Khelga

Со стороны грузового лифта доносится а-капелла - эх, дороги, пыль да туууман. Голос мужской. Мужик фальшивит, но неплохо интонирует. Прослушав песню раз пять и измаявшись любопытством, я достаю из рюкзака пластиковый стакан и иду к кулеру.

 

Кулер (вода еле течёт, стаканы отсутствуют) находится неподалёку от грузового лифта. За два дня я научилась сносно ориентироваться в реалиях подмосковной больнички.

 

У лифта стоит каталка. На каталке - седой мужик с худым иконописным лицом. Он укрыт неопрятным одеялом, поверх одеяла прихвачен ремнями - наверное, чтобы не свалился. Он чувственно, со слезой в голосе выводит - выыыстрел грянет, вооорон крууужит. Заметив меня, прерывается и спрашивает:

 

- Не знаешь, когда меня заберут?

 

- Куда? - глупо отвечаю я, до вафельного треска сжимая пластик.

 

- Куда-нибудь, - строго отвечает мужик и продолжает: - твой дружок в бурьяне неживой лежииит.

 

Я вздрагиваю, подавляю желание перекреститься, быстро отхожу к кулеру. Стакан мят, но цел. Набираю воды на три глотка. Пью залпом, как водку.

 

Иду назад, на дерматиновую скамейку. Сестра листает рилсы в телефоне. Мама сгорбилась, смотрит в пол. Если слышит погромыхивающий звук колёс - вскидывается, вытягивает шею. Сникает: по коридору, качая бёдрышками, плывёт молодая медсестра, везя перед собой столик с аппаратом ЭКГ. Восточный ворон в махровом чёрном халате с вышитой золотом на могучей спине надписью "Gasparyan" восхищённо цокает вслед бёдрышкам. Из процедурной выглядывает другая медсестра - средних лет, полноватая - и кричит пронзительным дискантом: следующий!!! Ворон опять цокает. Наверное, он реагирует на любую особь женского рода, единственного числа, первого склонения.

 

Бледная до синевы бабуля тяжело встаёт со скамейки и, придерживая стому, тащится в кабинет. Ворон косится на стому и передумывает цокать.

 

Папа - я смотрю на циферки в левом верхнем - два часа двенадцать минут лежит на хирургическом столе, залитом безжалостным холодным светом. У него трубка в горле и вспоротое хирургом брюхо. Вытягиваю шею, как мама, - издали слышится громыханье. Хирург по фамилии Огнев, дальше по-пушкински, сказал: если операция окажется несложной, вернём обратно в палату.

 

Интерны, похохатывая, волокут громоздкую конструкцию, отдалённо напоминающую стартовый модуль ракеты Союз-2. По приближении модуль оказывается гинекологическим креслом. Мы с сестрой вздергиваем брови - зачем в отделеннии экстренной хирургии гинекологическое кресло? - потом начинаем истерически хихикать. Я бездумно роюсь во вкладках на телефоне, натыкаюсь на группу "Порошки и депрессяшки", читаю:

 

я думал что царевна будет

лежать нетронутой в гробу

а тут за километр видно

что б у

 

Показываю сестре. Ленка толкает меня в бок, мы опять истерически хихикаем. Гаспарян, заскучавший в очереди и транслирующий в эфир сагу о грыже, смотрит на нас с сестрой неодобрительно: очевидно, что мы, несмотря на отсутствие стом, не соответствуем первому склонению.

 

От грузового лифта доносится неуверенное, но чистое, как слеза, - по долинам и по взгорьям шла дивизия вперёоод.

 

Откуда-то издалека - и будто бы сверху - шагает на жирафьих ногах Огнев Александр Сергеевич, индифферентный, высокий, в светлой униформе. Направляясь к нам, родственникам прооперированного. Это похоже на сцену из дурацкого сериала на медицинскую тему - и это очень, очень, очень страшно. До тремора, до пота на ладонях и на спине, до ватных ног, когда привстаёшь с дерматина.

 

Два дня назад отец, решающий некие квартирные дела в некой нотариальной конторе, обвалился в полуобморок, выйдя подышать на крылечко конторы. Скорая доставила отца в районную больницу по месту прописки. В больнице предварительно диагностировали перитонит и рекомендовали срочное хирургическое вмешательство. Отец вздёрнул плечами подобно знаменитой Надюхе и завёл надюхино же: "Не пойду! На што - они мне все - сдалися?! Не-пой-ду!"

 

Уговаривали полтора дня. Почти всем миром. Почти всеми врачами и почти всеми родственниками. Отец лежал на койке в палате, исколотый, отёкший, слабый, злобный от того, что не разрешали есть - да и пить не слишком разрешали, и талдычил надюхино. Добавляя отсебятину про нош-пу.

 

Вчера утром ему стало лучше. Потом стало плохо настолько, что когда хирург Огнев А. С. без особой надежды ткнул в него бланком, рявкнув: "Жить хочешь? Или сдохнуть через пару часов хочешь?!!" - взял ручку и поставил подпись.

 

...Стоишь в больничном коридоре, вцепившись в мать, и понимаешь, что за приоткрытой дверью больничной палаты - распластанный отец, сопротивляющийся медсестре, которая пихает в его горло эндотрахеальную трубку для наркоза. Отца рвёт. Медсестра орёт. Отца опять рвёт - судя по ору другой медсестры, бреющей отцу лобок, - уже на другую медсестру. Мать почти плачет. Один из самых кошмарных эпизодов моей жизни.

 

А потом отца провезли мимо нас на каталке, очень белого под белой простыней, очень почему-то маленького, незначительного, почти бестелесного, с полузакрытыми мученическими глазами. И в моей голове билось - "папа - папа - папапапапапапа". Тёмные волосы, тёмные брови, улыбка из французского кинематогрофа. Невыносимый характер. Битлз из бобинного магнитофона. Берёзовый сок из корявой берёзы. Я сажусь на отцовскую ступню, отец меня качает. Я сажусь на полосатые санки - отец меня везёт. В яму бух, раздавили сорок мух. La-la how the life goes on, yeah. Папа.

 

 

Огнев-Пушкин скользит по нам, дрожащим бабам, равнодушным взглядом. Дескать, как вы мне надоели за вторник, среду, четверг. Пауза спрессованна, как неопрен.

 

- Жив? - выдыхает кто-то из баб.

 

- Жив, - отвечает Александр Сергеевич, - в реанимации. Но там оказалось помимо перитонита... Операция, которую ему провели, считается одной из самых сложных в хирургии. Возможно, потребуется повторная.

 

- Можно его увидеть? - тихо спрашивает мать.

 

- Увидеть? В реанимации?Категорически нет. Увидите, когда переведут в палату. Если всё будет нормально.

 

- А может быть... ненормально? - холодея, спрашиваю я.

 

- Может быть по-всякому. Я не господь бог, - отрезает Пушкин и неприязненно высказывает подвернувшемуся под руку младшему персоналу: - почему в отделении поют, что за театр оперы и балета? Немедленно прекратить!

 

- Я пойду в палату, - робко сообщает мама в спину А. С., - поправлю постель.

 

...И я иду за ней, и вижу, как она, ссутулившись совсем старушечкой, гладит ладонью наволочку и простынь, разглаживая бугры и складки, и аккуратно сворачивает синюю отцову футболку, и кладёт её в сумку - постирать. И зимний свет преломляется и меркнет в едва початой полуторалитровой бутылке воды "Сенежская", стоящей на нищенской больничной тумбочке.

 

 

Пускай они живут долго-долго.