Роми

«Красота спасёт мир» — эта фраза, вложенная Достоевским в уста своего героя из романа «Идиот», бесспорно, известна всем. Если кто-то и не читал роман, то не раз за свою жизнь точно слышал эти слова от других людей: может, во время беседы, или невольно услышав чужие рассуждения о постепенном исчезновении ослепительного блеска, олицетворением которого являлся тот или иной человек. Фраза настолько глубоко вошла в обыденный лексикон, что многие, произнося или слыша её, представляют нечто невероятно манящее и гламурное. И мало кто задумывается о том, что зашифровал писатель в двух пробелах между тремя словами. Когда сталкиваешься с внешним уродством, возникает непреодолимое желание обойти, убежать, не оглядываясь, чтобы, не дай бог, ещё раз не испытать то мерзкое чувство отвращения, вызвавшее жуткую тошноту при первой встрече. Однако есть и мизерное количество таких, кто, прислушавшись к голосу своего сердца, не только дотрагиваются до внушающей омерзение наружности, но и с нежностью заглядывают в глаза уроду, и не удивляются, когда находят в них тепло и любовь, которые он готов отдать без остатка за одно единственное – доброту. Порой за ужасающей внешностью скрывается невообразимая красота. И нет необходимости знать какие-то магические слова или заклинания, чтобы воочию увидеть её, достаточно напоить чудовище кристально чистой водой из нежных дрожащих от волнения ладоней, соприкоснувшись с которыми его красота приобретает силу, чтобы отбросить внушающую страх маску и принять истинный облик добра. Пожалуй, из трёх ролей, доставшихся Жану Марэ в фильме его Пигмалиона Жана Кокто «Красавица и Чудовище», он не играл только Чудовища, позволив вдумчивым зрителям на ненадолго увидеть простого человека Марэ под маской актёра.

Конечно, в жизни он был необычайно красивым, хотя сам себя таковым не считал. На вопрос, почему он решил стать актёром, Марэ всегда отвечал: «Чтобы не быть шутом в жизни». Шут, желая привлечь внимание публики, меняет наряды, реплики, номера выступлений, всё это Марэ делал на сцене театра и на съёмочной площадке, при этом оставаясь неизменно самим собой. Он не раз просил Кокто в финале фильма позволить ему не перевоплощаться в прекрасного принца. Жану казалось, что под пугающей маской чудовища ему легче будет защитить доброту, которую превосходящие в мире жестокость и зло готовы были в мгновение ока втоптать в грязь. Но великий драматург верил в него, в «монстра с лицом ангела», как называли Марэ в детстве, в «монстра», которого сумел силой своей непоколебимой веры превратить в настоящего ангела, способного в зловонном болоте обычной жизни сохранить свои белоснежные крылья незапятнанными. «В его сердце светит солнце, в его душе горит огонь», — говорил Кокто о Жане Марэ. Действительно, подобно солнцу в зимний день, он одаривал душевной теплотой родных, близких, друзей, восхищённых зрителей, и, как завораживающее пламя в камине, манил за собой, в свой волшебный мир детства, который так и не сумел покинуть до самой смерти. Марэ считал, что все люди делятся на тех, которые, что бы ни случилось, остаются детьми, и тех, что вырастают с течением времени. Себя он относил к первой категории. Наверно, поэтому каждую наносимую временем рану он переживал как маленький ребёнок, потерявший маму в многолюдной толпе. Страх проходит, но остаётся боль. Боль, которая даёт о себе знать каждый раз, когда судьба перематывает плёнку или ставит новую постановку по старому сюжету. В «Парижских тайнах» Марэ вновь пришлось переступить порог заведения Сен-Лазар, где он побывал будучи девятнадцатилетним помощником фотографа и среди списков отбывающих наказание за воровство прочитал фамилию своей матери. Боль смешалась с любовью, которая не стала от этого меньше, наоборот, желание защитить маму укрепило в нём взрослого ребёнка. Жан, как ребёнок, превозмогая боль, как моральную, так и физическую, доказывал взрослым, то есть зрителям, что ничего не боится, а в ответ получал аплодисменты – самая желанная награда для любого дитя и артиста. Безрассудная смелость Марэ восхищала, но, когда ушёл из жизни Кокто, он стал уязвимым, как ребёнок, готовый заплакать, потому что потерял из виду родное лицо. В тот день он произнёс: «Теперь я буду только делать вид, что живу». Тем не менее эта фраза из «Орфея» не перечеркнула значение слов, ставших предисловием к тому же фильму «Привилегия легенд быть вне времени». Жан хотел остаться Чудовищем, чтобы люди не переставали верить и творить добро, но не заметил, как с помощью Кокто давно перешагнул грань сказки, став живой легендой для миллионов. Как известно, легенде свойственно передаваться из уст в уста. И вот, когда все гадали о том, повторится ли любимая сказка, о легенде Марэ заговорили в Валлорисе.

Город на Лазурном Берегу, подобно ласкающим желтоватый прибрежный песок игривым морским волнам, привечает каждого, кто, однажды ступив на его землю, больше не желает уезжать обратно или обещает непременно вернуться, чтобы вновь почувствовать свою душу в груди, душу, которую непременно и незаметно крадёт этот райский уголок. Ведь душа предназначена для рая, а Валлорис и есть рай на земле. Гуляя по узким мощёным улочкам города невозможно даже представить, какой сюрприз ждёт за очередным поворотом. Это может быть очередная керамическая лавка, как на главной улице города – улице Жоржа Клемансо, где, помимо привычных горшков, можно приобрести и сувениры-колокольчики, или чарующая клумба с ослепительно белыми мимозами. Ещё поэт Сюлли-Прюдом сказал: «В Валлорисе мимозы пахнут так, словно объясняются вам в любви». И Чудовище- Марэ, опьянённый этим запахом, наконец почувствовал, что может избавиться от маски, причинившей когда-то боль телу, и без страха показать добродушным южанам свою «душу ребёнка, заблудившуюся в теле атлета». Подобно ребёнку, получившему новую игрушку, он, как сам заметил, продолжил развлекаться, лепя из глины разные фигуры. А на вопрос, почему славный капитан Фракасс больше не появляется в своем полуразрушенном замке-съёмочной площадке, он с улыбкой отвечал: «Я не снимаюсь, зато я вращаю землю!» Жан Марэ никогда не переставал играть в театре, даже здесь у него была своя труппа, молодые члены которой частенько, увидев, с кем им придётся делить сцену, робели перед легендой и забывали свои реплики. В свободное время он рисовал, лепил и обустраивал свою маленькую вселенную-дом во «Внутреннем дворе», именно так по-детски Марэ называл Валлорис. Ребёнок всегда чувствует себя спокойно и уверенно в окружении знакомых вещей и лиц. Вот и здесь, в маленькой вселенной, нашли приют все молчаливые «живые» предметы, верно служившие Красавице и Чудовищу в его роскошном замке, «наблюдающий» камин и подсвечники в виде руки, держащей свечу. Кокто снимал фильм «Красавица и Чудовище» в трудное послевоенное время, когда все средства направлялись на восстановление сёл и городов и не было лишних денег на искусство. Жан, накануне посетив отпевание в Соборе Парижской Богоматери, предложил режиссёру Кокто заменить расцветку тысячами свечей, потому что был впечатлён светом свечей в погружённом во тьму соборе. И благодаря этому нехитрому приёму свет блестящих камней на костюмах героев, сшитых по эскизам Пьера Кардена, стал особенно ослепительным и таинственным, что навсегда запомнилось зрителям. Весь подвал и первый этаж – это мастерская Марэ, а выше расположена гостиная, где над знакомым камином красуется овальное зеркало и всю стену занимает книжный шкаф, посередине которого находится огромный автопортрет Жана Кокто, подаренный им своему ангелу после премьеры спектакля «Ужасные родители». Эта пьеса была написана специально для Жана Марэ и повествовала о его собственной жизни, так что актёр не играл, а заново проживал свою собственную жизнь на подмостках театра и на съёмочной площадке. В этом и заключался успех его выступления. Незадолго до смерти Жан в своём дневнике сделал последнюю запись: «Удача моей жизни состоит в том, что я всегда пытался устранить разницу между тем, кем я хотел быть, и тем, кем являюсь». Сама картина Кокто служит передвижной дверцей, за которой собрано полное собрание его сочинений. В саду особняка, помимо бассейна, окружённого разными ангелами, созданными самим хозяином, очень много фруктовых деревьев, особенно выделяются лимонные и вишнёвые. Жан любил вишнёвое варенье. Он, смеясь, рассказывал, как однажды ел в танке подаренное эвакуированными сельчанами вишнёвое варенье, а поскольку было холодно, включил мотор, чем привлёк внимание немецких бомбардировщиков. То ли Бог, то ли ангел-хранитель постарался, но Жан чудом остался жив и вернулся в часть без единой царапины. За проявленный героизм его наградили Военным крестом, хотя героем он себя не считал, повторяя, что очень хотел стать им, но героизм всегда ускользал, как только ему стоило появиться на поле сражения. Возможно, он таким своеобразным образом провёл генеральную репетицию, чтобы спустя годы отлично сыграть роль капитана мушкетёров в «Железной маске», подражая героям Дюма, решившим позавтракать на виду у всех в осаждённой Ла-Рошели под свистами английских пуль.

Как-то Марэ, узнав, что его мать ожидала дочку, грустно заметил: «Я незаконно вошёл в этот мир». Однако, воспитавшая его бабушка возразила, что он родился под счастливой звездой, когда последовательность цифр не была нарушена (11 декабря 1913 года — 11.12.13), а феи, собравшись у колыбели, передали ему свои способности, которые впоследствии стали его талантами. За свою долгую и насыщенную жизнь Жан успел в этом убедиться: «В моей жизни было столько счастья, что я не имею права жаловаться!» Удачи и приятные случайности чередовались, и он, шутя, называл это «перманентной несправедливостью» по отношению к другим. Жан Марэ жил так, будто танцевал, а в роли его партнёрш выступали то Жизнь, то Смерть. Однако в ноябре тысяча девятьсот девяносто восьмого года, совершив последний круг с Жизнью, вопреки всем логическим представлениям, он не пригласил на следующий танец Смерть. Жан заключил в свои объятия Вечность со сценическим псевдонимом «Память». Ту самую Память, единственно которой, как в «Вечном возвращении», подвластно не только возвращать, но и возвращаться…

Как белизна на белизну

И как все розы на одну,

Как ни был бы похож портрет,

Всё ж сходства полного в нём нет.

Портрет любви рисуешь ты,

Похожий на неё во всём,

Твои, как и мои черты,

Мы в новом лике узнаём.

За взрывом страсти гром гремит –

Двух гроз смыкается кольцо,

И солнцем сумрачным горит

Среди зарниц твоё лицо…

Жан Кокто