Диалог
1
Под чистыми облаками
человеческие цветы
о пяти лепестках
тянутся, пытаются дорасти –
как можно больше
синего, общего
ухватить в пятерню.
А под цветами рты
разеваются истово,
в унисон твердят :
«Боже, Боже,
не преврати в стерню.
Оставь единственным.
Окутай светом
от маковки и до пят».
Городили башню с мощными сводами,
архитектурного бегемота –
чтобы забраться с вёдрами
и вынести моё синее,
заполнить свои пустоты.
Я хотел направить и одарить
гроздью инаких слов,
радужных языков —
чтобы по-разному говорить,
исследовать высь.
Зодчие, однако, решили,
что я их наказал –
разноязыкие, опустили долу глаза
и разбрелись.
Казалось, их пыл иссяк —
взор приземлится,
но перекладывая слова так и сяк,
человек высвободил птицу
из пергаментного листа,
живую от клюва и до хвоста.
Восхищенное небо опустилось минут на пять,
а потом заскучало и поднялось опять.
А человек снова и снова
плёл словесную канитель –
ловил на обычное слово
облачную форель.
Что стоите на самой кромке,
упокоенные поэты?
Из человечьего, ломкого
вышли в вечное лето,
вами воспетый сад.
Отчего глядите назад?
Улетели слова-синицы,
остался один дефис
да небесные журавли.
Поэты схватились за руки,
из рая
прыгнули вниз
и хохотали до самой земли,
предвкушая.
2
Я тоже к тебе тяну
пальмовую пятерню –
не вмещаюсь в себя никак.
Наша земля – одуванчик,
на периферии твоего зрения
серебрится.
Боже, смотри, я так и не
преуспела в столпо-творении.
А значит
будут тебе ещё птицы.
