Ахмедова Светлана

Сорок дней как не стало Рауфа, моего мужа, стены и опоры, которого тут кто-то знал лично, а кто-то заочно, потому что отсылать посылки и книжки «Переплётов» было его обязанностью. Военный корреспондент, участник первой чеченской кампании, собкор и редактор «Известий», политолог, ведущий авторских программ на ТНТ. Человек, который помогал всегда и всем, безотказно. И между прочим поэт, дружил с тем самым Яропольским и переписывался с тем самым Кушнером. Стихов он, впрочем, давно не писал, а последние публикации были в Воронеже в нашем родном «Береге», где мы познакомились. Читал своё только у нас дома на ночных посиделках с друзьями — доставал коленкоровую красную папочку на завязках «Министерство обороны Союза ССР, Личное дело 68», вынимал листки и щурился, разбирая свой ленинский убористый почерк. И я щурюсь сейчас, набирая строчки.

 

***

Вот так, напоровшись на чьи-то

стихи,

Влетая, как поезд — ночной,

непроснувшийся, странный,

Шатаясь на стыках, огнем отпуская

грехи,

Из ада сегодня — в прохладные

майские страны, —

Вот так, задохнувшись, у вечной

черемухи встав

На тихом разъезде, дощатом,

забытом, кудрявом,

Весь в темном дыму и щебечущих

птиц распугав,

По самое сердце заходишь

в дремучие травы.

 

***

Сковорода, бутыль стеклянная,

Котел от сажи черно-матовый.

Хозяйка, хлопотами пьяная,

Мелькнет чулками полосатыми.

Дороги осенью расхлыстаны,

Краснеют руки в зябком холоде.

Как хорошо в корчме

посвистывать,

Вино цедить, простившись

с голодом.

И вновь проезды непролазные,

День отзвенел базарной

денежкой.

Чекан один — монеты разные,

И от судьбы куда ты денешься.

От сытости глаза слипаются,

Назавтра будет воскресение…

И все никак не забывается

Чулок в полоску мельтешение.

 

Помню, три года назад у одного из моих знакомых по сети умирала мама от стремительной онкологии. И каждый день он подробно описывал, что чувствует и о чем думает — совершенно без купюр, с излишней честностью, я бы сказала. Я свою только похоронила и многое из прочитанного передумала тоже, но тем не менее это как-то коробило, хотелось спросить — зачем, зачем ты это говоришь? Вопрос дурацкий, так ему было легче, да и тем, кто пережил такое, может, тоже становилось легче, не знаю.

 

Самой мне не то что сложно, а невозможно рассказать, что думается и чувствуется. Слишком много слов и воспоминаний, ещё больше страхов, от которых должны помогать четвертушки, половинки и целые по схеме, и доктор спрашивает — ну как, как? давайте красных по одной, а белых по три, через неделю на контроль. Как будто фарма вернёт мне прошлое или будущее. Я плаваю только в настоящем, которое не настоящее вообще — какой-то дурной сон, который никак не кончится. Всё будет хорошо, всё будет хорошо, — повторяет всё время сын. Горе никуда не денется, — говорю я. Но когда-нибудь мы привыкнем жить с этим, как привыкают хромые к костылю. Тупая игла милосерднее острой.

 

Помолитесь о нём, он крещён Иваном. Спасибо.