Стихи Маргарити Крымская — самые популярные.

Маргарита Крымская • 117 стихотворений
Читайте все стихи Маргарити Крымская онлайн.
Полное собрание стихотворений с комментариями и оценками.
ДАТА Все время
ЯНВ
ВЕФ
МАР
АПР
МАЙ
ИЮН
ИЮЛ
АВГ
СЕН
ОКТ
НОЯ
ДЕК
ПН
ВТ
СР
ЧТ
ПТ
СБ
ВС
ЖАНР Все
В старой фуфайке, пропахнувшей нафталином,
дед мой готовится к лету – обходит сад:
то он прищурится, глядя на куст малины,
то обратит на черешню понурый взгляд.
 
Не плодоносит черешня уже три года,
будто сигналя – мол, дело не в ней одной:
«Сколько осталось-то деду до перехода
из постаревшего этого – в сад иной?»
 
Но не сдаётся он, крепкий, во всём упорный:
– Нет, – огрызается, – дудки! Ещё не срок!
– Дед, – говорю, за рукав его робко дёрнув, –
ты б разговоры для бабушки приберёг.
 
(С бабушкой он неохотно ведёт беседы.
Вместе полвека – зачем языком молоть?)
– Ух, отстегаю!.. Но стонет: с войны у деда
пуля меж рёбер. – Отпустит сейчас, погодь!
 
Боль отпускает – он тянется за лозиной.
Чувствую, ноги мои задрожат вот-вот…
Дед же – смеётся: – Когда б это было в зиму,
ох, запустил бы снежком в твой нахальный рот!
 
Вместе смеёмся. А после – берём накидки
(бабушкой сшитые марли – в сплошную ткань)
и покрываем деревья, чтоб ни улитки
не добрались до плодов, ни иная дрянь.
 
И для черешни накидка такая сшита.
Дед теребит её, хмурится, губы – в нить.
– Что ж, – говорит, – коль от времени нет защиты,
надо б себя от уныния защитить.
 
В марле черешня невестой стоит – вся в белом.
Лыбится дед: – Вот и цвет тебе. Какова!..
 
…Дедова рана лет тридцать как отболела.
Пущено дерево мёртвое на дрова.
 
Снятся мне часто фрагменты из жизни прежней.
Снится и то, что на зов
торопясь иду –
к деду,
и знаю:
весною цветёт черешня,
и плодоносит –
в далёком, ином саду…
 
 
 
 
Я буду ждать тебя. И буду
Всем, что зовётся здешней мной
И мной нездешнею, повсюду
Разверзшись небом и землёй.
Листвой, пылинкою, волною,
И ветром, тучею, дождём –
Всем существом своим омою,
Осыплю каменный твой дом!
О нет, фундамент не разрушу,
И стен его не всколыхну,
Но разбужу в реальность душу,
Что отошла давно ко сну.
Проснись! Очнись от наважденья!
Всё – тлен: неверие и страх
Во избежание паденья
Позволить крыл реальный взмах.
Взлети! В высоты и глубины,
Где наслажденья вечен пик,
Где мы окажемся едины,
А не покажемся – на миг,
Где смерть нам будет жизнью новой
И обещающей возврат
К тому божественному слову,
Которым ждут и говорят
Об ожидании – без счёта
Минут, недель, декад, веков…
Так ждёт в отдельности кого-то
И сразу всех – небес альков.
Так жду тебя я. Словом этим:
«Люблю!» И буду ждать, пока
Живу во всём: в зиме, и в лете,
В снегах, и в лепестках цветка,
В бумагах жёлтых, в кляксах, в пятнах,
В строке, что нежностью взошла
И не увяла, в непонятных
Стихах, что мозг сожгли дотла…
Пока я есть – во всём, что тлеет,
Чему истлеть не суждено,
Во всём, что памятью алеет
И что в беспамятстве – черно,
Во всём, чем дышит мирозданье
И чем сама дышу ещё,
В тебе, кто этим ожиданьем
И мною не отягощён…
Пока есть ты, будь человечья
То ипостась или Творца, –
Я буду ждать. И буду. Вечно.
До невозможного конца!
 
 
 
2009
*
Сладко спать на заре, на утренней,
Неприкрытою, не припудренной...
А ещё умирать на утренней –
Не разбуженной, целомудренной –
Сладко… Слаще, чем спать на утренней –
До первого в бок пинка
Бычка-мужичка… Рука!
Блюстительница – рука!
 
– С кем ты охаешь там кокетливо,
Прибирая к рукам приветливым?
И кому там медово-медные
Подставляешь уста, зловредная?
Просыпайся! Не время спать –
Время завтрак мне подавать!
 
Открываю глаза – в разбуженность,
Как в натуженность, как в застуженность...
Холодком дворцовым застуженность
Та разбуженность…
И, сморкаясь, икая, чИхая,
Не купчихою – поварихою! –
На кухню я – топ, топ,
Кастрюлями – звяк, бряк…
(Чтоб тебя, остолоп!)
– Зааавтрррак!
 
Щёки чавкают, зубы клацают,
А глазища всё ляжки мацают –
Всё хотят докопаться, сальные:
Мол, кого зазывала в спальню я?..
Но молчит и глядит,
За ушами трещит,
ЧелюстЯми скрепит,
А не выспросить!
Всё сломать бы ему да выкосить!
(Накось, выкуси!)
 
– Ах бычок ты мой ненаглядненький!
Мужичок ты мой! (с виду ладненький)
Да никто мне не нужен, золотце!
Где такого найду я молодца,
Чтоб лицом пригож,
Да умом хорош,
Да ещё похож
На тебя он был
Чтоб,
Да меня любил
Чтоб,
Да любил не ночь,
А по самый гроб,
Да чтоб жить невмочь,
Помирать невмочь
Без меня чтоб!
Уж ты свой не хмурь
Лоб,
Не морочь –
Прочь
Дурь!
 
Расплывается, расплавляется,
Распрямляется, улыбается:
– Ты прости меня, моя тёлушка,
Ты люби меня, моя золушка…
Принесу тебе нынче денежку,
Шубку норковую наденешь ты!..
 
И поехали: губки – трубочкой,
Ручки – нА плечи да на грудочки,
Да за рюмочкой-душегубочкой
Рыбку-тёлочку да на удочку…
...Глазки радуются, приветные,
Слёзки капают, неприметные…
 
Уж терпеть мне дОколе?
О другом – о соколе
Думы плещутся…
Перебежчица!
Перебесишься, переплачешься,
А коль нет – вовек не расплатишься!
Будешь битая по головушке,
Будешь, драная, харкать кровушкой
Уж в который раз…
А в последний раз
Не откроешь глаз!
Ах душа моя, балалаечка,
Нет с тобою мне сладу, кралечка, –
Вся измучена, перекручена
Да любовию перевьючена!..
 
*
Чёрной-чёрной ночью
Встречу чёрны очи,
Что черней ночИ…
– Не кричи, молчи!
Это только сон:
Я в тебя влюблён,
Небо звёздное,
Жизнь бесслёзная…
Всё не так.
– А как?
– Да никак.
Но уж сон – так сон,
Разыграемся!
Я в тебя влюблён –
Обвенчаемся!..
 
*
И опять мне толчок в бочок –
Дурачок – мужичок – бычок!
– Хватит нежиться,
Безмятежиться!
Уж пора тебе, красотулечка,
Да на кухоньку за кастрюлечки.
– Да пошёл ты, пузатый увалень!
Ишь, командовать мною вздумали!
Напои его, накорми,
Приласкай его, обними!
Не получишь ты ни рожна –
Я чужая теперь жена!
 
И поехали: кулачищами
Да по челюсти, по зубищам мне,
И по спиночке хворостиночкой
Да дубиночкой…
Ох ты, спинка моя лоскутная,
Да пятнистая, кровянистая…
Ох ты, доля моя паскудная,
Бесприютная да приблудная...
Только – чистая, я же – чистая!
Всё одно – хлобысь!
Босиком – в сугроб.
– Пощади!
– Катись!
Дверью – хлоп!
В дверь стучу: – Впусти,
Это только сон!..
...Ну, куда идти?
Не впускает он.
Не на шутку он
Разъярён:
– Вон!
 
Разорённою да унылою –
Что ж, куда теперь? – К дому милого.
Всё брожу я вокруг да около –
Не видать только что-то сокола…
Аль уехал куда нечаянно,
Позабыв про своё венчание?
Не уехал! – Ну, здравствуй, венчанный!
Не красавицей – изувеченной,
Но не просто к тебе я женщиной –
А женой, в небесах завещанной.
Отогрей же ты руки стылые,
Переломанные, да милые,
Накорми меня сладким трепетом,
Напои меня звонким лепетом…
Одарю тебя несказанно я –
Буду вечно тебе желанною!
Да и сам ты, скажи, ведь маялся,
Ждал и каялся,
Что не взял меня, непорочную,
В тьму полночную,
Не надел фату подвенечную…
А теперь – принимай увечную!
Но залижется всё, зацелуется,
Руки вихрем ещё побеснуются,
Да раскатится голос застуженный,
Да застывшее тело расправится!…
Что ж ни слова не молвишь ты, суженый?
– Не припомню тебя я, красавица…
 
*
Чёрной-чёрной ночью
Выплачу все очи,
Выплачу до днища –
Ох и темнотища!
Закрывай глаза,
Открывай глаза –
Всё черным-черно –
Всё одно…
Этой чёрной ночью
Я припомню очи,
Что черней ночИ…
– Не кричи, молчи!
Это только сон:
Я в тебя влюблён,
Небо звёздное,
Жизнь бесслёзная…
Всё не так.
– А как?
– Мрак…
 
*
Сладко спать на заре, на утренней,
Неприкрытою, не припудренной...
А ещё умирать на утренней –
Замороженной, целомудренной –
Сладко… Слаще, чем спать на утренней –
До первого в бок толчка
Бычка-мужичка…
 
 
 
 
1991
0

БЕС...

25.07.2026
Бессмысленность.
 
Отчаянье, тоска ли –
не плачешь,
не становишься сильнее,
но чувствуешь,
как разум – каменеет,
а рот – кровит
в чудовищном оскале.
 
Что значишь ты на хрупком этом шаре?
 
И он – когда-нибудь, но растворится
во тьме, где зла изменчивые лица
уже не испугают,
как пожары,
как близкие и дальние сирены,
как взрывы
и как труп, в тебе смердящий
не прожитым грядущим,
настоящим…
 
Что сделал ты, воинствующий бренный?
 
Бессмысленность
родил, взрастил, умножил
и небу пригрозил за вечный хаос
в душе твоей, которая, не каясь,
прощенья ожидает.
 
Что – под кожей
космической, прозрачной, бесполезной?
 
Вопросы без ответов,
без пророчеств,
и кровь, чернее самой чёрной ночи,
и зуб, и камень –
мёртв и безболезнен.
 
Быть может, лишь искусства сверхголосье
в бессмертье выдаёт кому-то визу.
 
Сквозь гущу тьмы
и выжженность светила
слезами там заблещет Мона Лиза,
а мраморный Давид пращу отбросит,
поняв её бессмысленность
и силу.
 
 
 
16 июля 2026
 
 
 
 
 
 
 
Простительно плакать младенцам,
а ей – не простительно, нет.
 
Смеётся над «банщиком»-немцем
в пятнадцать цыганских лет:
что знает он в жизни? – команды,
как самый послушный джюкэ́л*,
готовый вставать на пуанты,
чтоб только он пил да ел.
 
А ей – и в изорванной юбке,
и с болью в кровавых ступнях –
не выть, не скулить, в душегубку
несущей убитый страх.
(Для вольных – и страх не навязчив:
зароют их скопом в лесах.)
 
Никто и ничто не указчик
рождённой в степи плясать!
 
Не степь – Собибор: здесь в ударе
не струны – войны беспредел.
Но звуки сожжённых гитар ей
насвистывает Дэвэ́л*.
 
…Вот пятка стучит, вот другая.
Вот юбка взлетает, легка.
Вот, небо в судьбу запрягая,
по воздуху бьёт рука.
Вот волны в плечах, словно обнял
непрошеный кто-то спьяна…
 
А вот – суховею подобна,
огнём обдаёт она.
И пляшет, безудержна, пляшет,
чтоб вольный огонь не погас
вовеки и в том, кто погашен,
кого обездвижил газ.
 
Смотри же на это явленье,
безгласный, трепещущий пёс:
так пляшет неповиновенье,
не ведающее слёз.
 
Слеза полагается детям,
а ей – не положена, нет.
 
Смеётся, смеётся над смертью –
в пятнадцать цыганских лет!
 
 
 
 
 
10 октября 2025
 
–––––
 
*Джюкэ́л – кобель/собака (цыганск.)
*Дэвэ́л – Бог (цыганск.)
 
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
 
Голова моя машет ушами,
Как крыльями птица.
Ей на шее ноги
Маячить больше невмочь.
Чёрный человек,
Чёрный, чёрный,
Чёрный человек
На кровать ко мне садится,
Чёрный человек
Спать не дает мне всю ночь.
 
Чёрный человек
Водит пальцем по мерзкой книге
И, гнусавя надо мной,
Как над усопшим монах,
Читает мне жизнь
Какого-то прохвоста и забулдыги,
Нагоняя на душу тоску и страх.
Чёрный человек,
Чёрный, черный!
 
«Слушай, слушай, —
Бормочет он мне, —
В книге много прекраснейших
Мыслей и планов.
Этот человек
Проживал в стране
Самых отвратительных
Громил и шарлатанов.
 
В декабре в той стране
Снег до дьявола чист,
И метели заводят
Весёлые прялки.
Был человек тот авантюрист,
Но самой высокой
И лучшей марки.
 
Был он изящен,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою.
 
Счастье, — говорил он, —
Есть ловкость ума и рук.
Все неловкие души
За несчастных всегда известны.
Это ничего,
Что много мук
Приносят изломанные
И лживые жесты.
 
В грозы, в бури,
В житейскую стынь,
При тяжелых утратах
И когда тебе грустно,
Казаться улыбчивым и простым —
Самое высшее в мире искусство».
 
«Чёрный человек!
Ты не смеешь этого!
Ты ведь не на службе
Живешь водолазовой.
Что мне до жизни
Скандального поэта.
Пожалуйста, другим
Читай и рассказывай».
 
Чёрный человек
Глядит на меня в упор.
И глаза покрываются
Голубой блевотой, —
Словно хочет сказать мне,
Что я жулик и вор,
Так бесстыдно и нагло
Обокравший кого-то.
 
Друг мой, друг мой,
Я очень и очень болен.
Сам не знаю, откуда взялась эта боль.
То ли ветер свистит
Над пустым и безлюдным полем,
То ль, как рощу в сентябрь,
Осыпает мозги алкоголь.
 
Ночь морозная.
Тих покой перекрёстка.
Я один у окошка,
Ни гостя, ни друга не жду.
Вся равнина покрыта
Сыпучей и мягкой извёсткой,
И деревья, как всадники,
Съехались в нашем саду.
 
Где-то плачет
Ночная зловещая птица.
Деревянные всадники
Сеют копытливый стук.
Вот опять этот чёрный
На кресло моё садится,
Приподняв свой цилиндр
И откинув небрежно сюртук.
 
«Слушай, слушай! —
Хрипит он, смотря мне в лицо,
Сам все ближе
И ближе клонится. —
Я не видел, чтоб кто-нибудь
Из подлецов
Так ненужно и глупо
Страдал бессонницей.
 
Ах, положим, ошибся!
Ведь нынче луна.
Что же нужно ещё
Напоённому дрёмой мирику?
Может, с толстыми ляжками
Тайно придет „она“,
И ты будешь читать
Свою дохлую томную лирику?
 
Ах, люблю я поэтов!
Забавный народ.
В них всегда нахожу я
Историю, сердцу знакомую, —
Как прыщавой курсистке
Длинноволосый урод
Говорит о мирах,
Половой истекая истомою.
 
Не знаю, не помню,
В одном селе,
Может, в Калуге,
А может, в Рязани,
Жил мальчик
В простой крестьянской семье,
Желтоволосый,
С голубыми глазами...
 
И вот стал он взрослым,
К тому ж поэт,
Хоть с небольшой,
Но ухватистой силою,
И какую-то женщину,
Сорока с лишним лет,
Называл скверной девочкой
И своею милою».
 
«Чёрный человек!
Ты прескверный гость.
Эта слава давно
Про тебя разносится».
 
Я взбешён, разъярён,
И летит моя трость
Прямо к морде его,
В переносицу...
 
...Месяц умер,
Синеет в окошко рассвет.
Ах ты, ночь!
Что ты, ночь, наковеркала?
Я в цилиндре стою.
Никого со мной нет.
Я один...
И разбитое зеркало...
 
 
 
1925
Исчезнут поэты. Останутся песни.
А может – и песни бесследно растают.
Им некому будет внимать в поднебесье,
Поскольку и неба, наверно, не станет.
 
И всё, что творилось, и всё, что любилось,
И всё, что в привычках когда-то водилось, –
Всё шквалом забвения вдруг унесётся
И тотчас о скалы времён разобьётся.
 
И, может, лишь эхо какой-нибудь ноты
Из песни, что слух человечий ласкала,
Всё будет и вне мирозданья кого-то
Искать, чтобы слышалось и не пропало.
 
Но всё – то, что пело, и то, что горело,
И то, что над пламенем смело летело, –
Всё канет однажды в две проруби хладных –
Два глаза безвремения беспощадных.
 
Исчезнут поэты – земные светила.
И всё, что болело за светом беспечным,
Излечит – чернее, чем смерти чернила, –
Вселенское чрево молчанием вечным.
 
Но, всё это зная, молиться я буду,
Чтоб всё же свершиться прекрасному чуду:
Чтоб эху надежды на жизнь не прерваться
И песням поэтов навеки остаться.
 
О песни поэтов, останьтесь хоть где-то,
Где снова под небом вы будете спеты!
О песни поэтов, летите же к свету,
Бессмертием слов воскрешая поэтов!
 
Исчезнут поэты. Останутся песни...
 
 
 
1990 – 1999
 
 

Чабрец

30.11.2024
Память щедра на цвета и запахи:
помню, как бегала каждым летом я
на принаряженный, фиолетовый,
пахнущий вечностью дикий луг.
 
Ждал меня дед – с чабрецом, до завтрака,
чтоб на цветочках – роса целебная.
Но не спешила – смотрела в небо я,
не предвещающее разлук…
 
В детстве о них мы едва ли ведаем,
знаки не ищем во всём, секретные,
и не знакомы ещё с приметами,
ибо не каждая – суть блага́.
 
Всё о деревьях да травах – с дедом мы,
да о росе – как с утра полезно в ней…
Вот и купалась, для всех исчезнув, я –
глядя в заоблачные луга.
 
– Где ж тебя носит-то? Ах ты бестия!
Али чабрец одурманил голову?
Али ослабла ногами с голоду?
С бабой давно уж поели мы!..
 
Дед не сердился – искрились весело,
как фейерверки, глаза янтарные,
не постаревшие, благодарные –
за отдалённость его зимы…
 
Мимо стремглав пронеслись мустангами
годы, декады… Схватить бы вовремя
время за гриву, да непроворна я:
бог с ним, с ушедшим, забудь, сотри!
 
Но – неизбывное, неустанное –
что-то щемит… И не знаю: память ли,
сердце, душа? Словно бьётся в панике
что-то не сказанное внутри.
 
Может быть, это огонь затушенный –
в слове, которое стыдно вымолвить:
нежность непросто наружу выманить,
если обычно её бежим…
 
…Сыпется в руку чабрец засушенный,
из магазина, не фиолетовый,
собранный
кем-то
когда-то
где-то,
но
 
пахнущий дедом моим,
живым…
 
 
 
---
 
Октябрь 2024

Черта

25.11.2025
1
То ли я – всему, то ли мне – всё снится:
склеен день со днём и просвета нет…
 
Снять гламурный плащ, отлепить ресницы,
отключить болотистый интернет,
 
вместе с ним – айфон (набирайте, френды,
только тех, кто точно на свете есть),
 
бросить лёд в бокал, захмелеть от бренди,
у окна распахнутого присесть
 
и смотреть кино о реальном прошлом,
где живили чудо и новизна…
 
 
2
Вот девчонка я, а на мне – в горошек
сарафан неношеный. И весна.
 
Вот волной-суфле угощает лето
и пророчит радости мне легко.
 
Вот в осенний дождь на губах согрето
поцелуя первого молоко.
 
Вот ремень отца – потому что рано
обжиматься дочери по углам!
 
Вот печёт, печёт... и другая рана:
наигрался – выбросил лишний хлам.
 
Вот рокочет мать: «Не скулить, лахудра!
Обманул – и что? Ну-ка, слезть с окна!»
 
Вот лицо моё – всё покрыто пудрой,
будто может ненависть скрыть она…
 
*
Вот палата, койка, шприцы, таблетки
и беззвучный ужас: «Зачем я тут?»
 
Вот безумный ветер колотит ветки
и грызёт решётку… Напрасен труд.
 
Вот иду шатаясь, вдыхаю волю;
сзади мать плетётся, язык – что плеть.
 
Вот рисую нежность. И вою, вою,
потому что хочется умереть…
 
*
Вот зима кряхтит под ногами снегом,
как старухи-сплетницы – во дворе.
 
Вот смеюсь, но прячется грусть за смехом –
о бессменной отроческой поре.
 
Потому что чувствую (нет же – знаю!):
повторится в будущем всё точь-в-точь…
 
(Разве что другие теперь война и
зеркала, с которыми жить невмочь.)
 
 
3
Посмеяться вновь, погадать на звёздах,
перемены прочащих на лету;
 
всех за всё простить, удалить коросты
и достать из морока – красоту;
 
и смотреть, смотреть, как тягучих будней
вереница плавится за чертой,
 
как шаманка-ночь ударяет в бубен,
над землёй светящийся, золотой…
 
 
 
 
 
 
29 октября 2025
1
Там, где совесть твоя утонет, –
рыбы взлетят, заплещутся.
Прикоснёшься к воде ладонью –
вздох её померещится.
И пойдёшь по воде, ногами
волны толкая жгучие.
Вглубь заглянешь – лежит, нага и
до немоты замучена.
Но не вытащишь – слишком поздно:
совесть и страх не вяжутся.
Постоишь. В переливах звёздных
будущее покажется:
 
…Ты кружи́шь по пескам пустыни,
следом – ползут безликие
рыбы (плавающие ныне),
злобствуя и хихикая.
Над тобою смеются, правы:
рыбам одним не совестно
бессловесно глядеть, как травы
кровью питают, горестью!
На войне убиенных – слёзы
бомбами с неба падают.
И всё скорбней метаморфозы
в круговороте адовом.
Убежать бы, но плавниками
чувствуются конечности.
И куда убежишь, веками
кланяющийся нечисти?
Не видать ни конца, ни края –
только закаты ржавые.
И не можешь понять – карают
или свободу жалуют…
 
Постоишь на воде (Христос ли?)
и устрашишься: сбудется!
Но останешься безголосым –
«Перекрестись, коль чудится».
 
 
2
На земле – двух миров, в итоге,
остановив диффузию
и забыв о войне, о Боге
и о души контузии,
по привычной пойдёшь дороге…
 
Но
и она –
иллюзия.
 
 
 
 
25 января 2026
0