Dr.Aeditumus

Авторский сборник включает роман "Я - не я", повести "Талий" и "Пыльная зима". Какие ассоциации вызывает само название книги? Таллий – металл, дающий высокотоксичные соединения. Тальк – мелкодисперсный порошок, пыль. Пыльная зима – холодно, пасмурно, бесснежно, зябко, серо, неуютно, скучно. Вот то же самое можно сказать и о повестях: серо, пыльно, неуютно, скучно. На роман меня уже не потянуло, наглотался пылищи досыта.

 

Сокращение «Талий» – это источающий пыль и подозрительно неживой хвост от «Виталий», имени вполне и очевидно жизнеутверждающего. И сам означенный этим ядовитым прозвищем персонаж похож на сито (точнее, на рассев, аппарат для разделения сыпучих материалов на фракции, состоящий из набора калиброванных сит), через которое он сеет и сеет свои мелкие и неудержимо мельчающие мысли. А мозг читателя страница за страницей покрывается, как лунная поверхность, толстым слоем перемолотой в мертвяще мелкую субстанцию словесной шелухи. Это даже не поток сознания, это какой-то стохастический процесс формирования мысленной пробабилитности, множественной вероятностной событийной паутины, сотканной из предположений и домыслов о причинах и следствиях нечаянно попавшего в разум Талия единичного факта. Этот парень мастер изобретать сущности сверх необходимости, наплевав на принцип сэра Уильяма Оккама.

 

К примеру, услышал он по радио фразу, сказанную актрисой голосом, похожим на голос его жены Талии (ещё один огрызок, теперь уже от Наталии): «Давай, разведёмся?» – и этой псевдофактической песчинки ему хватило на часовую «жемчужину» квазипсихологических медитаций на заданную тему, – память и воображение ему в помощь. Он исследовал все возможные варианты причин, почему жена сделала ему такое предложение на седьмом году их совместной жизни (одуревший читатель лишь к середине повести узнает, что, возможно, на самом деле, жена молчала, и это его, Виталия, невнимание, подсознание и воображение сыграли с ним странную шутку, вступив в диалог с призраком из радиоэфира). Покончив с причинами, он продолжит свои метафизические созерцания, выстраивая виртуальные модели будущей реальности, каковая может случиться с их жизнью, прими он это ужасное, деструктивное предложение как императив, или, хотя бы в шутку, ответь на него положительно. Воображение у Талия (сиречь, у Автора), к несчастью для читателя, неистощимо, и посему количество вероятностных вариантов будущего (как и гипотез о причинах семейного краха), а также психологического аккомпанемента с этими вероятностями связанного, не поддаётся исчислению.

 

Экзистенциально-психологические фантазии Виталия ветвятся, как река Волга в своей Дельте, и выносят на своих мутных волнах мозг безвинных свидетелей его пустомыслия в мёртвое море энтропийной пыли угасших эмоций и иссушенных слов. При этом сам Талий считает себя «человеком глубокой мысли». После пытки его бесконечными бредовыми хрониками вытряхивания пыльных мешков из-под картошки (а как ещё назвать его перхотистый психоанализ?) любая здравая мысль, им вдруг высказанная, воспринимается как вселенская мудрость, а ретроэкскурс его памяти в события добрачной жизни читается как приключенческий роман. Впрочем, симпатии, сочувствия или, хотя бы, лояльности к пыльному персонажу такие флэшбеки не добавляют.

 

Виталий – ментальный пульверизатор, аппарат для распыления мыслительной энергии. Парень, будучи профессиональным историком, похоже, и понятия не имеет о культуре мышления. Для него это процесс спонтанный и неуправляемый, как ядерная реакция в котле без отражателя нейтронов и регулирующих стержней. Подобно песнопениям вещего бояна, и наш Талий «расткашется мыслiю по древу» как программная реализация комбинированного алгоритма перебора вариантов в задачах на собственные значения (только Бога ради, не спрашивайте у меня, что это означает, но примерно так: перебирает по очереди все веточки вышеупомянутого Древа). Бесконечная аналитическая дихотомия виртуальной реальности, дробление цельности на фрагменты с размером, стремящимся к нулю - одним словом, пыль.

 

Подробный рассказ о случившемся у Талия в детстве психическом срыве, и таком же, но по-взрослому более катастрофичном, у его отца, позволяют понять, что наш герой страдает психоневрозом, а возможно, и полноценным психозом (не будем пока делать пугающих предположений об одержимости, чтобы не травмировать чувствительность нашего пробабилитного, случайно-вероятного читателя). Но есть и положительный момент: в том, что Талия предложила Талию развестись (пусть, ему это вроде как померещилось) он, в конце концов, усмотрел собственную вину – хоть и не в том, в чём следовало бы, но усмотрел, а это главное. (Например, вспоминая разные эпизоды их краткой брачной эпопеи, он описывает внезапное возникновение в их семейном гнезде одного хлыща, бывшего Натальиного жениха и сожителя. Этот йогурт вдруг опомнился и в критические 33 года бесповоротно осознал невозможность своего дальнейшего существования без утраченной 7 лет назад своей почти что половины. И вот он бесцеремонно является пред ясны очи счастливой семейной пары и делает замужней даме настойчивое предложение, вызывающе игнорируя присутствие законного правообладателя. А наш Талий, не робкого, в общем-то, десятка поц, вместо того, чтобы вывести наглого овнюка на лестничную площадку и зарядить ему коленом в пах, пытается с этим интервентом дискутировать, да ещё и с неуклюжей заявкой на остроумие. И что самое главное, в своём позднейшем и скрупулёзнейшем психоанализе у него и тени сомнений не появилось в том, достойно ли для благородного половозрелого мужчины и любящего супруга принимать такой вот образ поведения, когда право на решение и ответственность за последствия он делегирует слабой половине.

 

Однако самая странная неожиданность ожидает читателя в эпилоге, когда Слаповский вдруг присваивает всей этой куче ментальной трухи и продукту мысленного несварения звучное имя истории жизни Талия. История жизни? Правда? А я-то был уверен, что мы стали свидетелями двухчасовой праздномысленной диареи персонажа с психопатологическим синдромом. Нам рассказали много историй, типа, жизни, но все они были плодом распущенности воображения невротичного историка, 15 лет с маниакальным усердием тайно занимавшегося абсолютно бессмысленной работой.