Роми

À Romy Schneider...

 

И кругосветный путь не выдержит

сравненья

с тем путешествием, где мы

вдвоём…

В любви к тебе я близок

к поклоненью,

Лишь там, где ты, -…

мой дом…

Жан Кокто

 

— Более чем уверен, что дело в пробках, Ро, потому что в соседних домах окна светились, когда мы шли сюда, — задумчиво произнёс Мишель, несколько раз повернув выключатель за входной дверью. Затем с досадой добавил, — дьявол! Забыл купить батарейки для фонарика! Придётся его выключить, будем двигаться на ощупь, пока я не найду в стене эту дверцу, за которой пробки. Возьмись за край моей куртки, Роми, чтобы во время поисков я не потерял и тебя.

— Мик, а мы точно в тот дом зашли? – обеспокоенно спросила Роми.

— Конечно! – убеждённым тоном произнёс Мишель. – Ты же сама видела над дверью серебристый колокольчик с язычком в виде кленового листа. Именно этот домик я снял на выходные. Кстати, Ро, в понедельник я уеду с утра пораньше, а ты останешься, дождёшься мсьё Габена и отдашь ему ключ, потом выйдешь на дорогу, ровно в полдень там тебя будет ждать мой знакомый таксист Симон. Он тебя и привезёт в Париж. Да, и без всякой самодеятельности, хорошо? – но, не дождавшись ответа, он настороженно повторил, — Ро, ты слышишь?

— Слушаюсь, мсьё Мишель! – обиженно промолвила Роми.

— Ну, что за официальный тон? Что не так? – Мишель резко остановился, и Роми едва не налетела на его широкую спину.

— Почему мы не можем поехать вместе, Мик? А ключ оставим соседям, — робко предложила она.

— Милая, на утро понедельника в консульстве назначены очень важные переговоры, где я должен принять участие. Разумеется, со своим пропуском я смогу провести тебя вовнутрь, но при одной мысли, что ты где-то поблизости, я не сумею сосредоточиться. Ты же не хочешь, чтоб меня уволили? – мягко начал упрашивать Мишель.

— Хорошо! – нехотя согласилась Роми.

—Так, я не вижу твоего лица, но это и не нужно, чтобы почувствовать, как ты тщетно пытаешься скрыть свою обиду, — он осторожно двинулся дальше, увлекая её за собой. – Обещаю, я всё возмещу тем же вечером, потому что поведу тебя в «L’Escurial».

— А на что мы пойдём, Мик? На триллер, психологический детектив или американский вестерн? – без энтузиазма поинтересовалась она, ступая и по пути проводя ладонью по противоположной стене коридора, в надежде поскорее отыскать заветную дверцу в стене.

— А вот и не угадала! – обронил Мишель и после недолгой паузы продолжил, — я приглашаю тебя посмотреть «Женщину в своём окне» режиссёра Пьера Гранье-Дефера, с участием твоей богини Роми Шнайдер, озвучку улучшили, и теперь голоса актёров слышны более отчётливо. В кинотеатре идёт ретроспектива фильмов со Шнайдер в главной роли.

— Правда? – оживилась она. – Я прекрасно помню «Поезд», в котором Гранье-Дефер свёл вместе Трентиньяна и Шнайдер. Несмотря на трагизм происходящего вокруг, герои Жана-Луи и Роми внезапно вспыхнувшим между ними чувством воспели гимн жизни, бесстрашно глядя в глаза смерти с презрением, отдаваясь нежданной любви под звуки взрывающихся снарядов и бомб, горького безудержного плача страдающих пассажиров. «Женщина в своём окне» ещё один фильм из цикла тех, где героини Роми противостоят захватнической жестокой политике нацистского режима. А ты знаешь, что это был её личный протест, Мишель, протест родной матери?

— Нет, я этого не знал, но, думаю, ты сейчас просветишь, — донеслось до неё в темноте. Раздался щелчок и скрип, Мишель достал из кармана фонарик и, включив его, стал возиться с пробками, а она тихо начала:

— Роми до конца жизни так и не смогла простить матери её восхищение нацистами, особенно то, как Магда Шнайдер с гордостью показывала всем детскую фотографию знаменитой дочери, играющей на лужайке с отпрысками Бормана. А на заднем плане фотообъектив поймал самого фюрера, с умилением наблюдающего за резвящимися детьми, человека, который без тени сожаления, с чувством исполненного долга посылал в газовые камеры точно таких же малышей, как те, что вызвали на его лице беззаботную улыбку, запечатлённую камерой. Роми никогда не понимала и не принимала красоту, какой бы она идеальной ни была, если её навязывали силой, а миллионные погубленные жизни оправдывали желанием создать совершенный мир с исключительными избранными единицами. Жестокость нельзя оправдать ничем, даже если в её основе лежит так называемая любовь к совершенству, потому что любовь и жестокость несовместимы, они могут существовать, но раздельно, и то до тех пор, пока первая не искоренит вторую, во что Роми искренне верила и ради чего готова была пожертвовать всем. Это не беспечная аристократка Марго Санторини стояла в окне своего номера в фешенебельном роскошном отеле, когда к ней влез убегающий от преследователей отчаянно преданный своим идеям, фанатичный коммунист Бутрос. То была сама Роми, которая не моргнув глазом, не задумываясь ради любви сменила обрамлённое золотой рамой окно своей жизни на запыленное крошечное оконце ада — единственное место, где можно было затеряться вдвоём, даже рискуя навсегда потерять друг друга и себя самих.

— Во как! – воскликнул Мишель. – Тогда я очень рад, что ты почти никогда не следуешь ходу своих мыслей, которые, честно говоря, меня порой пугают, но не страшат.

— Как тебя прикажешь понимать?! – воинственным тоном спросила она.— И что значит «пугают, но не страшат», разве это не слова-синонимы?

— Касаемо тебя, нет, Ро! – отпарировал он.

— Это почему же? – не отставала Роми.

— Потому что ты всегда идёшь на поводу своих чувств, пунктом назначения которых являюсь я! – сказал довольный Мишель.

— Хитрец! – улыбнулась она.

— Заметь, расчётливый хитрец! – без тени скромности добавил он.

— Я запомню! – весело обещала Роми.

— Надеюсь, и это тоже! – Мишель закрыл дверцу в стене и повернул в комнате выключатель. От яркого света она невольно зажмурилась. Когда Роми открыла глаза, то не могла поверить увиденному: половину противоположный стены занимал камин, над которым висело овальное зеркало; на столе, покрытым белоснежной скатертью, стояла бутылка золотого шампанского и два бокала; а посередине возвышался подсвечник в виде руки, держащей факел. Белая большая толстая свеча в подсвечнике, казалось, того и ждала, чтобы её зажгли. Она готова была гореть бесконечно, как сердце, объятое огнём любви.

— Невероятно! – восхищённо прошептала она.

— Ну, что, Красавица! Добро пожаловать в любимую сказку! – Мишель нежно приобнял её за плечи.

— Мик, как тебе удалось уговорить галантерейщика? Помнится, в тот день он сильно удивился, когда мы выбрали не что-то из его товаров, а этот антикварный подсвечник – наследство от бабушки, и категорически отказался продать его, — изумилась Роми.

— Неужто ты думаешь, что в дипломатическом корпусе меня держат исключительно за неотразимую внешность?! Мне нет равных, если кого-то необходимо уговорить! – похвастался он.

— Знаешь, родной, я уже ничего не думаю, так как просто не в состоянии сейчас размышлять! – сдалась она с улыбкой.

— Вот и отлично! Ты чувствуй, милая, а я буду думать за нас двоих, — рассмеялся Мишель и неожиданно изрёк. – Красота греет душу, Ро, но телу-то нужно тепло, и если прямо сейчас не разжечь камин, то это любовное гнёздышко Перро, по всей вероятности, к утру превратится в ледяное царство Андерсена, и кто знает, удастся ли нам выйти отсюда живыми. Поможешь?

— Да, конечно! А что надо делать? – рассеянно спросила Роми.

— Для начала разожми пальцы и выпусти край моей куртки, Ро, — нарочито серьёзно, едва сдерживая новый приступ смеха, сказал он.

— Ох, извини, я забылась, — опешила она и освободила руку. Мишель тотчас снял куртку и, небрежно бросив её на груду поленьев возле камина, резко притянул её к себе, и заключил в объятия. Роми слегка вздрогнула и в недоумении подняла на него глаза.

— А теперь, Красавица, преврати это изголодавшееся чудище в принца, пока сама не стала его ужином! – сделав наигранно строгий голос, предупредил он.

— Хитрец! – лукаво прищурилась Роми и, привстав на цыпочки, потянулась было к его губам своими, как её взор на мгновение задержался на незашторенном окне.

— Нет-нет! – Мишель взволнованно обхватил её лицо ладонями и медленно принялся целовать лоб, нос, щёки, подбородок. Роми впервые увидела страх в глазах любимого. – Не смотри туда, Ро! За тем окном нет ни ада, ни рая; ни маленького сада с белыми розами, ни Вселенной! Сейчас мы оба в твоей сказке, Красавица, и этому Чудовищу-эгоисту безумно хочется остановить время, чтобы всегда вот так купаться в нежности взгляда напротив…взгляда, который полностью обезоруживает и заставляет признаться, что я панически боюсь потерять тебя…

 

BON ANNIVERSAIRE, ROMY…

Твой смех, отточенный, как шип

рассветной розы,

мне плата за печаль

твоей метаморфозы.

Ты просыпаешься, - забыт

тяжёлый сон

и снова я твоей листвою оплетён.

Меня обнимешь ты, и я

тебя укрою,

мы ствол единый под

единою корою,

единого огня единый бьётся ток,

наш поцелуй – его единственный цветок…

Жан Кокто

.