Стихи Бориса Поплавского

Я помню лаковые крылья экипажа,Молчание и ложь. Лети, закат, лети.Так Христофор Колумб скрывал от экипажаВеличину пройденного пути. Была кривая кучера спинаОкружена оранжевою славой.Вилась под твердой шляпой сединаА сзади мы, как бы орел двуглавый. Смотрю, глаза от солнца увернув;Оно в них все ж еще летает множасьНапудренный и равнодушный клювГрозит прохожим, что моргают ежась. Ты мне грозила восемнадцать дней,На девятнадцатый смягчилась и поблекла.Закат оставил наигравшись стекла,И стало вдруг заметно холодней. Осенний дым взошел над экипажем,Где наше счастье медлило сойти,Но капитан скрывал от экипажаВеличину пройденного пути.

Мы вышли. Но весы невольно опускались.О, сумерков холодные весы,Скользили мимо снежные часыКружились на камнях и исчезали. На острове не двигались дома,И холод плыл торжественно над валом.Была зима. Неверящий ФомаПерсты держал в ее закате алом. Вы на снегу следы от каблукаПроткнули зонтиком, как лезвием кинжалаМоя ж лиловая и твердая рука,Как каменная, на скамье лежала. Зима плыла над городом тудаГде мы ее, увы, еще не ждали,Как небо, многие вмещая городаНеудержимо далее и дале.

Душа в приюте для глухонемыхВоспитывалась, но порок излечен;Она идет прощаясь с каждым встречнымСреди больничных корпусов прямых.Сурово к незнакомому ребенкуМать повернула черные глазаКогда усевшись на углу на конкуОни поехали с вещами на вокзал;И сколько раз она с тех пор хотелаВновь онеметь или оглохнуть вновь,Когда стрела смертельная летелаЕй слишком хорошо понятных слов.Или хотя бы поступить на службуВ сей вышеупомянутый приют,Чтоб слов не слышать непристойных дружбыИ слов любви столь говорливой тут.

Мы бережем свой ласковый досугИ от надежды прячемся бесспорно.Поют деревья голые в лесуИ город как огромная валторна. Как сладостно шутить перед концомОб этом знает первый и последний.Ведь исчезает человек бесследней,Чем лицедей с божественным лицом. Прозрачный ветер неумело вторитСловам твоим. А вот и снег. Умри.Кто смеет с вечером бесславным спорить,Остерегать безмолвие зари. Кружит октябрь, как белесый ястребНа небе перья серые его.Но высеченная из алебастраОвца души не видит ничего. Холодный праздник убывает вяло.Туман идет на гору и с горы.Я помню, смерть мне в младости певала:Не дожидайся роковой поры.

«Как холодны общественные воды»,-Сказали Вы, и посмотрели вниз.Летел туман за каменный карнизГде грохотали мерзлые подводы. Над крышами синел четвертый час,Спустились мы на мостовой морены,Казалось мне: я закричу сейчасКак эти пароходные сирены. Но дальше шел и веселил Тебя,Так осужденные смеются с палачами,И замолкал спокойно за плечамиТрамвая конь, что подлетал трубя. Мы расставались; ведь не вечно намСтыдиться близости уже давно прошедшей,Как осени по набережной шедшейНе возвратиться по своим следам.

День ветреный посредственно высок,Посредственно безлюден и воздушен.Я вижу в зеркале наследственный високС кружалом вены и пиджак тщедушный. Смертельны мне сердечные болезни,Шум крови повышающийся — смерть.Но им сопротивляться бесполезнейЧем заграждать ползучий сей четверг. Покачиваясь, воздух надо мнойСтекает без определенной цели,Под видимою среди дня лунойУ беспощадной скуки на прицеле. И ветер опускается в камин,Как водолаз в затопленное судноВ нем видя, что утопленник одинВ пустую воду смотрит безрассудно.

Колечки дней пускает злой курильщик,Свисает дым бессильно с потолка:Он может быть кутила иль могильщикИли солдат заезжего полка. Искусство безрассудное пленяетМой ленный ум, и я давай курить,Но вдруг он в воздухе густом линяет.И ан на кресле трубка лишь горит. Плывет, плывет табачная странаПод солнцем небольшого абажура.Я счастлив без конца по временам,По временам кряхтя себя пожурю. Приятно строить дымовую твердь.Бесславное завоеванье это.Весна плывет, весна сползает в лето.Жизнь пятится неосторожно в смерть.

Сабля смерти свистит во мгле,Рубит головы наши и души.Рубит пар на зеркальном стекле,Наше прошлое и наше грядущее. И едят копошащийся мозгВоробьи озорных сновидений.И от солнечного привиденьяОн стекает на землю как воск. Кровью черной и кровью белойИстекает ущербный сосуд.И на двух катафалках везутПоловины неравные тела. И на кладбищах двух погребенУхожу я под землю и в небо.И свершают две разные требыДве богини в кого я влюблен.

Венок сонетов мне поможет жить,Тотчас пишу, но не верна подмога,Как быстро оползает берег лога.От локтя дрожь на писчий лист бежит. Пуста души медвежая берлогаБутылка в ней, газетный лист лежит.В зверинце городском, как вечный жидХозяин ходит у прутов острога. Так наша жизнь, на потешенье века,Могуществом превыше человека,Погружена в узилище судьбы.Лишь пять шагов оставлено для бега,Пять ямбов, слов мучительная негаНе забывал свободу зверь дабы.

Над белым домом белый снег едва,Едва шуршит иль кажется что белый.Я приходил в два, два, и два, и дваНе заставал. Но застывал. Что делать! Се слов игра могла сломать осла,Но я осел железный, я желеЖалел всегда, желел, но ан ослабНо ах еще! Пожалуй пожалей! Не помню. О припомни! Нет умру.Растает снег. Дом канет бесполезно.Подъемная машина рвется в безднуНочь мчится к утру. Гибель поутру. Но снова я звоню в парадный ход.Меня встречают. Вера, чаю! чаюЧто кончится мой ледяной поход,Но Ты мертва. Давно мертва!.. Скучаю

Как в зеркало при воротах казармыГде исходящий смотрится солдат,Свои мы в Боге обозрели бармыИ повернули медленно назад. Добротолюбье — полевой уставИзвестен нам. Но в караульной службеСтояли мы, и ан легли, устав.Нас выдало врагам безумье дружбы. Проходим мы, парад проходит пленных,Подошвою бия о твердый снег.По широтам и долготам вселеннойМы маршируем; может быть во сне. Но вот стучат орудия вдали,Трясутся санитарные повозки,И на дороге, как на мягком воске,Видны таинственные колеи. Вздыхает дождь, как ломовая лошадь.На небесах блестят ее бока.Чьи это слезы? Мы идем в калошах.Прощай запас, уходим мы. Пока. Идут нам в след не в ногу облака.Так хорошо! Уже не будет плоше.

Вздувался тент, как полосатый парус.Из церкви выходил сонливый люд,Невесть почто входил вдруг ветер в яростьИ затихал. Он самодур и плут. Вокруг же нас, как в неземном саду,Раскачивались лавры в круглых кадках,И громко, но необъяснимо сладкоПел граммофон, как бы Орфей в аду. «Мой бедный друг, живи на четверть жизни.Достаточно и четверти надежд.За преступленье четверть укоризныИ четверть страха пред закрытьем вежд. Я так хочу, я произвольно счастлив,Я произвольно черный свет во мгле,Отказываюсь от всякого участьяОтказываюсь жить на сей земле». Уже был вечер в глубине трактира,Где чахли мы, подобные цветам.Лучи всходили на вершину мираИ улыбаясь умирали там. По временам, казалось, дождь проходит.Не помню, кто из нас безмолвно всталИ долго слушал, как звонок у входаВ кинематограф первый стрекотал.

Мне все равно, я вам скажу: я счастлив.Вздыхает ветер надо мной; подлец.И солнце безо всякого участьяОбильно поливает светом лес. Киты играют с кораблями в прятки.А в глубине таится змей морской.Трамваи на гору взлетают без оглядкиИ дверь стучит, как мертвецы доской. А дни идут как бубны арестантов,Туда где кладбище трефовое лежит.Сидят цари как толстые педантыВалеты держат палки и ножи. А дамы: как красивы эти дамы,Одна с платком, соседняя с цветком,А третья с яблоком протянутым Адаму,Застрявшим в глотке — нашим кадыком Они шурша приходят в дом колоды,Они кивают с веера в руке.Они приносят роковые модыОбман и яд в оранжевом чулке. Шумят билетов шелковые юбки —И золото звенит как поцелуй.Во мгле горят сигары, очи, трубки.Вдруг выстрел! как танцмейстер на балу. Стул опрокинут. Черви уползают,Преступник схвачен в ореоле пик,А банкомет под лампой продолжаетСдавать на мир зеленый цвет и пыль.

Снижался день. он бесконечно чах,И перст дождя вертел прозрачный глобус.Бог звал меня, но я не отвечал.Стеснялись мы и проклинали робость. Раскланялись. Расстались. А раз так,Я в клуб иду: чертей ищи где карты.Нашел, знакомлюсь чопорно, простак,А он в ответ: Я знаю Вас от парты. Вы помните, когда в холодный деньХодили вы за городом на лыжах,Рассказывал какую дребеденьЯ, гувернер курчавый из Парижа. Когда ж в трамвай садились вы во сне,Прижав к груди тетрадь без промокашки,Кондуктор, я не требовал билет,Злорадствуя под синею фуражкой. Когда же в парке, с девою один,Молчали вы и медленно краснели,Садился рядом щуплый господинВ застегнутой чиновничьей шинели. Иль в мертвый час, когда ни пьян, ни трезв,Сквозь холод утра едет полуночник,К вам с грохотом летел наперерезС невозмутимым седоком извозчик. Иль в бесконечной улице, где стукШагов барахтался на вилке лунной,Я шел навстречу тихо, как в лесу,И рядом шел и шел кругом бесшумно. И в миг, когда катящийся вагонВдруг ускорял перед лицом движенье,С любимой рядом сквозь стекло оконЛицо без всякого глядело выраженья. Лицом к лицу и вновь к лицу лицом,До самой смерти и до смерти самой.Подлец встречается повсюду с подлецомВ халат одетым или даже дамой. Пока на грудь, и холодно и душно,Не ляжет смерть, как женщинаВ пальто, И не раздавит розовым автоШофер-архангел гада равнодушно.

Ан по небу летает короваИ собачки на крылышках легких.Мы явились в половине второгоИ вздохнули всей емкостью легких. Ой, как велосипедисты, быстроПод окном пробегают дни —Лишь мы оба, что знаки регистраБдим случайности во вне одни. Понижаясь и повышаясьПальцы нот шевелятся достать нас: о крючья!Ты скрипичная выше, рогатка кривая,Ниже я круглый басовый ключ. Ноты разны, как ноты разны государств,Но судьба утомилась сидеть за роялью.Вот тетрадка захлопнулась: бац! без вреда.В темноте мы заснули в ночи борсальной. Электрической лампы полуночное солнцеЛишь скользит вдоль страницы, белесой как снег.Вижу сон: мы пюпитр покинули, сон!Мы оделись как люди. Вот мы вышли. Нас нет. Только пара шагов меж скрипичным и басовым,Но линейка бежит в ресторан, Ан стена.Что ж, как дачны соседи, поболтаем через изгородь, ба!Недоступны и близки на ощупь как истина.

Обнаженная дева приходит и тонет,Невозможное древо вздыхает в хитоне. Он сошел в голубую долину стаканаОгнедышащий поезд, под ледник и канул. Синий мир водяной неопасно ползет,Тихий вол ледяной удила не грызет. Безвозмездно летает опаснейший сон.Восхищен, фиолетов и сладостен он. Подходи, приходи, неестественный врагБезвозвратный и сонный товарищ мой рак. Раздавайся далекий, но явственный шум,Под который нежнейший медведь я пляшу. Отступает поспешно большая стенаИ подобно змее уползает она. Но сей мир все ж, как палец в огромном кольцеИль как круглая шляпа на подлеце. Иль как дева что медленно входит и тонет,Там где дерево горько вздыхает в хитоне.

Это было в тот вечер, в тот вечер.Дома закипали как чайники.Из окон рвалось клокотанье любви.И «любовь не картошка»И «твои обнаженные плечи»Кружились в паническом вальсе,Летали и пели как львы.Но вот грохнул подъезд и залаял звонок.Весна подымалась по лестнице молча.И каждый вдруг вспомнил что он одинок.Кричал, одинок! задыхаясь от желчи.И в пении ночи и в реве утра,В глухом клокотании вечера в парке,Вставали умершие годы с одраИ одр несли как почтовые марки.Качалась, как море асфальта, река.Взлетали и падали лодки моторов,Акулы трамваев завидев врагаПускали фонтаны в ноздрю коридоров.И было не страшно поднявшись на гребеньНестись без оглядки на волнах толпыИ чувствовать гибель в малиновом небеИ сладкую слабость и слабости пыл.В тот вечер, в тот вечер описанный в книгахНам было не страшно галдеть на ветру.Строенья склонялись и полные краковВалились, как свежеподкошенный трупИ полные счастья, хотя без науки.Бил крыльями воздух в молочном окнеТуда, где простерши бессмертные рукиКружилась весна как танцор на огне.

Отрицательный полюс молчит и сияет.Он ни с кем не тягается, он океан.Спит мертвец в восхитительном синем покое,Возвращенный судьбой в абсолютную ночь. С головой опрокинутой к черному небу,С неподвижным оскалом размытых зубов.Он уже не мечтает о странах где не был,В неподвижном стекле абсолютно паря. На такой глубине умирает теченьеИ слова заглухают от нее вдалеке.На такой глубине мы кончаем ученье,Боевую повинность и матросскую жизнь. Запевает машина в электрической башнеИ огромным снопом вылетает огоньИ с огромными ртами, оглохшие людиНаклоняются к счастью совместно с судном. И прожектор ложится на плоскую водуИ еще полминуты горит под водой.Металлический дом, точно колокол духов,Опускается тихо звонит в синеве. И айсберг проплывает над местом крушеньяКак Венера Милосская в белом трико.

Надо мечтать! Восхищаться надо!Надо сдаваться! Не надо жить!Потому что блестит на луне колоннада,Поют африканцы и пропеллер жужжит. Подлетает к подъезду одер Дон-КихотаИ надушенный Санчо на красном осле.И в ночи возникает, как стих, как икота:Беспредметные скачки, парад и балет Аплодируют руки оборванных мельницИ торговки кричат голосами Мадонн,И над крышами банков гарцует бездельник,Пляшет вежливый Фауст, святой Купидон. И опять на сутулом горбу лошадиномВ лунной опере ночи он плачет, он спит.А ко спящему тянутся руки Ундины,Льются сине-сиреневых пальцев снопы. На воздушных качелях, на реях, на ниткахПоднимается всадник, толстяк и лошак,И бесстыдные сыплются с неба открытки(А поэты кривятся во сне натощак). Но чернильным ножом, косарем лиловатым,Острый облак луне отрубает персты.И сорвавшись, как клочья отравленной ватыСкоморохи валятся через ложный пустырь. И с размаху о лед ударяют копыта.Останавливаются клячи дрожа.Спит сиреневый полюс, волшебник открытый,Лед бессмертный, блестящий как белый пиджак. В отвратительной неге прозрачные скалыФиолетово тают под ложным лучом,А во льду спят замерзшие девы акулы,Шелковисто сияя покатым плечом. И остряк путешественник, в позе не гибкой,С неподвижным секстантом в руке голубой,Сузив мертвый зрачок, смотрит в небо с улыбкойБудто Северный Крест он увидел впервой. И на белом снегу, как на мягком диване,Лег герой приключений, расселся денщик,И казалось ему, что он в мраморной ваннеА кругом орхидеи и Африки шик. А над спящим все небо гудело и выло,Загорались огни, полз прожектора сноп,Там летел дирижабль, чье блестящее рылоРавнодушно вертел чисто выбритый сноб. И смотрели прекрасные дамы сквозь окнаКак бежит по равнине овальная тень,Хохотали моторы, грохотали монокли,И вставал над пустыней промышленный день.

Очищается счастье от всякой надежды,Черепичными крыльями машет наш домИ по-птичьему ходит. Удивляйтесь, невежды,Приходите к нам в гости, когда мы уйдем. На высоком балконе, над прошлым и будущимМы сидим без жилетов и молча жуем.Возникает меж звезд пассажирское чудище,Подлетает. И мы улетаем вдвоем. Воздух свистнул. Молчит безвоздушный прогонВот земля провалилась в чернильную лузу,Застегните, механик, воздушную блузу.Вот Венера, и мы покидаем вагон. Бестолков этот мир четырех величин.Мы идем, мы ползем, мы взлетаем, мы дремлем;Мы встречаем скучающих дам и мужчин,Мы живем и хотим возвратиться на землю. Но таинственный мир, как вода из-под крана,Нас толкает, и ан, исчезает сквозь пальцы.Я бросаюсь к Тебе, но шикарное зальцеОсвещается, и я перед белым экраном, Перед синей водою, где круглые рыбы,Перед воздухом: вертится воздух, как шар.И над нами как черные айсбергов глыбыХодят духи. Там будет и Ваша душа. Опускаются с неба большие леса.И со свистом растут исполинские травы.Водопадом ужасным катится росаИ кузнечик грохочет, как поезд. Вы правы. Нам пора. Мы вздыхаем, страшимся и машем.Мы кружимся как стрелка, как белка в часах.Мы идем в ресторан, где стоит на часахЗлой лакей, недовольный одеждою нашей. И как светлую и прекрасную розуМы закуриваем папиросу.

Вода клубилась и вздыхала глухо,Вода летала надо мной во мгле,Душа молчала на границе звука.Как снег упасть решившийся к земле. А в синем море, где ныряют птицы,Где я плыву утопленник, готов,Купался долго вечер краснолицыйСредь водорослей городских садов. Переливались раковины крыши,Сгибался поезд, как морской червяк.А выше, то есть дальше, ближе, ниже,Как рыба рыскал дирижабль чудак. Светились чуть медузы облаков,Оспариваемые торопливой смертью,Я важно шел походкой моряковК другому борту корабля над твердью. И было все на малой глубине,Куда еще доходит яркий свет.Вот тонем мы, вот мы стоим на дне.Нам медный граммофон поет привет. На глубине летающего моряУтопленники встретились друзья.И медленно струясь по плоскогорьюУж новых мертвецов несет заря. Вода вздыхает и клубится тихо,Как жизнь, что Бога кроткая мечта.И ветра шар несется полем лихо,Чтоб в лузу пасть, как письма на почтамт.

Чу! подражая соловью поетБезумная звезда над садом сонным.Из дирижабля ангелы на ледСойдя молчат с улыбкой благосклонной. В тропическую ночь. над кораблем,Она огнем зеленым загорелась.И побледнел стоящий за рулем,А пассажирка в небо засмотрелась. Блуждая в звуках над горой зажглась,Где спал стеклянный мальчик в платье снежном,Заплакал он не раскрывая глаз,И на заре растаял дымом нежным. Казалось ей; она цветет в аду.Она кружится на ночном балу.Бумажною звездою на полу,Она лежит среди разбитых душ. И вдруг проснулась; холод плыл в кустах,Она сияла на руке Христа.

Никто не знаетКоторый часИ не желаетВо сне молчать. Вагон левеет.Поет свисток.И розовеетПустой восток. 0! ПриснодеваПростите мнеЯ встретил ЕвуВ чужой стране. Слепил прохожихЗеленый газ.Была похожаОна на Вас. Галдел без толкуКафе — шантан,И без умолкуШипел фонтан. Был полон ЛондонТолпой шутовИ ехать в КонгоРембо готов. Средь сальных фраковИ кутерьмыУ блюда раковСидели мы. Блестит коленоЕго штановА у ВерленаБыл красный нос. И вдруг по сценеПо головам,Подняв колени,Въезжает к нам Богиня Анна,Добро во злеДуши желанныйБог на осле. О день забытый… С посудой битойЛюдей родня,Осел копытомЛягнул меня. Но знак удараМне не стеретьИ от удаваНе улететь. О дева,, юныйПогиб твой лик.Твой полнолунныйВзошел двойник. Небес богиня,Ты разве быльЯ даже имяТвое забыл. Иду у крупаВ ночи белесойС улыбкой трупаИ папиросой.

Хохотали люди у колонны,Где луна стояла в позе странной.Вечер остро пах одеколоном,Танцовщицами и рестораном. Осень вкралась в середину лета.Над мостом листы оранжевелиИ возили на возках скелетыОранжады и оранжереи. И в прекрасной нисходящей гаммеЖар храпел на мостовой, на брюхе,Наблюдал за женскими ногами,Мазал пылью франтовские брюки. Злились люди, и не загораяОтдавались медленно удушью.К вечеру пришла жара вторая.Третью к ночи ожидали души. Но желанный сумрак лиловатыйОтомкнул умы, разнял уста;Засвистал юнец щеголеватыйДеве без рогов и без хвоста. И в лиловой ауре ауре,Навсегда прелестна и ужаснаВышла в небо Лаура ЛаураИ за ней певец в кальсонах красных Глухо били черные литавры,Хор эриний в бездне отвечал,А июль как Фауст на кентавре,Мертвый жар во мраке расточал. Но внезапное смятенье духов,Ветер сад склоняет на колена.Тихий смех рождается под ухом,Над вокзалом возникает глухо: Королева ужасов Елена. А за нею Аполлоны Трои,С золотыми птицами в руках,Вознеслись багровым ореолом,Темным следом крови в облаках. А луна поет о снежном рае.Колыхался туч чернильных валИ последней фразою, играя,Гром упал на черный арсенал. И в внезапном пламени летящем,Как на раковине розовой, онаПоказалась нам спокойно спящейПеною на золотых волнах.

Синевели дни. сиреневели,Темные, прекрасные, пустые.На трамваях люди соловели.Наклоняли головы святые, Головой счастливою качали.Спал асфальт, где полдень наследил.И казалось, в воздухе, в печали,Поминутно поезд отходил. Загалдит народное гулянье,Фонари грошовые на нитках,И на бедной, выбитой полянеУмирать начнут кларнет и скрипка. И еще раз, перед самым гробом,Издадут, родят волшебный звук.И заплачут музыканты в обаЧерным пивом из вспотевших рук. И тогда проедет безучастно.Разопрев и празднику не рада,Кавалерия, в мундирах красных.Артиллерия назад с парада. И к пыли, к одеколону, к поту,К шуму вольтовой дуги над головойПрисоединится запах рвоты,Фейерверка дым пороховой. И услышит вдруг юнец надменныйС необъятным клешем на штанахСчастья краткий выстрел, лет мгновенный,Лета красный месяц на волнах. Вдруг возникнет на устах тромбонаВизг шаров, крутящихся во мгле.Дико вскрикнет черная МадоннаРуки разметав в смертельном сне. И сквозь жар, ночной, священный, адный.Сквозь лиловый дым. где пел кларнет,Запорхает белый, беспощадныйСнег, идущий миллионы лет.