыханьем и хрипотцой,
живое — с железной и тёмной волной.
Дельфины исчезнут,
как мысли, что больше не жгут изнутри,
и сердце вдруг честно
собьётся с привычного «раз, два, три».
И станет понятно:
все дороги были лишь долгим путём —
медленным приближением
к этой черте, к этой вечности,
к воде, где смываются маски и роли.
Где волны, коснувшись стоптанных кед,
уносят всю горечь, как соль после боли,
оставив лишь ветер, и гальку, и свет.
Никто не умрёт.
Просто прежний ты
останешься где-то на мокром песке —
со страхами, с именами, ключами,
с карманами, полными мелочи,
с обидами в старом, потрепанном рюкзаке.
А новый —
устремишься вдаль,
и впервые
перестанешь считать шаги,
не будешь ждать, бояться,
оглядываться,
а просто смотреть туда,
где сквозь туман проступают маяки.
И, может быть,
«увидеть море и умереть» —
это про тот редкий миг,
когда внутри наконец замолкает
весь ржавый, скрипучий механизм боли.
Когда прошлое, словно пустая ракушка,
шуршит и теряется где-то в песке,
а ты входишь в воду — медленно,
по щиколотки, по грудь, по судьбу...
и слушаешь, как волны
разбивают по слогам твоё имя.
И понимаешь: умер не ты,
а всё, что мешало дышать.
И море, качнув тёмно-синей спиной,
как зверь первобытный, огромный, живой,
без шума, без крика, без лишних тревог
возвращает тебе...
тебя самого.
