Елена Лесная
Моё "Хорошее" - 2.
17 мар 2018
БЫТЬ МОЖЕТ, РАДИ ПЕСЕН И СТИХОВ...
Кривонос Сергей
Быть может, ради песен и стихов
В саду листва скользит по безголосию.
Плыву не по реке — плыву по осени,
По осени большой, без берегов.
По кронам лип, что выстроились в ряд,
По неподдельно светлой листопадности,
Где, всех прохожих наполняя радостью,
В багряность октября вросла заря.
По полю, где уснули ковыли,
Припав к холмам покатым обессилено,
По золотому, что — на фоне синего,
И по туманным выдохам земли.
В дворах — костры. Беснуется огонь.
В лугах, как островки, стога разбросаны.
А я межсосенно плыву по осени,
По осени большой, без берегов.
ЧЕЛОВЕК
Юхманкова Мария
Не хватает голоса даже выть,
не хватает силы на них кричать.
Под парами ядерной дрянь-травы
разбираться роботом на
запча
сти
мул
к жизни: выцедить и пустить
по обрывкам ветхой катушки вен.
Каждой смерти нужен особый стиль.
У меня - беззубое - человек,
как причинно-следственный элемент
старой бл***кой формулы "пей-до-дна"...
Обесточен. Заперт в своей тюрьме.
Прорезайся ржавчиной в мой финал
по засовам, где ещё крик не стих,
где бежит огонь по обрезкам вен.
В каждой смерти свой уникальный стиль.
У меня - беззлобное -
"человек".
У ТЕБЯ И ПРЕДКИ-ТО – ОХОТНИК ДА СКОТОВОД...
РенАрт
У тебя и предки-то – охотник да скотовод,
Хоть в седьмом колене, хоть в двенадцатом, хоть в ином.
А нахлынут сумерки, закроешь глаза – и вот:
Под ногами палуба, идущая ходуном.
Не теряя времени, выкручивай свой штурвал:
У тебя на траверзе чудовищная волна.
За минуту радости, которую ты урвал,
Как бы не пришлось тебе расплачиваться сполна.
А потом привидятся опавшие паруса,
Корабли, застывшие, как бабочки в янтаре,
Или дождь, полмесяца стекающий по усам,
Или шкипер, глохнущий от грохота батарей.
На роду написано – расти золотой ячмень
Или в крайнем случае за зверем ходи лесным.
Так какого дьявола, едва завершится день,
Рыбаки с акулами твои населяют сны?
Поднимаешь веки ты, вернувшись издалека,
И чеканишь медленно, уверенный в правоте:
– Дело в том, что с острова и даже с материка
Невозможно вырваться иначе как по воде…
ТОЛЬКО ОДИН
polly silence
Затравленный взгляд выдаёт своего хозяина,
Как страшно, что я пожинаю не то, что сею,
Мне часто встречались мужчины - потомки Каина,
И только однажды - похожий на Моисея.
Они говорят, я волшебная, значит - пропащая,
И маюсь, как будто живу в бесконечном мае,
Я часто встречала мужчин, пустотой звенящих,
И только однажды - наполненного до края,
Одни приходили тихо и неприкаянно,
Другие врывались вихрем, степным ветром,
Одних отпустила, других не со зла поранила,
А он не приходит. Не чувствует километров.
Конечно же, будут другие - ведь я фартовая,
К ногам моим падают яблоки райского сада,
Мне часто встречались мужчины, на всё готовые,
И только один - не решившийся быть рядом.
БОЛЬШЕ НЕ БОЙСЯ
Defin
Если сегодня плачешь, то плачь сильнее,
Можешь кричать и злость отпускать с цепи,
Хочешь — уткнись в рубашку, сожми мне шею.
Лучше взрывать, чем бурю терпеть в груди.
Люди всегда бросают любить и плакать,
Смех исчезает быстро, проходит грусть.
Каждый отрезок дня провожает драка:
Сам для себя противник, смельчак и трус.
Умным для всех не станешь, уж лучше дурой
Счастья улыбку чаще тяни к ушам.
Разум вскипел — не смей быть спокойно-хмурой,
Чувства бросать и падать не смей. Вставай!
Плачешь — и плачь. Реви и зови на помощь!
В сердце слова держать — ублажать других.
Мир — это чаща выросших в ней чудовищ.
Больше не бойся, ты тоже одна из них.
Вторник пройдёт, проплачется, прокричится,
В среду опять улыбке откроешь дверь.
В каждой из тёмной, напрочь сырой темницы
Вера живёт и дышит других сильней.
Просто поверь, что ты не одна смеёшься,
Просто поверь, что плачем с тобой вдвоём.
Летом, зимой, весной и в дрянную осень
Больше не бойся. Я за твоим плечом.
ОСКОЛ-КАЕВОЕ
Ира Сон
Склад осколков моих зеркал освещён отражённым светом.
Забредает сюда порой одинокий незваный гость.
Разгребая чужой завал, тщетно ищет свои ответы,
И уходит опять ни с чем. Разгорается в сердце злость.
Сердце ноет: "Уймись, дурак!" Только он разучился слушать.
Что ж ты хочешь, мой гость, узнать по расколотым зеркалам?
В них когда-то, давным-давно, отражались миры и души,
А теперь ни к чему совсем ворошить бесполезный хлам.
От чужих беспардонных рук я устала его беречь, но
Запереть и упрятать ключ - это вырезать часть себя.
...из осколков моих зеркал ты не выложишь слово "в е ч н о с т ь".
Как ни складывай этот пазл - получается "н е с у д ь б а".
НЕЖНОСТЬ
Мира
Бархат маленьких рук, чернь волос под береткою синей
и чуть детский овал покрасневших от холода щёк...
Я не видел её с той поры как простился с Россией,
потеряв навсегда
быстротечному времени счёт.
Без желанья узнать как зовут эту девушку, где же
её стылый подъезд, усыпляемый танцем теней,
я вдыхал аромат, исходящий от юности свежей,
что давно отцвела
в малокрасочной жизни моей.
Снег тогда был густым, словно воск, обжигающий свечи,
он кружил перед тем как упасть на дорожную гладь.
Каждый день той зимы
мы кивали друг другу при встрече.
И от взгляда её я не мог равномерно дышать.
Ох уж эти глаза - зелень трав на берёзовой роще,
а ресницы длинны, как колосья пшеничных полей.
Я таких не встречал и не встречу, наверное, больше.
Нежность в сердце моём –
порождение мыслей о ней.
Я всегда верил в то, что волнует мелодией душу
и румянцем горит, кровь по венам быстрее гоня.
Если правила есть, я отважно согласен их рушить,
лишь бы вновь уловить
её взгляд, узнающий меня.
СВИДЕТЕЛЬ
scorpio
— Простите, вызывали?
— Вызывал. Теперь вы наш единственный свидетель — там был другой еще, но в памяти провал.
А третий отдал душу в лазарете...
— Простите, вы сказали «Назарет»? Иль мне послышалось...
— Вы утром мыли уши? В больнице помер... Нынче на заре…
Нашли лежащим мертвым — прямо в душе…
— Какая жалость… Был женат? Семья?
Наверно, молодой, и были дети…
— Вопросы задаю здесь только я!.. Пока что я хозяин в кабинете!..
— Итак, фамилия…
— Наверно, Иванов…
— Наверное?! А если вспомнить точно?
— Мы с ним знакомы шапочно… Заочно…
— Я про твою фамилию спросил!
— Тогда, Петров.
— Как вас зовут, Петров?
— Наверно, Никодим… Да, Никодим Петрович Разгуляев…
— Ты издеваешься, иль дурака валяешь?!
— Я, извиняюсь, не совсем здоров…
— Скажите, где вы были в ночь на третье?
— В каком часу?
— Примерно, во втором…
— Так я же говорю вам — в Назарете...
— Ты выпил? Или тронулся умом?!
— Ни капли в рот! Ей Богу!
— Очень странно… Несешь сплошную чушь и жуткий бред…
— Там был один... назвался Иоанном, — он тоже направлялся в Назарет…
— Довольно, хватит, ты меня достал! Ты будешь говорить, иль отпираться?...
— Условились собраться у креста…
— В каком часу?!
— По-моему, в двенадцать…
— Не понял я, что значит «у креста»?!
— Ну, там, где римляне его вчера распяли….
— Ты очумел?! Довольно зенки пялить! Изволь мне отвечать лишь «нет» и «да»!
Горбатого решил мне тут лепить — и думаешь, что я тебе поверю…
Где были накануне? — не шутить!
— Да так, по-дружески справляли мы вечерю…
— Опять мне заливаешь… Говори, кто был на вечеринке?
— Лишь ессеи: готовились послать депешу в Рим… Но только вкруг стола мы все расселись — нагрянул караул… Всех под арест — запрет ведь на собрания был в силе. Вначале всех, конечно, допросили, — но лишь ему, как видно, выпал крест…
Его судили — был там прокурор: фамилия Пилат, а имя Понтий… Он раньше был префектом в Геллеспонте… Пришили шпионаж… или террор… Не помню точно… Приговор суров — «вышак»: то ли распять, то ли повесить…
— Довольно, хватит… Слушай, Иванов, — тебе не надоело куролесить?!...
— Я Разгуляев…
— Знаю, Никодим… Не так заговоришь у нас под мушкой! Дежурный, в камеру!.. Кончай светить макушкой! Эй, что там у тебя?
— Наверно, нимб…
В ЭПОХУ ВЕЛИКИХ
Innaya
В эпоху великих позволь оставаться обычной,
Спокойно дышать и готовить простую еду,
Ни с кем не ругаться в набитой маршрутке столичной,
И в кухне за чаем привычно нести ерунду.
Смотреть сериалы и верить в счастливые сказки,
Хранить упаковки подарков и письма друзей,
От каждой зимы ожидать то мороза, то ласки,
И знать, что для новой весны запоет соловей.
Ходить по ступенькам без вызова старого лифта,
Выстраивать башни из мелочи там, на столе,
Читать не газеты, а книги стандартного шрифта,
И греться теплом от камина в уютном шале.
В эпоху великих позволь оставаться обычной,
С понятным набором душевных чернил и белил.
Быть жизнью твоею... особенной, тайною, личной,
И нежно любить, как великих... никто не любил.
РАССТРЕЛ
Горбачев Сергей
Они смотрели – снисходя –
И это было неприятно.
Кроваво-розовые пятна
Смывало струями дождя.
Они стояли – как в строю,
Как на каком-нибудь параде,
И что-то было в этом взгляде,
Что вызывало неуют:
Не холод камня и не сталь
В лучах багрового заката –
А то, что видели солдаты
В глазах распятого Христа.
Им зачитали приговор,
Давясь казенными словами,
И ветер стих над головами,
Когда их вывели во двор.
Отмашка. Залп – почти не целясь –
Спешили, прятали глаза.
Жизнь уходила, обесценясь –
Ей не впервые ускользать.
А дождь как будто перестал.
И дрожь. И вместо эпилога
Чуть слышно кто-то прошептал:
«А вдруг и мы убили… Бога?...».
Отзывы
Виталий Мамай17.03.2018
Полли хороша, да, всегда была.
Елена Лесная17.03.2018
Да. Много хороших неактивных авторов.
Почитайте стихи автора
Наиболее популярные стихи на поэмбуке
