Сны о Хасане. 2 мая 1939 года. Штерн.

2 мая 1939 года. Штерн.

- Гришенька, мы с мамой пойдем, прогуляемся, устали уже за столом сидеть. А вы, тут, пообщайтесь свободно, без иносказаний. Ешьте хорошенько, а то что-то всё на столе как стояло, так и стоит. На водку не налегайте!

- Софийка, мама, я вас провожу. До двери! – Добавил он в ответ на вскинутые руки жены.

Штерн помог женщинам надеть плащи, подал им шарфики и шляпки, поцеловал обеих в щёчки. Захлопнул дверь, щёлкнул замком.

- Теперь давай за тебя, дон Николас! – Сказал хозяин квартиры, наливая полные рюмки. – Шутка ли – Нарком ВМС Союза!

- Это намёк? За наркома я проставлюсь! Три дня, как назначили. А тут праздники, парады… Не до того было.

Штерн и Рычагов протянули рюмки к старшему теперь по званию и должности товарищу. Флагман флота второго ранга Николай Герасимович Кузнецов приподнял плечи, сдаюсь, мол. Рюмки весело звякнули.

- Гриша, пока нет женщин – несколько слов о Блюхере. Как это так получилось? Я не понимаю, за что его-то. Ну, Тухачевский, тот, зарвался, много на себя брал. По нынешним временам. А Блюхер? [22 октября 1938 года первый маршал Советского союза, самый орденоносный командир Красной армии Василий Константинович Блюхер был арестован вместе с женой и братом, лётчиком А.К. Блюхером. 9 ноября, не признав себя виновным, трагически погиб от истязаний в лефортовской тюрьме. Его тело сожгли в крематории. 10 марта 1939 года судебные инстанции приговорили мёртвого маршала к высшей мере наказания за шпионаж в пользу Японии, участие в антисоветской организации правых и в военном заговоре.]

Тряхнув своим чёрным чубом, Рычагов разгладил двумя руками и без того идеально подогнанную по талии гимнастёрку. От сжатых крепко зубов его широкие скулы заиграли желваками. Он откинулся на спинку дивана, обхватил поднятыми вверх руками кожаную подушку.

- Маршал был всё время настороже. Изначально пытался максимально уйти от стычек с японцами. Ведь он многократно получал такие устные и письменные указания от Ворошилова и Сталина. Не поддаваться на провокации, не дразнить их. То, что происходило в последние месяцы, было выше его понимания. Он заметался… Был ли он заодно с Тухачевским? Вряд ли. Но то, что его включили в состав особого совещания по делу Тухачевского, ещё не значит, что он был его врагом. Похоже, его туда включили неспроста. Что, если Коба его таким образом предупредил? Или спас? В истории с делом Тухачевского Блюхер, не исключено, оказался… как Пушкин в деле декабристов. Был далеко, а потом судьба и товарищи уберегли его. Оказалось, в случае с Блюхером, ненадолго. И вот ещё что: Тухачевский во всём сознался, а Блюхер много раз повторял, что он никогда не возьмёт на себя того, чего не совершал. В «Правде» тоже ни слова о признаниях. Так что…

- Итог один, - скорее прошептал про себя, чем продолжил фразу товарища Рычагов.

- А ты, Гриша, надолго в Москву? – Осторожный Кузнецов не поддержал опасную тему.

- Нет, Николас, на несколько дней, Мне не суждено, видит Бог, пожить дома. Изучаю новые директивы генштаба, получаю инструкции от Клима, расширяю свои познания в языках, теперь изучаю монгольский, углубляю познания в японском.

- Это правда, что ты летал на бомбардировщике бомбить Заозёрную?

- На бомбардировщике я летал, но только не на Заозёрную. На Заозёрную – это он, за что и получил от наркома три дня домашнего ареста.

- Но ты же просился слетать на сопку. И слетал бы, если бы не этот арест. Самовольный вылет, самовольный вылет… Будто я к девкам в самоволку слетал! Кстати, лишний раз убедился, что бомбардировщики у нас – говно! Гранаты не всегда надёжно выпадают из корзины. Одна зацепилась на хвосте самолёта, и я её притянул на аэродром! Хорошо – не разорвалась! А почему, спрашивается, не разорвалась? Истребители тоже, как были, так и остались – летающие гробы.

- Бомбардировщики и истребители ещё куда ни шло. Вот с танками выявилось много проблем. Надо срочно вносить целый ряд изменений в конструкцию, и те, что в частях, требуют немедленной доработки. Ещё лучше – срочно снять их с производства, и начать выпускать новые, с усиленной бронёй и более надёжной ходовой.

- О кораблях я не могу сказать ничего плохого. Флот у нас отменный, передовой. – Новоиспечённый нарком не намерен был хулить предшественников.

- Отменный? Не обольщайся, Николай, флот пока не получил настоящего крещения войной. Даже пушки корабельные не сделали ни одного выстрела за всё время конфликта на Хасане. И по нашим кораблям японцы ни разу не пальнули. Хотя должен признать, что, в отличие от Испании, и у нас над Заозёрной не было ни одного воздушного боя. Зенитные орудия – да. А авиация японская обкакалась. Так хотелось схлестнуться в небе и с ними, как с фрицами! Да, ладно, мы об этом, обо всём уже в десятый раз говорим. Мы же в Москве, может, в Большой театр сходим, они новую оперу поставили, «Иван Сусанин».

- Хорошо забытая старая. Эту оперу Глинка написал сто лет назад. Раньше она называлась «Жизнь за царя». Сергей Городецкий подновил либретто, говорят, неплохо получилось, я бы с удовольствием. – Поддержал Кузнецов.

- Театр – это твой конёк, Паша, я, вот, сколько в Москве прожил, а, к стыду своему, в Большом театре всего один раз был, когда ты в прошлый раз билеты достал. Ещё во времена Испании. В других театрах не то, чтобы часто, но бывал изредка, когда родичи приезжали с Украины, а в Большом… Теперь сам, в который раз, как бы в гостях, так что – Бог велел. Как это у тебя получается с билетами? [Друзья считали Штерна настоящим москвичом. У него же, как видим, отношение к театрам – такое же, как и у всех настоящих, или, скажем так, старых москвичей.]

- Выдаю секрет. Иду сразу не в кассу, а к директору. Одеваюсь, естественно, по всей форме. Сажусь напротив и выставляю на стол весь свой иконостас. [Грудь Рычагова к тому времени украшала Золотая звезда Героя Советского союза, и множество орденов.] Директор начинает заикаться, петь арии и вытанцовывать па… Короче не в первый раз. Будут билеты. Кстати, - совсем некстати вдруг изменил направление разговора один из самых титулованных и орденоносных лётчиков Союза, - кстати, ты у нас, Гриша, главный коллекционер, я привёз тебе подарок. Вот.

Он достал из брючного кармана и протянул Штерну новенький, сияющий миниатюрный пистолетик.

- Ух, ты, без единой царапины, и, похоже, без единого выстрела. Жалко, что всё свое огнестрельное оружие я не могу повесить на стенку, приходится прятать подальше. – Штерн с любовью посмотрел на свой арсенал сабель, шашек, кинжалов и кортиков разных стран и народов, в ножнах и без ножен, новеньких и почти насквозь проржавевших.