Длинноносый гость
набирает в горсть
болотные огоньки.
Мёртвые души
кусают пальцы
воробьиной его руки.
Смотрит на души по-птичьи,
с почти гастрономическим интересом:
«Будет вам куролесить,
непутёвые мотыльки.
У меня для каждого есть булавка».
Из-под воды глядит
то ли бес, то ли мавка...
Круг второй.
Он снова
сунул нос в болотьи дела.
Что ни ухватит – в руках
остается сырая зола.
Ищет огни другие — какие?
Серая птица гоголь,
любопытствуя из осоки,
издаёт дребезжащий гогот.
Человек всё ещё высокий,
но уходит глубже
в тряскую лужу.
И кто-то смотрит из-под воды
взглядом седым...
Третий круг.
Бередит снова болото.
Лицо замотано –
нос остался в городе,
так бывает.
Не чуя ни зги,
ищет живые души,
живые огни
в мертвой луже.
Но нужен не свет,
а тот, кто про свет всё знает.
Нужен немедленно, на ладони!
Тело, сгибаясь все ниже, тонет.
И надо бы вход в небесное лето,
где всякому огоньку – своя полка,
где барашек обнимет волка,
и все станут светом.
Не ел неделю, что-то должно свершиться,
но смотрит из-под воды
мёртвая птица,
не живут на ладонях огни.
Дверь ведет в комнату, в ней – камин,
на рубеже — то ли нос, то ли черт,
какой-то респектабельный господин,
не разобрать уже...
Человек подходит к камину,
весь в огнях, но они не те.
И лицо его кажется птичьим
в разбавленной темноте.
Я никого не спас, не добыл Бога им...
Он кормит собой камин,
сквозь слёзы сочится дым.
Мёртвый гоголь как голубь
несёт от него письма Богу —
горящие и нет, три штуки.
Огонь опал.
Нос его заостряется,
перья растут сквозь руки.
Нежные перья,
не те,
которыми он писал.
