Стихи Ярослава Смелякова

Не на извозчике, а пеший,жуя потайно бутерброд,в пальтишке стареньком Олешавесной по улице идёт. Башка апрельская в тумане,ледок в проулочке блестит.Как чек волшебника, в карманерублёвка старая лежит. Её возможно со стараньемистратить на закате летна чашку кофе в ресторане,на золотой вечерний свет. Он не богат, но и не жалок,и может, если всё забыть,букетик маленьких фиалокодной красавице купить. Но так тревожно и приятноне обольщать и не жалеть,а в переулочке бесплатноснежком и наледью хрустеть. Пускай в апрельском свежем мраке,не отставая там и тут,как бы безмолвные собаки,за ним метафоры бегут.

Чужих талантов не воруя,я потаённо не дышу,а сам главу очереднуюс похвальной робостью пишу. В работе, выполненной мною,как в зыбком сумраке кино,моё лицо немолодоенеявственно отражено. Как будто тихо причащаясь,я сам теперь на склоне днейв печали сладостной прощаюсьс далёкой юностью моей. Не дай мне, Боже, так случиться,что я уйду в Твои поля,не полистав её страницыи недр её не шевеля.

Рожденный в далекие годыпод смутною сельской звездой,я русскую нашу природуне хуже люблю, чем другой. Крестьянскому внуку и сынунельзя позабыть погодяскопленья берез и осиноксквозь мелкую сетку дождя. Нельзя даже в шутку отречься,нельзя отказаться от них —от малых родительских речек,от милых цветов полевых. Но, видно, уж так воспиталаменя городская среда,что ближе мне воздух металлаи гул коллективный труда. И я, в настроенье рабочем,входя в наступательный раж,люблю, когда он разворочен,тот самый прелестный пейзаж. Рабочие смены и сутки,земли темно-серой валы,дощатые — наскоро — будкии сбитые с ходу столы! Колес и взрывчатки усилья,рабочая хватка и стать!Не то чтобы дымом и пыльюмне нравилось больше дышать, но я полюбил без оглядкивсей сущностью самой своейстроительный воздух площадкипредтечи больших площадей.

Я понял мысли верным ходомсредь достижений и обид –своим избранникам природаза превосходство нагло мстит. Француза, сделанного тонкоиз вкуса, сердца и ума,поставит вдруг на четверенькии улыбается сама. И гениального мальчишкусредь белоблещущих высотза то, что он зарвался слишком,рукой Мартынова убьёт. …И я за те мои удачи,что были мне не по плечу,сомкнувши зубы, не заплачу,а снова молча заплачу.

Приезжают в столицусмиренно и бойкомолодые Есениныв красных ковбойках. Поглядите,оставив предвзятые толки,как по-детски подрезанынаглые челки. Разверните,хотя б просто так,для порядка,их измятые в дальней дорогететрадки. Тамна фоне безвкусицы и дребедениослепляющий образблеснёт на мгновенье. Тамсреди неумелой морокивдруг возникнутпочти гениальные строки. …Пусть придёт к нимпотом, через годы, по правузолотого Есениназвонкая слава. – Дай лишь бог, – говорю я,идя стороною, –чтобы им(извините меня за отсталость)не такою она доставалась ценою,не такою ценою она доставалась.

Пишет Вам неизвестная личность, не знавшая Вас во времена жизни моего сына Бори Корнилова, который, как мне известно, был близким Вам другом. Где-то там, среди холмов дубравных,в тех краях, где соловьёв не счесть,в городе Семёнове неславномулица Учительская есть. Там-то вот, как ей и подобает,с пенсией, как мать и как жена,век своей одиноко коротаетбедная старушечка одна. Вечером, небрежно и устало,я открыл оттуда письмецо,и опять, как в детстве, запылалобледное недоброе лицо. Кровь моя опять заговорила,будто старый узник под замком.Был ты мне, товарищ мой Корнилов,чуть ли не единственным дружком. Мир шагал навстречу двум поэтам,распрекрасный с маковки до пят.Впрочем, я писал уже об этом,пусть меня читатели простят. Получил письмо я от старушкии теперь не знаю, как мне быть:может быть, пальнуть из главной пушкиили заседанье отменить? Не могу проникнуть в эту тайну,не владею почерком своим.Как мне объяснить ей, что случайномы местами поменялись с ним? Поменялись как, не знаем сами,виноватить в этом нас нельзя –так же, как нательными крестамипьяные меняются друзья. Он бы стал сейчас лауреатом,я б лежал в могилке без наград.Я-то перед ним не виноватый,он-то предо мной не виноват.

Там, куда проложенапуть-дорога торная,мирно расположенафабрика Трехгорная. Там, как полагается,новая и вечнаявьется-навиваетсянитка бесконечная. Вслед за этой ниточкойходит по-привычномуРита-Маргариточка,молодость фабричная. Руки ее скорыетем лишь озабочены,чтоб текла по–споромуровная уточина. Пусть она и модница,но не привередница.Русская работница,дедова наследница. С нею здесь не носятся,будто с исключением,но зато относятсяс добрым уважением. Быстрая и славная,словно бы играючи,ходит полноправнаяловкая хозяечка. В синеньком халатике,словно на плакатике.В красненькой косыночке,словно на картиночке.

Сам я знаю, что горечьесть в улыбке моей.Здравствуй, Павел Григорьич,древнерусский еврей. Вот и встретились сноваутром зимнего дня, –в нашей клубной столовойты окликнул меня. Вас за столиком двое:весела и бледна,сидя рядом с тобою,быстро курит жена. Эти бабы Россиивозле нас, там и тут,службу, как часовые,не сменяясь, несут. Не от шалого счастья,не от глупых услад,а от бед и напастейнас они хоронят. Много вёрст я промерил,много выложил сил,а в твоих подмастерьяхникогда не ходил. Но в жестоком движенье,не сдаваясь судьбе,я хранил уваженьеи пристрастье к тебе. Средь болот ненадежныхи незыблемых скалнеприютно и нежноя тебя вспоминал. Средь приветствий и тушейи тебе, может быть,было детскую душунелегко сохранить. Но она не пропала,не осталась одна,а как дёрнем по малой –сквозь сорочку видна. Вся она повториланаше время и век,золотой и постылый.Здравствуй, дядька наш милый,дорогой человек.

История не терпит суесловья,трудна ее народная стезя.Ее страницы, залитые кровью,нельзя любить бездумною любовьюи не любить без памяти нельзя.

Над местом, где закопан онНа главной площади страны,невдалеке от Спасской башни,под сенью каменной стенылежит в могиле вождь вчерашний. Над местом, где закопан онбез ритуалов и рыданий,нет наклонившихся знамени нет скорбящих изваяний. Ни обелиска, ни креста,Ни караульного солдата —Лишь только голая плитаИ две решающие даты, да чья-то женская рукас томящей нежностью и силойдва безымянные цветкак его надгробью положила.

Был вечер по-зимнему синий,когда я, безмолвен, устал,в московском одном магазинев недлинную очередь встал. Затихли дневные событья,мятущийся схлынул народ.За двадцать минут до закрытьянеспешно торговля идёт____ Вот в это-то самое времяв пальтишке осеннем своём,замеченный сразу же всеми,китаец вошёл в «Гастроном». Он встречен был нами привычно,как словно до малости свой,ну, скажем, наладчик фабричный,а то лаборант заводской._____ Как словно и в самом-то делеон здесь с незапамятных дней…Лишь губы у всех подобрелии стали глаза веселей. Лишь стали радушнее лица:зачем объяснять — почему.И вдруг невзначай продавщицасама улыбнулась ему. …Я шёл и курил сигаретуи радостно думал о нём,о маленьком празднике этом,о митинге этом немом…

Луну закрыли горестные тучи.Без остановки лает пулемет.На белый снег,на этот снег скрипучийсейчас красноармеец упадет. Второй стоит.Но, на обход надеясь,оскалив волчью розовую пасть,его в затылок бьет белогвардеец.Нет, я не дам товарищу упасть. Нет, я не дам.Забыв о расстоянье,кричу в упор, хоть это крик пустой,всей кровью жизни,всем своим дыханьем:«Стой, время, стой!» Я так кричу, объятый вдохновеньем,что эхо возвращается с высоти время неохотно, с удивленьем,тысячелетний тормозит полет. И сразу же, послушные приказу,звезда не блещет, птица не летит,и ветер жизни остановлен сразу,и ветер смерти рядом с ним стоит. И вот уже, по манию, заснулиорудия, заставы и войска.Недвижно стынет разрывная пуля,не долетев до близкого виска. Тогда герои памятником встанут,забронзовеют брови их и рты,и каменными постепенно стануттоварищей знакомые черты. Один стоит,зажатый смертным кругом(рука разбита, окровавлен рот),штыком и грудью защищая друга,всей силой шага двигаясь вперед. Лежит другой,не покорясь зловещейсвоей кончине в логове врагов,пытаясь приподняться, хоть и хлещетиз круглой раны бронзовая кровь… Пусть служит им покамест пьедесталомне дивный мрамор давней старины —все это поле,выложенное талым,примятым снегом пасмурной страны. Когда ж домой воротятся солдаты,и на земле восторжествует труд,и поле битвы станет полем жатвы,и слезы горя матери утрут,— пусть женщины, печальны и просты,к ним, накануне праздников, приносятшумящие пшеничные колосьяи красные июльские цветы.

Мне нынче вспомнилось невольно,сквозь времени далёкий гул,те дни, когда у входа в Смольныйстоял китайский караул. Как это важно, что вначале,морозной питерской зимой,сыны Китая охранялиштаб Революции самой. Что у твоих высот, Россия,в дни голода и торжествастояли эти часовые —краснокитайская братва. И Ленин, по утрам шагаяв тот дом, что центром века был,им, как грядущему Китая,смеясь, «Ни-хао!» говорил. Нам не забыть рожденье мира,кумач простреленных знамёни под началом у Якиракитайский первый батальон.

…И в ресторации ДмитракиШампанским устриц запивать. Кто — ресторацией Дмитраки,кто — тем, как беспорочно жил,а я умом своей собакидавно похвастаться решил. Да все чего–то не хватало:то приглашают на лото,то денег много или мало,то настроение не то. Ей ни отличий, ни медалейза прародителей, за статьеще пока не выдавали,да и не будут выдавать. Как мне ни грустно и ни тяжко,но я, однако, не совру,что не дворянка, а дворняжкамне по душе и ко двору. Как место дружеской попойкии зал спортивный для игрыей все окрестные помойкии все недальние дворы. Нет, я ничуть не возражаюи никогда не возражал,что кровь ее не голубая,хоть лично сам не проверял. Но для меня совсем не ново,что в острой серости своейона не любит голубого —ни голубиц, ни голубей. И даже день назад впервыепижону — он не храбрым былпорвала брюки голубые.И я за это уплатил. Потом в саду непротивленья,как мой учитель Лев Толстой,ее за это преступленьекормил копченой колбасой.

Зима стояла в декабресовсем не шутки ради:снег на шоссе и во дворе,в Москве и Ленинграде. Как белых – в шахматах – успех,как длительное чудо,летал повсюду белый снег,лежал себе повсюду. Похорошела сразу ель,мороз трещал, как надо,почти что целых пять недель,с походом три декады. И я всю эту смену днейс великою охотойв закрытой комнате моейбез отдыху работал. Однажды мимо в поздний срокдорогой недалёкойпроехал Пушкина возок…Рысак проёкал Блока. А вслед за ними (хоть темно,но, кажется, поближе)Владим Владимыч на «рено»проехал из Парижа. Но вот уже, как в горле ком,с какой-нибудь попойкипромчалась шумно с ямщикомесенинская тройка. Неся набор шутливых слови узенькую шпагу,прошёл задумчиво Светловсвоим неспешным шагом. И сквозь позёмку и метель,как музыки начало,вдали Мартынова свирельвозлюбленно звучала. Зима дымилась на заре,светлея и крепчая. Я начал книгу в декабреи в декабре кончаю.

Все нынче пишут о Светлове,и я, хоть классиком не стал,но что-то вроде предисловьяк его собранью написал. Все с ним в пивных глушили кружки,все целовались с ним спьяна,нашлись и грешные подружки,и непорочная жена. Над незажившею могилойдвенадцать месяцев подрядони болтают в общем милои со старанием острят. Так что же, может, я ревнуюили завидую ему,ушедшему в страну иную,в ту, как в соборе, золотую,полусветящуюся тьму? Нет. Ведь у нас одна дорога,за ним иду в разведку я –от свечки отчего порогадо чёрных люстр небытия. Я просто издали примерилкостюм вечерний гробовой.Всё будет так же, в той же меренемного позже и со мной.

Перед самой войною,одержим и устал,у ворот твоих стоя,я тебя целовал. Я запомнил ночныепоцелуи твои,фонари голубые –наважденье любви. Я с войны возвращаюсьв сорок пятом годуи – хоть очень стараюсь –тех ворот не найду. Рассказали мне, Лия,неохотно, с трудом,что тебя застрелилинемцы в сорок втором. Нахожу и теряю –нет, опять не узнал –где той ночью тебя яу ворот целовал. И кладу я впервыев этот памятный годвасильки полевыевозле каждых ворот. Вспоминаю в июле, –сердце, тише тоскуй! –предрассветную пулюи ночной поцелуй.

Василь Васильич Казинсемидесяти летумён, благообразени тщательно одет. Он сам своих же строчеклирический герой:отец – водопроводчик,а дядюшка – портной. Он вовсе не зазнался,певец наш дорогой,что с Лениным снималсяна карточке одной. Тем утром пролетарскимего средь запевалзаметил Луначарский,Есенин целовал. Ему не нужен посох,он излучает свет,лирический философсвоих и наших лет. Он был все годы с теми,кто не вилял, а вёл,его мололо время,и он его молол. И вышел толк немалыйиз общих тех работ:и время не пропало,и он не пропадёт.

В детские годы, в преддверии грозной судьбы,сидя за школьною партой, веснушчат и мал,я в букваре нашу заповедь: «Мы – не рабы!» –с детскою верой и гордостью детской читал. Дальше вела меня века крутая стезя,марш пятилеток над вьюжной страною гремел.«Мы – не рабы и рабами не будем, друзья!» –я с комсомольцами в клубе фабзавуча пел. Выше шагай по расшатанной лестнице лет!К царству грядущего братства иди напролом!Как же случилось, что я, запевала-поэт,стал – погляди на меня – бессловесным рабом? Не в чужеземном пределе, а в отчем краю,не на плантациях дальних, а в нашей стране,в грязной одежде раба на разводе стою,номер раба у меня на согбенной спине. Я на работу иду, как убийца на суд,мёрзлую землю долбить и грузить доломит.Нашу колонну вперёд конвоиры ведут,рядом <…> и овчарка визжит.

Вдоль поляни пригорковдальний поезд везётиз Москвы на уборкукомсомольский народ. Средь студентов столичных,словно их побратим,-это стало обычным —есть китаец один. В наше дружное времяон не сбоку сидит,а смеётся со всемии по-свойски шумит. И всему эшелонутак близки оттогокителёк немудрёныйвместе с кепкой его. Вот Сибирь золотая,вот пути поворот,и уже по Алтаюдымный поезд идёт. Песни все перепеты,время с полок слезать.Вот уж станцию этуиз оконца видать. Вот уж с общим радушьемради встречис Москвойразражается тушемвесь оркестр духовой. Вот уже по равнинамв беспросветной пылигрузовые машинымосквичей повезли. По платформе скитаясь,озирая вокзал,этот самый китаецпотерялся, отстал. Огляделся он грустно,пробежал вдоль путей,а на станции пусто:ни машин, ни людей. Под шатром поднебеснымне видать никого —ни печальников местных,ни оркестра того, ни друзей из столицы,ни похвал, ни обид,только мерно пшеницапо округе шумит. Нет ей веса и счётаи краёв не видать.Как же станут её-тобез него убирать? По гражданскому долгу,как велит комсомол,он, не думая долго,на глубинку пошёл. Не какой-нибудь дачник,не из праздных гуляк, —в пятерне чемоданчик,за плечами рюкзак. Пыль стоит, не спадая,солнце душное жжёт.Паренёк из Китаяна уборку идёт. И гудки грузовые,мчась навстречу в дыму,словно трубы России,салютуют ему.

Земля российская гудела,горел и рушился вокзал,когда Пьеро в одежде белойот Революции бежал. Она удерживать не стала,не позвала его назад —ей и без того хваталоприобретений и утрат. Он увозил из улиц дымных,от площадного торжествалишь ноты песенок интимных,их граммофонные слова. И всё поёживался нервно,и удивлялся без конца,что уберёг от буйной чернибогатство жалкое певца. Скитаясь по чужой планете,то при аншлаге, то в беде,полунадменно песни этион пел как проклятый везде. Его безжалостно моталопо городам и городкам,по клубам и концертным залам,по эмигрантским кабакам. Он пел изысканно и пошлодля предводителей былых,увядших дам, живущих прошлым,и офицеров отставных. У шулеров и у министровправительств этих или техон пожинал легко и быстронепродолжительный успех. И снова с музыкой своеюспешил хоть в поезде поспать,чтоб на полях эстрадных сеятьвсё те же плевелы опять. Но всё же, пусть не так уж скоро,как лебедь белая шурша,под хризантемой гастролёрапроснулась русская душа. Всю ночь в загаженном отеле,как очищенье и хула,дубравы русские шумелии вьюга русская мела. Все балериночки и гейшитишком из песенок ушли,и стала темою главнейшейземля покинутой земли. Но святотатственно звучалина электрической зареего российские печалив битком набитом кабаре. Здесь, посреди цветов и пищи,шампанского и коньяка,напоминала руки нищихего простёртая рука. А он, оборотясь к востоку,не замечая никого,не пел, а только одинокопросил прощенья одного. Он у ворот, где часовые,стоял, не двигая лица,и подобревшая Россияк себе впустила беглеца. Там, в пограничном отдаленье,земля тревожней и сильней.И стал скиталец на коленине на неё, а перед ней.

Расулу Гамзатову, Мустаю Кариму,Кайсыну Кулиеву, Давиду Кугультинову Вы из аймаков и ауловпришли в литературный крайвсе вчетвером — Кайсын с Расулом,Давид и сдержанный Мустай. Во всём своём великолепьевас всех в поэзию ввелиущелья ваши,ваши степи,смешенья камня и земли. Они вручали вам с охотой,поверив в вашу правоту,и вашей лирики высоты,и ваших мыслей широту. Сквозь писк идиллий и элегийя слышу ваши голоса.Для поэтической телегинужны четыре колеса. И, как талантливое слово,на всю звучащее страну,четыре звонкие подковынеобходимы скакуну. Припомнить можно поговорку,чтоб стих звучал повеселей:всегда козырная четвёркабьёт и тузов и королей.

С закономерностью жестокойи ощущением винымы нынче тянемся к истокамсвоей российской старины. Мы заспешили сами, самине на экскурсии, а всластьпод нисходящими ветвямик ручью заветному припасть. Ну что ж! Имеет право каждый.Обязан даже, может быть,ту искупительную жаждухоть запоздало утолить. И мне торжественно невольно,я сам растрогаться готов,когда вдали на колокольнераздастся звон колоколов. Не как у зрителя и гостямоя кружится голова,когда увижу на берёстеумолкших прадедов слова. Но в этих радостях искомыхне упустить бы, на беду,красноармейского шеломапятиконечную звезду. Не позабыть бы, с обольщеньемв соборном роясь серебре,второе русское крещеньеосадной ночью на Днепре. …Не оглядишь с дозорной башнимеждународной широты,той, что вошла активно в нашинациональные черты.

А я вот довольно зависими вряд ли чего бы достигбез дедовских медленных писем,без смысла крестьянского их. Всё было бы только притворство,я сам ничего бы не смог,когда бы в своё стихотворствоне внёс доморощенный слог. Издержки и таинства стиляничуть не стараюсь избыть, —да, мы его дома растили,а где его надо растить? Негромкое строчек движеньедля тех, кто в чужой стороне,наполнено всё уваженьемко всей — поимённо — родне. Писал их в далёкое времяв деревне заштатной своейпо главной прижизненной темея самый как раз грамотей. Но всё-таки стиль создавали,пока он таким вот не стал,все те, что тогда диктовали,а я только просто писал.