Нейромодуль

Я сидел на неудобном жёстком сидении в абсолютно пустом, явно движущемся салоне. Специфический скрежет и стук металлических колёс о рельсы выдавал железнодорожное происхождение. Судя по резким дёргающемся движениям, это был трамвай. На очень древней, может быть даже заброшенной ветке. Поскольку такого качества пути не существовало уже... очень-очень давно.

 

***

 

Трамвай стар, трамвай призрачен.

В реальности его уже давно нет.

Как и меня.

Составные части канувшего,

затянутого в вязкий густой, молочно-серый туман.

Мы — часть несуществующего.

 

По старому деревянному корпусу пробегают судороги.

Его передергивает, трясёт, кидает из стороны в сторону,

бьёт крупной дрожью.

Колеса глухо стучат металлом на стыках,

то подбрасывая немного вверх,

то резко и внезапно просаживаясь

до щёлканья зубов.

Стёртые ржавые рельсы местами разъезжаются в стороны,

вынуждая вагоны идти юзом.

Местами начинают сходиться,

с режущим железным скрипом металла о металл,

совсем замедляя и так еле двигающийся трамвай.

 

Очень старая машина, будто живая, стонет, охает,

шумно вздыхает, скрипит изношенными временем суставами.

Деревянные панели корпуса ходят ходуном,

будто иссохшие мышцы когда-то могучего атлета.

Истертые фанерные сидения на металлических, когда-то выкрашенных

зелёной краской трубках, покрыты рваными лохмотьями черного дерматина,

постоянно бьют по самому нежному месту

невольного пассажира,

вынуждая его не задерживаться больше положенного,

больше вынужденного.

Он продолжает сидеть только потому,

что стоять в пустом движущемся вагоне невозможно,

если тот не переполнен,

если не набит плотно колыхающейся студенистой спешащей на работу массой.

Как было когда-то.

Очень-очень давно.

 

Порой, в каком-нибудь из кульбитов, он издает хрипловатый звук, отдаленно похожий на звяканье и когда-то называющийся звонком. Трамвайным. При этом, его каждый раз передергивает из стороны в сторону, будто старика, вынужденно выпившего мерзкую микстуру.

 

Тонкие фанерные стенки не пропускают через себя звуки извне, заглушая их собственными скрипами, шуршанием, позвякиванием стекол, болтающихся в раздолбанных временем рамах.

 

Но он не рассыпается, а продолжает свое упорное движение по временной петле, не в силах из неё выбраться.

Ведь тогда он исчезнет.

Как когда-то исчезло его время.

 

И он продолжает тянуть за собой меня, невольного одинокого спутника.

 

***

 

За окном серое молоко — густой белый непроглядный туман.

 

В нём угадываются голые ветки деревьев, перекошенные деревянные заборы с облупившимся остатками когда-то цветной краски.

 

Черно-белый мир качается в такт бьющемуся рваному ритму вынужденного движения.

 

Вагон сильно раскачивается из стороны в сторону, вырывая из тумана внезапно приближающиеся ветки, близко подступившие остатки заборов на боковом пригорке, а то и тёмные провалы заброшенных развалин, когда-то бывшими обжитыми хатами.

 

Рельсы извиваются будто спешащие куда-то змеи. Делают резкие повороты, почти под прямым углом, следуя запутанной геометрии безжизненных улиц.

 

В конце очередной улицы трамвай выныривает из плотного тумана, раздвигая обзор не несколько метров в стороны. Теперь вокруг пустырь. Почти свалка. Заброшенные земли. Или просто так и не обжитые. Чистая степь без единого огонька.

 

Плоский туманный мир заглядывает внутрь, пялится своими туманными глазами на единственного пассажира, гипнотически укачиваемого тряской рваного движения.

 

Плоский мир...

 

***

 

Мир начал выгибаться в бесконечность ранним пятничным утром. И к воскресному вечеру неожиданно стал абсолютно плоским и конечным.

 

Евразия прогнула свою натруженную спину и по кошачьи вытянулась, стряхнув с одной стороны куда-то в пространство Атлантический океан, вместе с Британскими островами, а с другой — Тихий, вместе с Японией и Сахалином. С севера и юга осиротевший материк упирался в пространство, наполненное звёздами.

 

Колонны антимасочников, свидетелей всемирного заговора и вакцинатов плотными рядами с включёнными телефонами в вытянутых руках, нестройно скандируя что-то про свободу и жидомасонов, безвозвратно канули за Край Земли по всему её краю.

 

Великая и просвещённая наука Старого Света, лихорадочно пытаясь вернуть Благодетельные Штаты, лихорадочно запускала коллайдеры, активизировала провайдеров, мобилизовала резервные диванные войска и хакерские незалежные дивизии, подымала с колен дронами всю свою накопленную кибермощь, стараясь как можно скорее опустить Железный занавес, придавив таким образом покусившуюся на жизненный уклад Свободного мира «руку Москвы».

 

В итоге, после мощного удара «по рукам», между идеологическими мирами возник сэндвичный Разлом Судного дня. Обращённый к узурпаторскому миру своей Светлой стороной, давая таким образом последний шанс для спасения жаждущим свободы и толерантности, и Темной стороной — к Свободному миру, как бы приглашая таким образом удалиться к себе всех несогласных и неподвластных.

 

Адепты «Овального дня» обещая вернуться со «Свободой и Танками» для всех, ушли в искрящийся Разлом, который алчно урча и брызгаясь ослепительным светом отрыгнул возвратно небольшую часть половых традиционников и духовно закрылся под заунывную мантру ВсеЕвропейского муэдзина, войдя в режим standbay.

 

Нерезиновцы со второстоличностями устроили плотную осаду «Силиконового нано» и с криками — «За нами Столица!» опустили Железный занавес Девятого кольца, охватившего обе столицы и отрезав от обречённого мира централизованную власть с продовольственными складами. Предварительно втянув в себя длинные и сплоченные шеренги не только стройных рядов, но и ряд довольно упитанных всевозможных членов с мандатами и мандатками.

 

Мир пришёл к равновесию. Земля затухающе качалась, плескаясь в пустоту океанами.

 

Место Солнца прочно заняла Луна, освещая своим монохромным светом разделённый материк на разделённой Земле.

 

Мир менялся, менялись правила...

 

***

 

Я ударился головой о дребезжащее стекло и вывалился из гипнотического бреда дрёмы.

 

За окном всё ещё были заброшенные земли пустыря. Правда, с увеличившейся видимостью почти до полукилометра.

 

По левому борту из этой, увеличившейся видимости стали выплывать такие же безжизненные на вид, как и раньше, дома, расположившиеся вдоль довольно глубокой грунтовой колеи, имитирующей улицу, уходящую с ними в туманные дали.

 

Я знал, что там, в тумане, через восемь домов улица поворачивает вглубь посёлка. Проходит мимо пятиэтажного общежития ПТУ №19 по левой стороне, мимо учебно-административного корпуса по правой, перерастает в зелёную аллею и растворяется в большом рабочем посёлке.

 

Знал, потому, что в какой-то из реальностей там учился. Даже знал о страшном конце учебного корпуса. Который через полвека исчезнет в огне вместе с несколькими сотнями молодых ребят...

 

Но сейчас ничего этого ещё не произошло. Покачиваясь, позвякивая и перестукивая скрежещущим металлом трамвай опять вошёл в густой туман, наполняющий посёлок.

 

***

 

До выезда было ещё куча времени. Тупо торчать в одной толпе с детворой в ожидании прибытия автобусов было не интересно. Да и какой может быть интерес у взрослых, восемнадцатилетних людей к пятнадцатилетней детворе?

 

Новоиспечённые пэтэушники, решившие получить рабочую специальность после восьмого класса средней школы, возбуждённо обсуждали свои детские интересы, знакомились друг с другом. Паре же великовозрастных лбов, давно окончивших десять классов и решивших скрасить несколько месяцев, оставшихся до армии учёбой, а не работой, с мелюзгой было не интересно.

 

Поэтому они решили пока попить пивка. Благо, разливное из бочек пиво продавалось на каждом шагу. Такая жёлтая бочка стояла и недалеко от административного здания.

 

Пытающиеся «упасть на хвост» парни были сразу «сброшены». Негоже спаивать малолетних.

 

И вот, они уже с удовольствием выпили по первому бокалу лёгкого теплого пива. На жаре оно казалось довольно прохладным. И, естественно, вкусным. Самое вкусное ганзовское пиво.

 

Очередь за пивом была небольшая, но постоянная. Поскольку ограничиваться одним-двумя бокалами было не принято. Лето же. Крепость у пива была минимальная. Поэтому мужики частенько приносили с собой «мерзавчик» или «чекушку» водки, чтобы понемногу укреплять напиток. Ведь всем причастным надо было заработать своё. Поговаривали, что туда добавляли воды при разливе по бочкам, потом добавляли водители, буксирующие бочку до места продажи. Да и продавщице как не заработать? Тоже немного водички. И ещё немного на недоливе. Большая шапка пены отстаивалась долго, а народ у нас страждущий. Как тут ждать, когда желанный напиток вот он, почти у тебя в руках. Поэтому на недолив особо внимания не обращали. Наоборот, радовались густой пене, как признаку качества. Самые умные и опытные одновременно с бокалами просили наливать ещё и в трёхлитровые банки. Где можно было немного дать отстояться пене. Да и недолив на такой объём был значительно меньшим. Шутка ли — шесть бокалов. Да с них недолив целый бокал! Поэтому продавщица пива всегда была пышногрудой, с лежащими на этой пышной груди крупными золотыми цепочками и минимум четыре-пять пальцев в золотых кольцах. Массивные золотые серёжки — это, само собой.

 

Пиво было свежим и вкусным, поэтому пара как раз и обсуждала насущный вопрос — где взять трёхлитровую банку, чтобы не простоять всё время в очереди, да и время выходило.

 

Тут, на свою голову, один из непринятых во взрослую компанию малолеток решил поднять авторитет среди новых товарищей. И сделать это он решил за счёт наших любителей пива.

 

— Да куда им трёхлитровую? Ещё по бокалу и все подворотни зассут, — радостно сообщил он стоявшим рядом и сглатывающим слюну товарищам.

 

Толпа оживленно загоготала. Зависть требовала выхода.

 

Однако один из пьющих пиво лениво бросил:

 

— Может поспорим? Только хотя бы на пару банок. На каждого.

 

— По двенадцать бокалов каждому!? На что спорим? — парень ухватился за явную возможность выиграть спор и поднять свой авторитет в новой компании. Ведь до отъезда максимум полчаса.

 

— Оплачивай пиво. Проиграем — с нас по пятёрке.

 

Итак, цена вопроса определилась — 35 копеек за полулитровую кружку, 2 рубля 10 копеек — трёхлитровая банка. Две — 4 рубля 20 копеек. На двоих почти восемь с половиной рублей. Против десяти рублей с двоих. Условия выгодные. Ударили по рукам.

 

Тут же нашлась банка. Но только одна.

 

Молодёжь была местная, а парни с далёкой окраины, вплотную примыкавшей к городу-миллионнику и нескольким зонам строгого режима. Из места со своими традициями и привычками. И одной из них была любовь к пиву. Среди молодежи района было принято «размяться» пивком, кружек по десять-четырнадцать на человека, а потом идти «гулять» — «дозаправляться» винишком, которое легко можно было купить у жены местного участкового за копейки.

 

Поэтому они еле скрывали свою радость отведать на халяву пива.

 

В общем, финал был предсказуемым. Однако ребятне повезло. Сначала тем, что банка нашлась одна. Потом тем, что до отъезда автобуса набрать её удалость только дважды. Причём первую банку парочка выпила, даже не разливая по бокалам. Они просто отпили каждый по пол банки в два глотка.

 

Поэтому погрустневшие лица спорщиков быстро повеселели, когда объявили посадку в автобусы и спор был признан выигранным по цейтноту. Спорщик отделался всего лишь половинным проигрышем.

 

***

 

Картинки когда-то былого, пэтэушной краткосрочной молодости, мелькали перед глазами в забортном тумане.

 

На губах чувствовался привкус того пива. Которое, конечно же, сейчас уже не то. С трёх литров можно получить только белую горячку и никакого удовольствия.

 

Привкус времени, это привкус пива. Не молока. Молоко я тогда не любил. Я его не любил всю свою жизнь. Только тару. Из-под молока. Тёплую, упругую, мягко пружинистую. С тёмным удобным соском.

 

За окном перед глазами мелькнул силуэт девочки, которая тоже училась в этом ПТУ, только в другой группе. Одна из трёх сестёр районного авторитета — малорослого психопата по кличке Бог. Их так и называли — «богини». Три разновозрастных сестры, лицом будто близняшки. Старшая, средняя и младшая. Все три красавицы. К которым подойти было страшно. С таким-то братом. Ибо могло быть чревато. По серьёзному чревато, по-взрослому.

 

***

 

В следующий раз мы вынырнули из тумана на краю склона. По правой стороне туман опять отступил довольно далеко, открыв вид на промзону металлургического завода, жизни в котором также заметно не было. Трубы не дымили, не сновал транспорт, в тумане не было видно ни одной фигуры. Лишь отвал немного поодаль слегка огненно светился, будто там недавно разгрузили состав раскалённого шлака.

 

Промзону туман покрывал рванным одеялом. Через прорехи что-то просвечивало лучше, что-то хуже. Одеяло это жило само по себе. Прорехи двигались, создавая впечатление, что вся промзона мёрзла и старалась укутаться, натянуть на себя дырявое одеяло тумана.

 

В конце концов ей это удалось и в окнах остался только туман.

 

***

 

Трамвай ходит по кругу. Но не ходит кругами. Его движение — это процесс «туда-обратно». Причём, когда-то, в самом начале, которое обязательно было, потому, что не могло не быть, было и само это начало — «Туда». К которому впервые сразу же прицепили «Обратно».

 

Он движется как челнок. Только результатом этого движения является сотканная ткань времени — пространственно-ограниченное временное полотно.

 

Оно наращивается с каждым некруглым кругом, с каждым челночным движением. Люди входят и выходят. Появляются, растут, взрослеют, стареют и уходят вне его цикла. Просто изредка сопересекаясь.

 

Но порой происходит какая-то сцепка и кто-то начинает задерживаться, постепенно прикипая и становясь частью вытканного временного полотна.

 

Я не знаю, когда меня воткало в эту ткань. Но чувствую необратимость.

 

Зато знаю, где жизнь замирает навечно, как только этот ткач выходит в мир.

 

Мы стояли в почти полной темноте. В обе стороны рельсы кое-где подсвечивались одинокими тусклыми фонарями на невысоких столбах. Свет в салоне тусклый, моргающий. Будто трамвай разминает пальцы на телеграфном ключе, готовясь выдать какое-то сообщение.

 

По левую сторону в темноту уходил покрытый невысокой, но густой, зеленью пустырь. На фоне звездного неба возвышались конусы пары терриконов.

 

В правую сторону — ответвление. Оно небольшим полукругом отрывалось от основного пути, уходило почти под прямым углом, потом виляло в высокой траве, отклонялось всё правее и правее, и почти у самого склона с густой растительной массой скрывалось за заросшими этой зеленью воротами невысокого ангара. Металлические стенки его выглядели запущенными, заброшенными и очень старыми. Ворота — будто не открывались тысячу лет. С тех пор, как из них впервые выехал трамвай.

 

Это было начало.

Это было ДЕПО.

 

Депо, которое уже никогда не примет в себя выпущенный на волю челнок времени.

 

***

 

Сколько я уже еду?

Куда?

Где моя остановка?

 

Кто я?

 

Вопросы прыгали в голове словно от уже привычной тряски.

За окном всё также была ночь.

Ночь без признаков жизни.

Ночь, наполненная следами когда-то существовавшей жизни. Застывшей во времени.

 

Но непроглядной ночь не была. Яркая луна представляла мир в своей черно-серой версии. С желтоватым отсветом.

 

Свет в салоне стал тусклым до такой степени, что сравнялся с забортной освещённостью.

 

Мы проезжали кладбище.

 

Причём, проезжали не рядом, не улицей, идущей вдоль, не возле кладбищенского забора. Мы двигались среди могил. Точнее, могильных камней. Они были старые, древние, более новые. Ровные, перекошенные, почти поваленные. Слабый свет из трамвайных окон падал немного сверху вниз на могильные камни. Чем создавал дополнительный объём выбитым на камнях надписям.

 

Там были имена и даты.

 

Даты разные. Причём чередовались они совершенно не логично. Свежие перемешивались с древними.

 

Над датами были имена.

 

И все эти имена были мои.

 

***

 

После гипнотического кладбища последние мысли в голове спутались в хаотический клубок мест, времён, событий, жизней. Воспоминания перекрывали друг друга, душили, смешивали. Определить их реальность не представлялось возможным.

 

Какое-то длительное время трамвай шёл почти без резких толчков, поворотов. Шёл ровно, монотонно, слегка покачиваясь и убаюкивая внутреннюю хаотичность.

 

Впереди показались огни. Большой тёмный холм с вереницей поднимающихся на него огней.

 

При приближении ниточка стала раздваиваться. И вот, моему взору уже открылась поднимающаяся на холм выложенная камнем дорога с рельсами по центру.

 

По бокам стояли небольшие дома с освещёнными окнами. Справа двухэтажные, слева одноэтажные с небольшими участками под цветы.

 

Трамвай поднялся почти на самый верх, минул пару перекрёстков, оставил по левому борту здание с светящейся лампочками надписью: «Верховина» и вышел на небольшую круглую площадь, на противоположной стороне которой стояло освещённое здание кинотеатра с большими буквами сверху — «Космос». По центру площади трамвайные пути образовывали кольцо.

 

Конечная.

Мы прибыли.

Это был Город.

Мой несуществующий Город.

Из которого не уйти.