90-е
Вечер вползает угрюмым беззвучием в щели окна,
рама сквозит, поролоном ссургучена, в серых тонах
зимний пейзаж за худыми хрущёвками – лес и поля.
Холодно, ёжится кот возмущённо, и… пальцы болят
от лепестков георгинов проколотых, роз, орхидей,
от пассатижами скрученных проволок медных стеблей…
Телек проснётся, спасёт «Санта-Барбарой» грусть от тоски,
будет казаться, что в рамах оправданно ветер свистит.
Маме зарплату до справок убавили, в чахлый НИИ
ездит бесплатно, а выжить едва ли нам, можно на них.
Но мы с бабулей – затейницы-химики – дружно вдвоём
«лепим» цветочки, потом парафиним их – и продаём.
Руки исколоты – ветки еловые вяжем в венки.
Я девяностыми не очарована, но, вопреки
мрачным пейзажам и снегу за пазухой, мёрзну, смеясь:
мама, бабули, Тимошка-проказник мой – греет семья.
Ждут перед сном меня в книжках: Печорин, и Морис, и Блад –
мне лишь двенадцать, и я увлечённая всеми подряд.
А у подъезда дорожкой оплаканной лапник притих –
очередной за кровавыми драками сгинул «жених».
Ширится кладбище, в лес расползается, как на дрожжах,
выше надгробий у ели-красавицы ветви дрожат.
Бес ли попутал иль неугомонная жажда нажив?
Денежки лёгкие, денежек много и… лапник лежит…
Пол весь усыпан моими шедеврами мёртвых цветов.
Завтра ещё до рассвета мы первыми сплетни ветров
слушать пойдем под воротами кладбища – холод и мгла –
чтобы товар грустно-неувядающий быстро продать.
Купим на выручку овощи с фруктами, масло маслин…
Денежки трудные, денежки скудные – только спасли.
