Гуссейн Гуслия

"Моих, впрочем, много есть сочинений: "Женитьба Фигаро", "Роберт-Дьявол", "Норма". Уж и названий даже не помню. И все случаем: я не хотел писать, но театральная дирекция говорит: "Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь". Думаю себе: "Пожалуй, изволь братец!" И тут же в один вечер, кажется, все написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, "Фрегат Надежды" и "Московский телеграф"... все это я написал." ("Ревизор" Н.В. Гоголь)

 

А вспомнились мне эти строки вот в связи с чем. Как всякий, предельно озабоченный своим мировым признанием у широкой публики, автор современной нам всем мировой литературы... а кто этим и не озабочен - тот наглый врун! И нечего тут нам всем заливать о том, что он этим и вовсе не озабочен, и, конечно же, он этим тоже (и ещё как) глубоко озабочен, но просто врёт нам безо всякой совести прямо в глаза, и ничуть не краснеет при этом... Это же наглость просто какая-то несусветная - не озабочен он этим, видите ли... О-за-бо-чен! И ещё как!

Но, впрочем, отвлеклись мы, а потому, и продолжим. Так вот... вот так вот... Вот сбились с мысли, а теперь и не знаем как нам это начать заново?..

Итак... А тот Хлестаков тоже - нахал из нахалов, и как всякий нахал, нахально преувеличивает степень своей литературной значимости для своих же современников, которые должны бы стыдиться (а не гордиться, как ему это там кажется), что жили в одно время, да с таким вот нахалом. Вот просто как подумал о том, а как красиво умел врать тот самый Хлестаков (вот я так, даже, и не умею), так сразу и вышел сам из самого себя. Однако же, как и у всякого творческого человека, и у меня тоже есть нервная система, которая столь ранимо реагирует на степень моего литературного (не)признания у моих же современников...

Но, впрочем, мы опять начали говорить, и совсем (даже) и не о том, а лучше поговорим мы на тему того, а кому именно припишут все наши литературные труды, если они (вдруг!) дойдут до наших отдалённых от нас потомков четвёртого тысячелетия от начала нашей эры. Вот как-то так вот хочется, а мне вот этого так (даже) хочется и очень, чтобы именно мои труды (а до чужих трудов мне и дела нету, пусть они даже и пропадут, как-будто их и не было вовсе)... не приписали кому-нибудь из тех авторов, у которых тоже, как и у меня, уже есть узнаваемое в литературе имя. И если вот так вот подумать о том (но лучше об этом и не думать), что если какой-нибудь литературовед четвёртого тысячелетия припишет все мои стихи Шекспиру, или там Байрону, а то, даже, и Пушкину, то мне это всё было бы чрезвычайно обидно, пусть я и не доживу до того самого четвёртого тысячелетия от начала нашей эры, но мои стихи до того времени всё же хоть как-нибудь, но (может быть) и дойдут, всё так же вызывая неподдельный интерес у читающей их публики, благодаря:

1) и моему новаторству в мировой нам всем современной литературе;

2) и глубиною мною прописанных в них образов моих же литературных героев;

3) и исключительной оригинальностью раскрытия сюжетного повествования;

4) и вдумчивым осмыслением поднятых в них проблем;

5) и несравнимой ни с чем иным томительной лиричностью.

Так вот, исходя из всего выше мною понаписанного, хочется как на духу сказать всем тем, кто будет впоследствии сомневаться в именно моём авторстве (приписывая его или тому же Шекспиру, или этому же Пушкину), что абсолютно все свои стихи я написал именно сам, ориентируясь при этом лишь:

1) и на своё видение прекрасного;

2) и на свой изысканный вкус;

3) и на свой житейский опыт;

4) и на свои литературные пристрастия;

5) и на свою несравнимую мудрость, так свойственную лишь здравомыслящим индивидуумам, к коим я себя сам уверенно и причисляю.

Так вот, уважаемые литературоведы четвёртого тысячелетия от начала нашей эры - поимейте хоть каплю совести, когда будете говорить о несомненной важности моего литературного наследия для весьма отдалённых от меня временем потомков. При всей своей врождённой скромности, я всё же заранее соглашусь с вами, что почти всё оно - это чистейшей образец изысканности словесной передачи мыслей, посредством их написания, и, особенно, образцом такой литературной словесности сможет являться моя ещё мною незаконченная поэма "Любовь и жизнь", название которой является непрямой отсылкой к такому фильму, как "Любовь и смерть", но только в своей поэме я, всё же, с куда большим оптимизмом смотрю на нашу повседневную жизнь.

Да, я написал (не дописав) эту поэму в подражание всё тому же "Евгению Онегину" именно того самого Пушкина, которого я почитаю как очень-преочень хорошего писателя, и которому я всячески стараюсь подражать (и уже немало лет, а почти с тех самых пор, как я пришёл в большую нам всем литературу). Но внимательнейшим образом вглядитесь и сами - Пушкин если что там и сочинял, то сочинял он всё то куда более короткую строкою, а моя строка куда как длиннее, чем у него, и это несомненно свидетельствует о том, что наши стихи хоть в чём-то, но кардинально отличаются.

Так что, тут уже налицо можно будет заметить, что все мои литературные произведения (и, в частности, ту самую "Любовь и жизнь") сочинял, отнюдь, не тот Пушкин. Так дайте же и моему имени также войти в анналы мировой нам всем литературы. Не губите его, пусть (даже) моя литературная жизнедеятельность и вызовет у вас (коли она дойдёт до вас через десятки веков) настолько бурный восторг, что вы посвятите ей (и не одну) диссертации по литературоведению столь далёкого от вас 21 века, и всё в поисках того, а кому же именно принадлежать все эти прекрасные стихи?.. Исключительно, все мои - только мне.