Серёжкин

Публий приветствует Клавдия!

И да продлятся дни твои вдали от злачных мест, куда я сам, по слабости силы характера своего, наведываюсь и столь часто, что уже и истощён до крайней степени здоровья своего.

Но и спешу тебя уведомить, что и получил я от тебя в октябрьские ноны бочку сушёной воблы, за что и безмерно тебе благодарен, и если и не затруднит тебя, то и обращусь к тебе снова, как только она закончится, благо, что ты и сам писал мне о том, что запасов воблы у тебя и настолько много, что даже и твои рабы стали ею пренебрегать, предпочитая вместо неё мясо жирных каплунов.

Но как проходят твои астрономические наблюдения? Вычислил ли ты массу чёрной дыры в центре нашей Галактики, иль всё никак и не открыл ту формулу по которой можно вычислять буквально всё то, что только поддаётся измерениям? Как же я завидую тебе, что ты по прежнему предаёшься постижению сути природы вещей и ведёшь такой правильный образ жизни, вдали от цивилизации на своей латифундии, не обращая внимания ни на какие условности, когда мне постоянно приходится хоть как-то, но и встраивать свою личность в общее пространство, чтобы и быть более заметным на фоне и более преуспевающих литераторов, коих сейчас развелось и столь много, что и вовсе не понятно, а что тому является первопричиною, когда я сам, если чему и отдаю предпочтение, так это именно и ещё более глубокому внедрению своего творчества на том поприще, которое впоследствии будет именоваться современной античной литературой.

Но иной раз я и сам пренебрегаю понаписанием чего-либо, и тогда я провожу всё своё свободное время исключительно в праздности, хотя и надобно бы мне заняться опубликованием своего второго издания своих самых избранных литературных трудов, ибо и предчувствую я, что и есть у читающей меня интеллектуальной публики такая насущная потребность - востребовать для своего собственного культурного развития всё то, чтобы я там не понаписал, но только мне всё как-то и недосуг обратить на это и куда более пристальное внимание, а потому, я до сих пор так и не отредактировал свои рукописи с целью исправления в них своих же орфографических ошибок, уделив и куда более пристальное внимание на правильную расстановку ударений и знаков пунктуации, чем грешат почти все современные античные литераторы, и, в том числе, и я тоже.

Но и вновь, намедни, встрял я в окололитературный диспут, проходивший на форуме Тарквиния близь базилики Гасдрубала, когда и тема обсуждения показалась мне и настолько интересной, что и не принять обсуждения я просто бы и не смог, при всём моём нежелании общаться с теми, от кого меня воротит по причине несходства наших окололитературных позиций.

А всё началось с того, что Гай Сульпиций Назон вздумал публично утверждать (и всё это в присутствии множества внимательно внимающих его речам квиритов), что в сопряжениях падежных окончаний сложно-сочинённых глаголов несовершенного вида единственного числа второго лица деепричастные суффиксы и вовсе не играют никакой существенной роли, и их можно опускать при написании, как весьма и несущественные элементы данных глаголов, если это и пойдёт на пользу для ещё и большей выразительности звучания поэтического слога латинского языка.

Пять часов кряду если что мы и делали, так разбирались в том, а насколько существенным вкладом было бы это нововведение в теоретически-прикладном словообразовании, но, в конце концов, и сошлись на том, что вряд ли это и настолько существенно, чтобы этому и придавать столь и повышенное внимание, когда, порою, грамотно изъясняющегося человека заметно и сразу, и видно это уже, хотя бы, и потому, а насколько правильно он умеет склонять прилагательные повелительного наклонения второго порядка будущего времени. Ибо, и все мы в юности учимся риторике, что и послужит нам потом исключительно для того, чтобы при каждом удобном случае делать умный вид, когда мы столкнёмся с тем, что нам придётся позиционировать себя как исключительно образованных людей, но иные углубляют свои мысли в изучение того, что у древнегреков называется софистикой, и тогда переспорить тех людей становится практически и невозможно, как бы нам этого и не хотелось.

Но в своём предыдущем письме ты хвастался тем, что приобрёл себе несколько наложниц, так что и пребываю я теперь в некотором беспокойстве о том, а не пойдёт ли это во вред твоим научным изысканиям, ибо, если что и может отвлечь нас от серьёзных умственных размышлений, так это вино и женщины, а вина у тебя и прежде было в таком изобилии, что в своё последнее посещение твоей виллы я изрядно подорвал собственное здоровье. Так что, и настоятельно прошу тебя - отошли ко мне парочку из своих наложниц, а то и некому ухаживать за моим жилищем, когда и недосуг мне всё делать самому, но хоть кто-то и должен бы за мною приглядывать, чтобы я и окончательно не скатился в пучину всяческих пороков, а то и лежу я сейчас немощным, под лучами согревающего моё тело солнца, на ложе, выставленном на крыше инсулы вольноотпущенника Амфимедонта, где я теперь и проживаю, ибо и совсем мне уже нехорошо, но вот и пишу я тебе это послание в надежде на то, что хотя бы ты снизойдёшь к моему такому печальному состоянию и души, и тела, в чём и черпаю я сюжеты для своих будущих назидательных литературных трудов, которые и пойдут исключительно на благо всем тем, кто их потом и будет читать, но только не мне самому.

На этом я и заканчиваю это послание, в надежде на то, что ты и вновь пригласишь меня к себе на виллу в Тускуланум, где я бы и смог бы восстановить себя для своей дальнейшей литературной жизнедеятельности, ибо, ни в чём другом мне уже будет и не преуспеть, как бы мне того и не хотелось.

Преданный тебе Публий. Рим, Субура, инсула Амфимедонта, 147 год до нашей эры.