Стихи Дмитрия Ротмана

«Ах, ты море, тёплое, манящее, навсегда пленяющее душу княжеское террианское море. Бухточки мелководные, с широкими песчаными чёрными пляжами, что упираются в белоснежные изгрызенные волнами сланцевые обрывы. И этот чёрный песок удивительно быстро нагревает Альсафи, даже если речь идёт о поздней осени или ранней весне, так что вроде и купаться холодно, но лежи себе у кромки прибоя и загорай…И нечего тут опасаться тварей водных. Даже если и ужалит кто или уколет, то не действуют яды террианские на человека, ибо он тут недавний гость и против него природа местная бессильна. Как можно кого–то заставить бросить тебя, княжеское ласковое море, променять на промозглую землю севера.» –– Так думал Кэсседи, сидя с тихой улыбкой за ужином и наблюдая, как порхает по кухне Лао Пао, как балуется с картофельным пюре Ляля, то закидывая его в нарочито широко раскрытый ротик, то шлёпая ложкой по содержимому тарелки, улыбаясь мамкиным «смотри не подавись» и «не размазывай по столу». А потом Лао потащила под мышкой дёргавшую ножками Лялю купаться, а Кэсс так и остался сидеть за столом, доедая лялькино пюре, а потом ещё долго водя ложкой по пустой тарелке, пока не вернулась Лао, что уже, очевидно, уложила Ляльку спать, и не отняла у Кэсса детскую ложку, пригрозив, что, если он не перестанет совать её в свой рот, она, Лао, надаёт ему ложкой этой по лбу.

 

–– Ну давай, выкладывай, –– Лао села около Кэсса и прижалась к нему, –– чего там наша госпожа ещё понавыдумывала. Я же вижу, как ты себя накручиваешь весь вечер…

Чем тебя озадачила там, на набережной наша шубная императрица?

Глава 9.

 

Сказка о воробушке и горстке проса.

 

–– Нет, нет, нет, нет и ещё раз нет, Теофил Готфрид Винкель, это не наш мир, это не то, о чём мы мечтали, –– старый, высокий и длиннобородый человек держал за плечи юношу, что смотрел в панорамное окно практически в никуда, в молочный туман, через который был виден в высоте диск светила, приглушённый этой пеленой настолько, что смотреть на него не составляло никакого неудобства.

––Не получится здесь, на планетке горячих луж и сине–зелёной слизи построить тот мир, о котором грезили и мы с тобой, и предки наши мечтали, –– старик повернул юношу к себе лицом, –– мы нашли другой мир, суровый, но прекрасный и перспективный, в тридцати световых годах отсюда, по другую сторону от Солнечной системы, у звезды Альсафи, сигмы Дракона. Тебе, Теофил Готфрид, только тебе, первому неотенику рода Винклей, которому выпала судьба прожить две, а то и три человеческих жизни предстоит отправиться на Землю, организовать караван судов и заселить новый мир, воплотить там общество новой мечты, то, что многие почитали за сказку, а ты сделаешь самой что ни на есть реальностью… То, что здесь, в мире вечных туманов, жарких луж и ядовитых облаков совершить не представляется никакой возможности.

 

***

В себя Соло приходил, пожалуй, месяц. С Нагазиром они играли в молчанку. Аспид не проявлял себя, вероятно обдумывая свою дальнейшую судьбу, как и положено демонам –– неспешно, ибо торопиться, наверняка практически вечной твари, было негоже. Соломон был конкретно занят учёбой. За четыре недели он получил младшего сержанта и занимал должность фельдшера.

Сперва его поставили на сортировочный пункт, куда привозили кровавое месиво с передовой. Он помогал фельдшерам с подготовкой раненных к операциям и скоро делал это настолько умело, что на Соло обратили внимание. Отсутствие какого–либо сочувствия к раненным, как бы это не звучало лицемерным, в месте сортировки было полезным качеством личности. Соло, не обуреваемый внезапно возникшей жалостью, никогда не бросался спасать вроде бы безнадёжного пациента, которого, даже если и спасёшь, то за это время трое менее пострадавших тихо отдадут богу душу. А такое искушение –– броситься спасать –– было, ведь в госпиталь доставляли и немало гражданских, тех, кто по разным причинам не смог или не спешил уезжать в глубокий тыл, а в их числе было много и детей и красивых женщин.

Госпиталь бомбёжками трогали редко. Во–первых, он был хорошо защищён, ибо здесь находилась крупная железнодорожная станция, которую, впрочем, старались не использовать для доставки на фронт боеприпасов, техники и личного состава, дабы не провоцировать имперцев. Имперцы со своими госпиталями поступали также. Ко второму году войны кое–какие негласные нормы уже выработались. Итак: поезда убывали забитыми под завязку раненными и прибывали назад гружёные медгрузом. Соло сортировал и сортировал подвозимый с элбээски контингент…

А кругом только и делали, что молились, шепча заученные слова и молча, с поклонами и без, в определённые отрезки времени и когда приспичит, когда уже нельзя было не обратиться к небесам. Молились на богов, знакомых Соло, на Иисуса и Аллаха, на Будду и Яхве, и ещё на десяток других, что были ему незнакомы, в конце концов, были такие, что молились на кольцо земной станции, ежедневно проплывавшей над Чёрными холмами. Эти люди называли себя атеистами, в бога не верили, а уповали на мудрость земных властей, что вот–вот вмешаются и прекратят этот кошмар. А Соло ни разу не перекрестился, не расстелил коврик и не поставил ни к какой иконке свечку. И однажды одна из медсестричек, что частенько попадала в одну смену к Соло, открыто спросила, мол, как он может вот так жить, ни разу не затосковав ни о чём, не поплакав втихушку, никому не улыбаясь, и никогда не срываясь на нервный крик, матершину, если все его усилия оказываются тщетны. Соло просто пожал плечами. А сестричка отошла в уголок, разулась, погремела тазиком и, нисколько Соло не стесняясь, омыла свои точёные ножки, расстелила зелёного узора коврик, встала на колени и принялась бить поклоны в одну ей ведомую сторону, где, должно быть, как она полагала, находиться земная святыня её бога.

Смотри, смотри летнее оранжевое Альсафи на свою третью планету. Дивись на дымки, будто сотни вулканчиков на ней проснулись. Запоминай то, что ты не видело за миллиард лет своей жизни. То, к чему привыкла твоя сестрица, Солнце, за тридцать световых лет отсюда, ибо завелись на её третьей планете люди, что неистово убивают друг друга. А теперь вот и сюда, в твои владения, о, оранжевая Альсафи, докатилась зараза войны.

На Терре три были конфликты, что назывались войнами, один даже длился три десятилетия, когда прибрежные княжества постреливали друг в друга, деля островки и заливчики, но то были не настоящие войны, с фронтами и миллионами жертв, то были междоусобицы. И вот теперь на бескрайнем континенте, от северных пиков до южного побережья, на протяжении считайте пять тысяч миль ежеминутно кто ––то атаковал, кто ––то отступал, города горели, посёлки догорали, а хутора и деревеньки серым жирным пеплом раздувались ветрами планеты. Люди разрывали благодатную землю, закапывались в неё, заливали опорники бетоном и жгли, жгли, жгли, даже то, что и гореть ––то не может…

А население планеты и до двадцати миллионов не дотягивало, а солдат и вовсе – хорошо, если миллиона три наберётся, куда тут воевать, так нет же….

 

И Ёссё и Марго долго думали над тем, стоит ли возвращаться в этот дом. Взвесив все за и против, не страдая излишней мнительностью, они остановились на варианте капитальной перестройки внутренней планировки. Этажи стали глухими, лестница приобрела компактный винтовой вид, планировка комнат теперь изменилась кардинально и ничем не напоминала о прошлом. Внешний вид дома тоже был изменён. Появились и резные каменные наличники, и углы были украшены затейливым рустом. Кроме того, Марго, изрядно потратившись, специально наняла попа на полдень воскресного дня, сразу после заутрени, чтобы он освятил дом и снаружи, и внутри на глазах соседей, тем самым дав понять, что скверна официально изничтожена.

И Танька ей помогла. Она вместе с секретаршей Ёссё пустила по всей станции слушок, что Ёссё решительно отрёкся от своего отпрыска и поклялся, что ноги его в доме не будет. Впрочем, этот слух был по сути дела горькой правдой.

Короче говоря, полностью отмоленный и перестроенной домик в квартале белых воротничков по осени зажил обычной тихой жизнью. Только вот Ёссё всё–таки сняли с руководящей должности и направили главным инженером в ремонтные мастерские. Но тут был свой плюс. Да, в деньгах он здорово потерял, но зато получил больше свободного времени на семью, и Марго ни сколько его за эту ситуацию не упрекала.

 

Однажды по весне, когда снега ещё не совсем сошли, Марго подошла к Соло на кухне, во время завтрака, и поставила его в известность, что сложилась такая ситуация - к ним в дом заедет Кэсс, и ему надо будет переночевать. Понятное дело, Марго не собиралась спрашивать у Соло разрешения, она именно что проинформировала, добавив с нескрываемой гордостью, что Кэсседи поступает на армейскую службу.

Соломон на новость, как обычно, внешне никак не отреагировал. С Марго он вообще не общался, а если и надо было отвечать, то говорил односложно. Со своей стороны, надо было отдать ей должное, Марго не лезла с нравоучениями или проявлениями ласки к Соло, что его, опять таки, совершенно устраивало.

Хоть он и был предупреждён, но с Кэссом Соло столкнулся неожиданно для себя, просто спустившись на кухню. Кэсс настроен был дружелюбно, даже руку протянул, типа мирился, но Соло не то что испугался, он просто не понимал, что такое нормальные человеческие отношения, что бывает так: сегодня вроде враги до гроба, а завтра помирились, иногда и вовсе посмеялись над своими прошлыми глупостями и разошлись восвояси, а то и вовсе подружились. Не смеялся Соло, не понимал ни злого, ни доброго юмора. Не существовало в жизни у Соло ни первого, ни второго. Не было такой рефлексии, не хотелось ему что-то переиначить, не жалел он прошлом и на абстрактное, далёкое, не повседневное будущее планы не строил. Не нужно ему было мириться. Он ведь с Кэссом не сорился, а просто хотел его убить, не вышло –– ну и ладно, значит надо заняться чем-то другим, более злободневным. А холодный упырёк умолял об одном, чтобы Соло не смотрел Кэссу в глаза. Соло и не смотрел, а просто убежал наверх.

А вот Кэсседи понимал, что не стоит мучить своего сводного братца и ночевать не остался, а неожиданно, пообедав, куда-то поехал со своей матерью, которая вызвала к радости Соло Дашку, посидеть с мелкими и заодно попросила её постирать кое-что, пока они с Кэссом решают вопросы в каком-то там госпитале.

Сразу после побоища или позорища в кустах пузыреплодника на углу напротив школьной помойки, да и на следующий день, Ёссё и Марго изъездились и по клиникам, и по отделам полиции, как местной, так и городской. Для Ёссё повторялся кошмар, как и после самоубийства Джади, разве что, спаси Господи, в морг не надо было ехать, а вот для Марго всё было в новинку. Но она держалась довольно спокойно. Если и роняла слезинки, то втихаря, да ещё и умудрялась поддержать Ёссё, и всё искала оправдания и для Соло, и для Кэсса. И постоянно повторяла, что как только всё уляжется, им с Ёссё надо обязательно пойти в храм, поставить свечки за здоровье их будущих близняшек, поставить свечку святому Спиридону, чтобы он помог оправиться Соло, и семистрельной Богоматери, чтобы она ограждала впредь Кэсса от приступов неконтролируемой ярости.

Слушая все эти речи, Ёссё ещё раз убеждал себя, что, несмотря на все свалившиеся на него несчастья, как всё–таки здорово, что он обрёл около себя такого человека, как Марго. В конце–концов, то, что случилось, навсегда заставляло порвать их с прошлым и жить думами и заботами о будущем. Хорошо ещё, что пресса упомянула о случившимся совсем вскользь, все рупоры пропаганды были заняты пересудами о коронации нового императора, как утверждалось, настоящего агрессора и фараона, что доведёт–таки взаимоотношения государств до стычки или даже войны.

 

***

Сколько раз Соло представлял себе, как расстанется с жизнью Кэсседи, как он будет плакать перед смертью и медленно умирать. Представлял, когда уже лежал в постели, засыпая, а особенно ярко –– лёжа в ванной, возбуждали Соло эти мысли, чего уж там. И опять убийство для Соло было как бы в третьем лице, будто и не он должен был его осуществить, а некий мальчик, которого всего–навсего заставила это сделать холодная бяка во внутрях.

Катану Соло предусмотрительно домой не притащил, а спрятал в маленьком сарайчике с инвентарём на заднем дворике. Соло знал, что дом со всеми внутренностями под видеонаблюдением, а вот в сарайчике, как он был почему-то уверен, камеры не было.

И вот Соломон Такеда, потомок древних самураев, развернул ветошь. Блеснул клинок, поймав солнечный зайчик из окна. И Соло схватился обеими руками за рукоять и представил, что этот старый плащ на крючке, что висит к нему спиной, на самом деле Кэсседи Паупер, и вот он, Соло, сейчас ка-а-а-к… Да хрен бы тебе… Раскалённый обруч вдруг сдавил голову Соло. И пламя это ринулось внутрь, в убежище холодного демонёнка, который аж взвизгнул от страха и боли и, как уж у него было заведено, давай метаться по мальчишечьему нутру. Руки Соло не то что задрожали, ходуном заходили, ладони категорически отказывались держать орудие смерти, и катана со звоном шлёпнулась на пол. Туда же на задницу приземлился и Соло, да ещё и громко пукнул, наполнив вонью весь крошечный сарайчик.

Из последних сил Соломон вывалился на улицу, отдышался, успокоился. Скользкая тварь тоже упала на дно души в мутный ил всяких дерьмовых мыслей и в изнеможении затаилась. Соло сделал над собой усилие, снова зашёл в сарайчик, набросил на клинок ветошь, совершенно спокойно поднял его и спрятал в ведро с метёлками.

Вот и минула жаркая, но дождливая макушка лета. Наступил сухой август с пыльными колдунчиками вдоль дорог. Время лечения Соло подходило к концу, доктор Ю была настроена весьма оптимистично, и Ёссё начал задумываться о том, как они будут жить дальше. В первую очередь он не хотел больше оставлять мальчика один на один с бездушными роботами в доме. Он решил обязательно нанять домработницу, женщину в годах, желательно одинокую, сильную и умелую по хозяйству и, лучше всего, из деповских, из своего круга. Рекрутинговый ИИ выдал с десяток кандидатур, но Ёссё сомневался в отношении предложенных ему дам, каждый раз находя изъяны, а больше всего опасаясь, что пойдут всякие сплетни.

Как-то раз он в задумчивости после работы поведал о своих проблемах своему секретарю, своеобразной женщине предпенсионного возраста.

 

–– Э-э нет, господин Такеда, - она помахала указательным пальчиком, - на меня не рассчитывайте. Да и такие вопросы не решают через сеть, нужны личные связи...

После гибели матери Соломон Такеда чувствовал себя не в своей тарелке примерно месяц. С ним разговаривали какие–то несуразные тётки и даже один дядька, что постоянно при разговоре прятал свои ладошки. Соло механически отвечал на все вопросы, даже не особо напрягаясь, ибо он просто не мог понятно для окружающих сформулировать ответы, чтобы они сообразили, что его волнует на самом деле. Он никак не мог понять, что за холодный чужак ворочается у него в потрохах, и почему, и где он потерял то сладострастное чувство, что испытывал ранее, когда его ласкала женщина, что спрыгнула с обрыва. Это чувство ему было необходимо. Он помнил, что-то ощущение обволакивало его целиком, что оно было прекрасным и вновь желанным, но причина его возникновения, способ, как снова его ощутить для него был неведом.

Однажды утром, когда Соло вроде бы уже и выспался, и в школу вставать было ещё рано, он лежал по привычке раскрывшись голышом на своей мягкой постели и тупо смотрел вверх. Нет, не в потолок, а именно вверх, потому что было ещё темно–темно, и в комнате стоял беспросветный мрак. От нечего делать его ручки бесцельно блуждали по телу и вдруг заинтересовались тем предметом, что есть у каждого мальчика. И чем больше его пальчики баловались, тем смешнее напрягался этот маленький отросток его тела. И когда он окончательно одеревенел, будто кто–то изнутри подсказал Соло, что надо делать дальше, и мальчишка подчинился, послушался, постепенно отдаваясь этому действию полностью. И вдруг его тело пронзило чувство, что было так похоже на то, что он часто испытывал, будучи в объятиях Джади. Нельзя сказать, что ощущения были те же, настолько же продолжительными и глубокими, но, с другой стороны, гораздо более мощными и яркими, до звёздочек в глазах, до задержки дыхания. И, самое главное, в эти короткие мгновения, и ещё некоторое время после, он совершенно перестал ощущать холодное тяжёлое нечто около своего сердца.

 

***

Глава 7.

 

Время искренних молитв.

 

Тучи оказались плотными, Койт вспомнил, что такие Коста называл свинцовыми. Свинец они однажды плавили, и теперь Койту казалось, что крупные капли, срывавшиеся с неба были такими же тяжёлыми, как мелкие застывшие брызги того серого металла. Понятное дело, что из-за такой плотной облачности стемнело рано. Кроме того, когда отряд уже подошёл к воронке от взрыва батарей, сброшенных Койтом и Кейт, стало очевидным –– дальше не пройти. Воронка превратилась в озерцо, а с вершин в неё впадал бурлящий бурый поток, что уже промыл русло до скального основания, неся вниз даже валуны.

Молчаливый, он же бывший главный Марсик бесцеремонно подтянул к себе за предплечье Кейт и прильнул к её уху. Кейт повела бровками и закивала, озвучивая командира:

 

–– Заночуем здесь, других вариантов нет.

Об одном теперь мечтаю:

Чтоб с косой не догнала...

Осень, осень золотая

Сыпет листья догола.

Не пей, мой мальчик, никогда

Водицы из криницы.

В тот час, когда в неё звезда

Полночная глядится.

Они шагали уже долго. Шагали по пеплу и стеклянным сопелькам. Раньше тут, наверное, была густая растительность, а теперь от неё ничего не осталось. Постепенно кустарник, сгоревший напрочь, в пепел, стал переходить в просто спалённый на корню буш, торчащие чёрные и бурые стволы. Еще шагов через пятьсот стали попадаться растения с более-менее целыми стволами и скелетными ветками. Прошагав ещё минут тридцать, Койт и Кейт были окружены бушем, не горевшим, а просто спёкшимся от жара, даже листья были на месте, только поникшие и скручены. Если бы кругом были земные растения, то наши путники морщились бы от невыносимого запаха гари, но террианская флора, хоть и была по сути белковой, но состояла из иных кирпичиков жизни, поэтому для человека практически не пахла. На Терре три не было цветковых растений, что опылялись насекомыми или иными представителями животного мира, поэтому и природа с человеческой точки зрения не благоухала. Поэтому резкий и неприятный запах, принесённый слабым порывом ветра из-за поворота дороги, напугал сперва Кейт ( она остановилась и без слов показала пальцем на свой нос), а затем и Койт уловил весьма противоречивый и несомненно тревожный аромат. Тут был и запах нечистот, и кислый дух отрыжки, как после перееденных сырников. Этот запах мог идти только от присутствия людей, причём с этим людским поселением случилось явно что-то нехорошее.

 

–– Может обойдём стороной, Койт? –– Кейт явно побаивалась идти за поворот.

 

Я сам себя иногда останавливаю, когда понимаю, что не стоит, пожалуй, скатываться в описание физиологических проявлений человеческой сущности. Но, что поделать, классиком литературы не являюсь, да и не буду, хотя и хотелось бы… Вот как, предположим, опишет серьёзный литератор начало дня обычного человека, ну, или там, скажем, человечка, если речь идёт о существе малоценном или ребёнке. Понятное дело –– и радость пробуждения, если в жизни всё срослось, или просыпаться ему в тягость, коли кругом сплошная печалька. Ну, конечно, потягушечки ––кофе –– умывашки, это в домашних условиях, или, какие угодно там, но, несомненно, одухотворённые действия в условиях полевых... А вот фиг вам. Любой человек, проснувшись, бежит по одному всем известному маршруту, и Койт не исключение.

Дверь в ватерклозет оказалась завалена куском бетона с торчащей скрученной арматурой, что не давала надежду оттащить обломок и проникнуть в вожделенную комнату. Арматура эта вросла другим своим концом куда-то в плоть входного завала. Впрочем, ну и заскочил бы Койт в желанное помещение, но канализация вряд ли работает, так что же –– гадить там куда придётся, а если и правда судьба сидеть тут полгода, что ж тут вокруг будет твориться? А проблема требовала быстрого решения. Койт уже согласен был сперва набедокурить, а уж потом подумать об этом самом решении, но, пока готовился к этому безобразию, вспомнил о чудесной кровати для лежачих больных в инсектарии, а потом его взгляд упал на контейнеры и его осенило: там, где полотенца для обтираний, должны же быть и иные немаловажные предметы! Подёргиваясь от нетерпения, он вскрыл оболочку контейнера с другой стороны –– и вот они, памперсы для лежачих раненых. Для взрослых, большущие. Койт расстелил один на полу –– хватило с лихвой.

Совершив утренний ритуал, Койт свернул памперс, закрепил застёжками, подошёл к входному завалу, через дырки в котором во входной шлюз проникало светлое утро, нашёл брешь побольше, запихнул его туда, затем снял с боковины тягача штатную ремонтную штыковую лопату с нелепо длинным пластиковым черенком, которым и выбил использованный предмет куда-то на вожделенную волю.

Тут и Кейт вышла из кубрика, явно озабоченная той же утренней проблемой. Она увидела разодранную пачку подгузников, и, взяв один, ушла за тягач, а потом, как и Койт, вооружившись лопатой, будто артиллерист шомполом, избавилась от использованного предмета.

–– Так ты всё–таки решил, куда мы подадимся? –– Кейт не то, чтобы спрашивала Койта, а скорее размышляла вслух, шагая устало, –– Вот мне никаких особых дел делать не надо, разве что найти раввина и выполнить волю отца, стать истиной иудейкой. Вроде бы раньше я желала этого горячо, ну а ныне…

 

–– Ты обязательно найдёшь своего раввина, Кейт, –– мальчик, видя, что подружке тяжело, снял с её плечей рюкзачок, и девчонка не сопротивлялась, –– у каждого человека должен быть свой бог, иначе окажешься в раскалённой вагонетке, которую толкают чертенята… Но меня, Кейт, волнует другое. Мы уже с час, наверное, идём вверх, вдоль русла бывшего ручейка, ты видишь это руслице, Кейт, недавно тут текла вода, а я не видел ни боковых штолен, не вентиляционных шурфов. Хотя и есть над нами дырки в потолке, –– Койт включил дополнительно фонарик и посветил на бетонный свод тоннеля, –– вон они, зарешёченные, через каждые триста шагов, я прикидывал, но они такие, что и не пролезть и воздух под ними не движется, будто они заглушены.

 

 

Кейт никогда не видела радостных снов. Тех снов, после которых просыпаешься легко, чувствуя отдохнувшее и налитое свежими силами тело. Не было у Кейт обычных детских сновидений с долей невероятных событий и маленьких волшебностей, типа полёта с крыши на крышу или над громадной лужей. Сны её были деловито житейскими, после которых открываешь глаза и не сразу понимаешь, быль то или фантазии. Просыпаешься, и чувствуешь уже некоторую усталость, будто и вправду занимался чем -то настоящим.

Сны свои Кейт помнила не всегда, даже не через раз, реже, гораздо реже. И когда она не помнила, о чём сон, это беспокоило её, как какое-то невыполненное дело, что сделать было необходимо, но она забыла, что именно. Правда, бывали и спокойные сны. Нет, не то, чтобы счастливые, а такие, что протекали умиротворённо, без сцен войны и смерти, без убегания от кого-то, без нелепых квестов в поисках выхода откуда-либо и прочей ерунды. Такие ночи они с Койтом спали рядом, и само присутствие этого несносного мальчишки успокаивало её.

Но после событий на Чёрных Холмах, Кейт начало преследовать ещё одно, жуткое и повторяющееся до мелочей сновидение. Уж раз в месяц – это точно. И присутствие рядом Койта не помогало. Наоборот, Кейт, дёрнувшись и проснувшись в холодном поту, сперва не дышала, сколько возможно, глядя в небо или потолок, а потом хрипло и тягуче делала вдох или выдох, и смотрела на сопевшего рядом мальчишку, и волосёнки на её теле становились дыбиком на гусиной коже. И Койт казался ей в тот момент страшным, чужим и опасным. Но Кейт тут же начинала успокаивать себя, что иначе, наверное, было нельзя, что Койт был всё-таки прав, и тут она ощущала мокрое пятно на трусиках и быстро покидала ложе, опасаясь, что однажды мальчик заметит это безобразие. И сколько раз она строго давала себе зарок не пускать струйку, но кошмар был настолько явным, что ничего с собой она поделать не могла. Тем более, что всё снившееся было, по сути, безжалостной правдой.

Никого судить не вправе.

Я смирился и затих...

Бейте пальчиком по клаве,

И рожайте нужный стих.