Глава 7. Время искренних молитв (Часть 2)

После гибели матери Соломон Такеда чувствовал себя не в своей тарелке примерно месяц. С ним разговаривали какие–то несуразные тётки и даже один дядька, что постоянно при разговоре прятал свои ладошки. Соло механически отвечал на все вопросы, даже не особо напрягаясь, ибо он просто не мог понятно для окружающих сформулировать ответы, чтобы они сообразили, что его волнует на самом деле. Он никак не мог понять, что за холодный чужак ворочается у него в потрохах, и почему, и где он потерял то сладострастное чувство, что испытывал ранее, когда его ласкала женщина, что спрыгнула с обрыва. Это чувство ему было необходимо. Он помнил, что-то ощущение обволакивало его целиком, что оно было прекрасным и вновь желанным, но причина его возникновения, способ, как снова его ощутить для него был неведом.

Однажды утром, когда Соло вроде бы уже и выспался, и в школу вставать было ещё рано, он лежал по привычке раскрывшись голышом на своей мягкой постели и тупо смотрел вверх. Нет, не в потолок, а именно вверх, потому что было ещё темно–темно, и в комнате стоял беспросветный мрак. От нечего делать его ручки бесцельно блуждали по телу и вдруг заинтересовались тем предметом, что есть у каждого мальчика. И чем больше его пальчики баловались, тем смешнее напрягался этот маленький отросток его тела. И когда он окончательно одеревенел, будто кто–то изнутри подсказал Соло, что надо делать дальше, и мальчишка подчинился, послушался, постепенно отдаваясь этому действию полностью. И вдруг его тело пронзило чувство, что было так похоже на то, что он часто испытывал, будучи в объятиях Джади. Нельзя сказать, что ощущения были те же, настолько же продолжительными и глубокими, но, с другой стороны, гораздо более мощными и яркими, до звёздочек в глазах, до задержки дыхания. И, самое главное, в эти короткие мгновения, и ещё некоторое время после, он совершенно перестал ощущать холодное тяжёлое нечто около своего сердца.

 

***

Ёссё грешным делом решил установить слежку за сыном. То, что он увидел, неприятно его удивило, да чего там - потрясло. Сам господин Такеда отнюдь не был ханжой или циником, он понимал, что все мальчики занимаются этим, такое развитие событий естественно. Но Соло был очевиднейшим образом маловат для столь страстного погружения в мир плотских утех. Сам Ёссё, к примеру, лет до двенадцати был уверен что его петушок нужен лишь для того, чтобы прицельно пускать струйку. Получать иного рода удовольствие он научился гораздо позднее и испытывал при этом приступы стыда и страха, ибо понимал, что если его тайный порок выплывет наружу он просто сгорит от позора... А тут...

Ёссё решил, что надо принимать меры. И будто подтверждая это, позвонила директор школы и, после долгой прелюдии, мол, я понимаю, мальчик стал свидетелем.., у вас в семье трагедия.., может всё и наладится.., в итоге рассказала о том, что Соло был застукан за непотребным занятием два раза. Первый раз в кабинке клозета, куда вломились ребята постарше, правда, как они утверждают, случайно, просто защёлка была на соплях. Но этому случаю особого значения не придали, всё-таки мальчишки они и есть мальчишки. Но буквально через два дня охранный дрон застукал Соло в уголке школьного сада, где он думал скрыться в весенних зарослях террианского бурьяна, нагло раздевшись совершенно догола и самозабвенно ушедшего в занятие непотребством. В итоге директор намекнула, что дети с таким девиантным поведением должны обучаться и лечиться в заведениях, специализированных...

Ёссё мужественно выслушал монолог директрисы до конца. Они посовещались и решили, что, благо начинались долгие летние каникулы, за которые Ёссё займётся лечением мальчика и в итоге предоставит в школу медицинское заключение, по результатам которого и решится дальнейшая судьба Соло.

 

***

 

Организовать лечение было несложно, когда живёшь в столице, где был расположен головной институт клинической психиатрии. Единственное чего искренне опасался Ёссё, это того, что драма в их семье была медийным событием не только столичного и республиканского масштаба. Вся планета так или иначе была в курсе самоубийства Джади во всех подробностях. А, может быть, вести докатились и до небесного кольца, что равнодушно взирало с небес на копошившийся на поверхности Терры муравейник. Но тут им повезло. В конце мая республика занялась давно ею вожделенной аннексией прибрежного княжества, что лежало под её брюхом, и где так удачно началась заваруха. Про семью Такеда все позабыли.

Когда за обедом Ёссё объявил сыну, что его порочное увлечение всплыло наружу, и что лето он проведёт в психиатрическом стационаре, Соло никак не отреагировал. Нормальный ребёнок испугался бы, заплакал, заканючил, начал бы рвать на себе волосы, но Соло единственное, о чём спросил, это хорошо ли там кормят и можно ли будет там иногда гулять. Получив положительный ответ, он больше ни о чём не беспокоился, чем ещё больше убедил отца в правильности его решения. Для всех вокруг Соло на лето уехал в скаутский лагерь, впрочем, условия его жизни в клинике практически этой версии и соответствовали.

Лечащий врач Соло понравилась Ёссё. Она была из той когорты женщин, что старались тщательно, но в пределах разумного следить за собой, которые, дожив до возраста чуть за пятьдесят, забывали стареть дальше. Ёссё, к своему стыду, всё время забывал трудное для его восприятия имя и фамилию, и она попросила называть её просто доктор Ю.

 

***

 

Юлилана Мельхиоровна, или, как она просила себя называть, щадя пациентов и их родственников, доктор Ю, была детским клиническим психиатром с почитай уже сорокалетним стажем. Её карьера, как началась в интернатуре головного института, так и продолжилась, прерываясь на пару лет всего два раза, когда она рожала двух сыновей.

Столица, куда тянулся всякий люд со всех концов республики и планеты в целом, для представителей её профессии была местом интересным. Столько предрассудков, столько страшилок и сказок, столько разнообразных подходов к методу воспитания отпрысков, порой никак не состыкующихся с уголовным кодексом республики, как здесь, в горниле, где плавились миллионы судеб разных племён и народов, поди ещё поищи.

Когда стало известно, что Ёссё Такеда обратился в их институт с просьбой помочь его сыну, доктор Ю просто вцепилась в этого пациента. И дело было вовсе не в медийности данного случая. Доктору Ю банальная популярность была не нужна. Она, женщина уже не молодая, сумела сохранить поразительную юношескую любознательность и живость ума. Доктор Ю, ещё когда все телеэкраны взахлёб размусоливали трагедию семьи Такеда, своим чутьём, основанным на многолетнем опыте клинициста, не сомневалась, что в итоге бедный Соломон окажется в стенах её родного института.

Среди коллег доктор Ю слыла большим оригиналом. Когда остальные врачи считали своей главной задачей устранение симптомов всяческих психических отклонений, иногда овощезируя своих пациентов, доктор Ю пыталась искоренить саму причину недуга, при этом зачастую выдвигая такие крамольные мысли, что помимо патологий чисто физиологического, генетического и травматического свойства есть именно душевные расстройства, что имеют своей основой не материальную составляющую, а чисто духовную, вне компетенции медицины. Впрочем, от стандартов лечения она никогда не отходила и особых причин обвинять её в ереси не было.

 

***

 

Соло, конечно испытывал некое волнение, оказавшись в стенах клиники. Он не то чтобы боялся, но ему не хотелось бы, чтобы ему тут постоянно делали какие-нибудь там уколы или кормили по часам таблетками или постоянно контролировали, запрещая ему предаваться привычным удовольствиям, но ничего такого не было. Правда, его холодный компаньон внутри вёл себя особо беспокойно, наводняя разум Соло всякими бреднями и страхами, но нянечки и медсёстры кругом были нарочито доброжелательны, хотя при этом и настойчивы в своих требованиях, а Соло и не хотел сопротивляться, во всяком случае пока его не начали лечить по-настоящему...

Доктор Ю проводила с ним ежедневно не менее часа. Поначалу Соло вёл себя замкнуто, старался не говорить лишнего, но врач была настойчива в своём желании добыть из мальчишки правду, во всяком случае ту правду, которую он именно таковой и считал. И Соло устал что-либо придумывать, и вскоре, где-то через недельку, начал болтать невесть что, что просто приходило ему на ум, зачастую просто озвучивая те мысли, что внушал ему холодный комок внутри, и доходило до того, что доктор Ю начинала вроде как беседовать не столько с самим Соло, сколько с этой леденящей душу сущностью, и тогда даже сам голос Соло менялся, удивляя его самого, становился каким-то сипящим до сухости во рту, до болезненности на нёбе, что не смывалась даже целым стаканом воды...

С отцом в первый раз Соло увиделся через три недели лечения. И даже ему самому, то бишь Соло, было странным осознавать, что он совершенно не соскучился, что не было в его сознании чувства, что его наконец навестил родной человек.

 

***

 

–– Мой сын у вас уже практически месяц, но я не вижу никакой положительной динамики, –– Ёссё не то, чтобы обвинял или возмущался, он просто был растерян, был в недоумении.

 

Доктор Ю положила свою горячую ладошку сверху на вытянутую на столе белую и ледяную кисть Ёссё:

 

–– Я понимаю вашу тревогу, господин Такеда, но, согласитесь, душевные хвори –– это не простуда, и одной таблеткой не лечатся. Да, я могу, конечно, медикаментозно убрать активность определённых зон мозга вашего сына, но вы, как я понимаю, хотите видеть рядом с собой не лишённую каких-то беспокоящих вас и общество качеств зверушку, а понимающего вас и окружающий мир человека?

 

Ёссё, расстроенный, не до конца понял произнесённую доктором фразу, просто послушно кивнул, и она продолжила:

 

–– Насколько мне понятно, вы по происхождению этнический японец, а ваш народ с уважением относился к разного рода богам, божкам, демонам, духам и прочим сущностям нематериального мира… А, несчастная Джади, мать Соло, и вовсе дравидка, и у них, по преданиям, в жилах течёт не только человеческая кровь…

 

––Да… Но причём тут…

 

––Я помогу вашему сыну, и напишу медицинское заключение, что он сможет закончить начальную школу. Ему двенадцать, и пару лет спокойной жизни, я надеюсь, у вас будет. –– Доктор Ю постучала изящным пальчиком по стопке тонкой серой бумаги с институтским вензелем в шапке. –– Но, когда у Соло начнётся пубертат, вам придётся туго, уж поверьте мне. Понимаете, мальчик сейчас просто сублимирует потерянное, он занимается рукоблудством механически, возбуждая нервные окончания, что способствует выбросу в кровь дофамина. Никаких эротических фантазий у него с этим процессом не связано. Но лет так в четырнадцать всё будет совсем иначе…

 

–– Так какой же вы ставите Соломону диагноз?

 

–– Вы всё прочтёте в заключении, но это будет просто описание симптомов болезни, чистая медицина, а суть этого недуга кроется совсем в ином… В том, что я никогда не напишу в официальном документе…

 

***

 

–– Соло, ваш бедный Соло, мистер Такеда, потерял чувство благодати, (Такеда вскинул брови, собираясь протестовать, но доктор Ю так посмотрела на него, что он, привстав, снова опустился на стул), и нашёл ему мнимую замену. Мы с вами обладаем материальным телом, которое медицина и лечит, ничем, по большому счёту, не отличаясь от ветеринарии. А вот ментальное тело человека, то, что принято называть душой, подвластно не науке, а только вере. И помимо души, в человеке зиждиться нечто, что принято называть то искрой божьей, то чакрой, то падмой, через которую бог и слышит проявления нашей души, наши молитвы, обращённые к нему, через которые мы и можем на мгновения прикасаться к его сущности, испытывая при этом истинную благодать. Но есть некие бестелесные твари, что могут входить в ментальное тело человека и обрывать связь между душой и искрой божьей, лишая человека благодати, возможности прикосновения к божественному миру. И такие люди, оставаясь внешне разумными, не способны к истинной любви и вере, а, значит, к самопожертвованию и всепрощению, что, собственно и делает нас людьми…

 

Доктор Ю замолчала, в тишине кабинета прошла минута-другая, пока Ёссё обмозговал сказанное, сперва вроде как внутренне возмутился всему этому бреду, но потом вдруг жгуче понял, что по–другому объяснить произошедшее с его сыном будет и вовсе невозможно, и снова посмотрел ей в глаза, ожидая дальнейшую речь. Но она, по-видимому, всё сказала.

 

–– А может это проклятье? –– высказал Ёссё свою версию, вспомнив, как во время процесса над бывшим опекуном Джади, куда он был приглашён свидетелем, после оглашения приговора драви, его официальная жена вдруг истерично заорала на весь зал, мол будь он, Ёссё, проклят и отпрыска его пусть грызут наги… Ёссё тогда подумал, что ладно его проклинают, хоть он тут и был совершенно не причём, но зачем она приплела сюда и ребёнка.

 

––Можете называть это и так…

 

––То есть… Вы рекомендуете мне ритуал экзорцизма?

 

–– На земле вам бы, может, и помогли, но в нашем мире… Не знаю, есть ли кто…Попробуйте…

 

Совершенно ошеломлённый услышанным, Ёссё встал и медленно пошёл на выход. На пороге кабинета он оглянулся.

 

––Я выпишу его в середине августа, –– доктор Ю, предугадала его вопрос, –– вы успеете убедиться в успехе терапии и подготовиться к школе.

 

Ёссё кивнул, но не вышел, а снова обернулся и спросил:

 

––А вы видели уже такое доктор Ю?

 

––Это мой первый случай.

 

––А вообще, такое часто происходит?

 

––А вы посмотрите на окружающих нас личностей, господин Такеда, и поймёте, что среди нас людей, потерявших божью благодать, растящих в себе демонов, пруд пруди. И люди эти, как правило, деятельны и зачастую управляют этим миром. Поэтому он порой и кажется нам чудовищно безбожным…

 

***

 

Ёссё вышел на бульвар, но к своей машине сразу не пошёл, остановился, и уже в который раз оглянулся, посмотрел на пятиэтажное, ничем не примечательное здание институтской клиники. Внешний вид дома скорби будто подтверждал услышанное господином Такеда внутри него –– Ёссё вдруг подумалось, что в таком архитектурном убожестве самое место демонам, а не людям. И только слетавшие из–под крыши голуби оживляли фасад клинического корпуса, что казался тем более мрачным, поскольку солнце Терры скрылось за громадной тучей, наползавшей с болотистых равнин за великой рекой и явно беременной скоротечной грозой, которой обычно и заканчивался день в столице, если дело двигалось к макушке лета.

Переведя взгляд с неба на землю, Ёссё неожиданно увидел в кварталах двух вниз по улице церквушку, стоящую посреди бульвара, заставив его расширятся, будто набитое добычей тело удава. Немного посомневавшись, ехать ли на машине или идти пешком, Ёссё выбрал последнее, поскольку новый час парковки уже начался, и, значит, уже был оплачен. Порог храма Ёссё переступил эпически –– не успел он перекреститься, как за его спиной сверкануло, а потом удар грома практически втолкнул его в божью обитель.

 

***

 

В церкви последний раз Ёссё бывал больше десяти лет назад, когда отпевали отца. Господин Такеда остановился в переднем пределе, сам ещё не понимая, зачем он всё-таки тут оказался. Похоже было, что время службы подходило к концу, и дьячок посматривал на посетителя искоса, мало скрывая недовольство. Тут из полумрака, со стороны алтаря к Ёссё подошёл священник:

 

–– Как я понимаю, сын мой, вы зашли сюда случайно, но с мятущейся душой?

 

Ёссё начал издалека описывать свою проблему, но святой отец остановил его сбивчивый монолог, мягко взяв за правое предплечье:

 

––В храме божьем, как в приёмном покое больницы, чем скорее вы откроете правду, тем быстрее вам помогут….

 

Ёссё посмотрел священнику в глаза. Святой отец был молод, и, если бы не борода, можно было бы сказать, даже юн:

 

––Мне нужно провести обряд экзорцизма… Может ли в этом мне кто–нибудь помочь?

 

Священник явно заинтересовался господином Такеда, довёл его до крайней скамьи, жестом усадил, и сам присел напротив:

 

––Вы находитесь в храме нехцианской церкви, официально признанной религии в нашем благословенном государстве. Наша святая церковь признаёт бога отца, его сына и святую благословенную обитель, где помимо вышеозначенных божественных лиц будут вечно пребывать апостолы, праведники и мученики. Нехциане не признают иных бестелесных сущностей, будь то светлые святые духи ангелов, херувимов, а уж тем более всяческое сатанинское отребье, включая и самого отверженного… Это всё древние людские суеверия, домыслы и сказки, не достойные внимания современного верующего человека…

 

––Но, постойте, а как же наказание грешников, как же насчёт преисподней…

 

Священник покачал головой:

 

––Нехциане признают высшей мерой божественного наказания просто отлучения падших душ от обитания в сонме приближённых к богу, и нет ничего тягостнее этого положения грешных душ. Но даже и там есть надежда, что однажды Господь услышит отчаянные молитвы грешников и простит самых истово кающихся из них, и снова приблизит к себе…

–– А как насчёт экзорцизма?

 

Стало ясным, что настойчивость Ёссё пришлась святому отцу не по нраву:

 

––Если кто–то забивает вам голову всякой несусветной ересью вроде вселившихся в человека демонов, то это либо сам по себе психически нездоровый человек, либо откровенный мошенник… Нехцианская церковь, я ещё раз вам говорю…

 

Тут громыхнуло с такой силой, что Ёссё испугался, как бы не вылетели из рам цветные витражи у основания купола. Поблагодарив священника, он вскочил и пошёл было к выходу, но бульвара не было видно за стеной воды.

 

––Постойте, сын мой, –– крикнул вдогонку вскочивший с места святой отец, –– если хотите получить божественную помощь, приобретите в свечном автомате дюжину малых свечей и поставьте их за здравие больного к иконе Всех Святых Апостолов, что слева при входе. Поверьте, это действенная помощь при душевных недугах…

 

Ёссё вроде как подчинился, сделал шаг к автомату, но вдруг пробормотал, мол, как-нибудь в другой раз, безрассудно кинулся прочь под проливной дождь.

 

***

 

Нет, до машины бежать было и в самом деле безумие, и Ёссё спрятался под козырёк ближайшего подъезда и, хоть и не любил этого, позвонил своему авто, чтобы оно само к нему подкатило. Когда Ёссё уселся за руль ИИ услужливо напомнил:

–– Вы мокрый. Включить подогрев и режим сушки?

–– Я не мокрый, а вымок... И... Есть ли в столице синтоистский храм?

–– В моей базе адресов данный объект отсутствует...

–– Ну конечно, откуда у нас...

Ёссё хотел было уже скомандовать на поездку домой, но улыбнулся:

–– А где находятся ближайшие ворота тории, это такие ворота у входа в синтоистское святилище?

–– Я в курсе значения этого слова. Ближайшие ворота тории находятся в парке южных холмов в сорока минутах езды. Мне направиться туда?

Ёссё ответил не сразу, но, всё-таки кивнул, и машина, подняв веер брызг от обширной лужи у тротуара, развернулась и побежала прочь от солнца, будто догоняя успевшую уйти за город тучу.

 

***

 

Вот уже и город позади, и автомобиль и правда выехал на полупустое шоссе, по правой стороне которого Весёлый Кряж снисходил до гряды пологих холмов на сколько хватало глаз. И нужный им холм Ёссё определил безошибочно –– он отличался свежей, радующей глаз зеленью, было сразу понятно, что там растёт настоящий земной сад, а вовсе не серо-зелёный террианский буш, с минимум листьев и корявыми стволами.

Около холма была абсолютно пустая парковка на десяток машин и, надо же, совершенно бесплатная. Ёссё вышел из авто и направился к неширокой бетонной лестнице что уходила вверх по склону, зачем–то извиваясь ползущей змеёй. Дождь они так и не догнали, но здесь гроза явно бушевала только-только, ещё не все ручейки стекли со склона, неся на себе сбитые ветром вращающиеся в потоке листики с деревьев. И тут через п–образные затейливые деревянные ворота красного цвета прямо в лицо Ёссё дунул порыв ветра. Никогда, поверьте, никогда ещё в своей жизни Ёссё не ощущал такой ливень ароматов. Пахнуло неописуемой свежестью, лёгкой горечью и ещё множеством запахов, что он не мог идентифицировать, потому что они, несомненно, являлись исключительно земного происхождения. У Ёссё, даром, что он смотрел вверх, закружилась голова, и он прислонился плечом к столбу ворот, и ему почудилось, что от них исходит еле ощущаемая вибрация.

«Господи, –– мелькнуло в голове Такеда, –– зачем мы все здесь, и зачем я здесь? Господь определил место пребывания для человека на земле, где даровал ему не эти фиолетовые, а пронзительно, как говорят, голубые небеса, не нашу безвкусную, а сладкую воду рек и озёр, даровал мириады запахов и вкусов, наделил мир тысячами звуками, а не скрежетанием местной фауны. Дал нам растения в пищу и жертвенных животных для насыщения плоти. Казалось бы –– наслаждайся и радуйся, нет, человечеству всегда и всего мало, мы вырвались на просторы космоса, что не был создан для нас. Мы ручейками и потоками стали проникать в другие миры, которые, как знать, может готовятся господом для появления иных разумных существ, иных созданий¸ которые он облагодетельствует после такими же, как и у нас мятущимися бессмертными душами. А тут появляемся мы и начинаем кропотливо, поколение за поколением переделывать всё под себя, руша божественные планы и подвергая себя его гневу… А, может и не гневу, а досадой и сожалением, подобным тому, что вызывает в душе моей Соло своими выходками…»

 

***

 

Ёссё, погружённый в неожиданно нахлынувшие на него философские образы, наконец доковылял до вершины. На небольшой земляной площадке стоял одноэтажный, хрупкий на вид, но довольно просторный домик с открытой верандой во весь фасад, на которую вела такая же широкая лестница из трёх ступеней. По середине веранды, позади стекавших с крыши капель на самой верхней ступени сидел улыбающийся человек, чей взгляд был устремлён в сторону приближавшегося Ёссё, но как бы сквозь него, туда вниз на равнину, на шоссе и далее, на поля, плотно засаженные зацветающей картошкой.

Человек этот был весьма грузен, что немного озадачила Ёссё, поскольку он был уверен, что синтоистские монахи должны быть лёгкими и изящными как тростник, а тут был человек, явно любивший побаловать свою плоть обилием пищи, может быть той же картошкой с полей у подножия холма.

Вспомнив опыт общения с батюшкой в нехцианском храме, Ёссё решил не тянуть время и тут. Он подошёл к служителю вплотную, сложил ладони лодочкой под подбородком и слегка поклонился, вспомнив, как в детстве учил его отец. Сидящий на ступенях в ответ просто шлёпнул ладонью по пустому месту рядом с собой:

 

–– И тебе того же, странник, садись не жмись…

 

Ёссё, ещё больше обескураженный такими манерами, присел, где показали, хотя он был в ещё не совсем до конца просохшем мундире и ему было немного неудобно:

 

–– Я пришёл к вам с необычной просьбой…

 

–– Да ну? –– толстяк, наконец, посмотрел в лицо Ёссё, –– надо же…

 

–– Речь идёт об обряде изгнания демона из ребёнка, экзорцизм, можете ли мне…

 

–– Четыреста двадцать шесть, –– перебил Ёссё монах, и пояснил, –– в моём саду именно столько деревьев, в основном слива, красная и чёрная, медовая на вкус. Но есть и сакура, и просто вишни, на противоположном склоне холма яблони и немного айвы. Говорят, у нас можно достать саженцы кизила… Вы, случайно, ничего про это не знаете?

Ёссё помотал головой и решил, что, видимо, толстяк, как и он, когда поднимался, задумался о чём–то вечном и не расслышал суть его просьбы. Поэтому он повторил вопрос.

 

–– Это–то понятно, а вот куда деваться демонёнку, вы подумали? –– ответил толстяк.

 

––Что значит деваться?

 

––То есть вы хотите его убить?

 

Ёссё был настолько озадачен, что просто замолчал, не зная, как ему реагировать на последний вопрос. Он уже стал задумываться о том, что может перед ним и не монах вовсе, а местный того… Дурачок… Вот не везёт–то ему нынче…

 

***

 

Сидящий на крылечке толстяк будто прочитал мысли Ёссё и заулыбался шире:

 

–– Знаете, зачастую добро идёт со смертью рука об руку, как невеста с матерью, и добро точит свою катану, желая сделать мир счастливей и правильней. А бывает, что злой дух хранит своего носителя, которому лучше всего доживать свой век тихо, предаваясь тайным грехам, потворствуя живущему в нём. Можно уговорить его покинуть одно тело, но при условии, что ему предоставят другое. Готовы ли вы на это пойти?

 

Ёссё смутно почуял, что ему сейчас предложат некую крамолу, он нахмурился…

 

––Приведите ко мне двух мальчиков, вашего и другого, которого вам не жалко. Я поговорю с духом, и, может быть, он послушает меня, переселится в ёримаси, другого, жертвенного ребёнка…

 

––Откуда вы знаете, что речь идёт о мальчике? –– Ёссё, наконец, стал приходить в себя и, почувствовав нарастающий гнев, встал на ноги, –– и потом, то, что вы предлагаете… Это… Это просто немыслимо, незаконно!

 

––То есть, сам факт наличия такого ритуала у вас не вызывает сомнения?.. –– монах улыбнулся ещё шире, и Ёссё вдруг показалось, что человеческое лицо не способно на такую гримасу, –– думайте сами, вы всегда найдёте меня здесь…

 

Монах сделал широкий жест, будто благословляя окрестности, и Ёссё, следуя за движением его руки, тоже повернулся, медленно ещё раз оглядел сад, а когда он снова обернулся к дому, крыльцо было пусто. Он даже заглянул в совершенно нагой дом. По его телу побежали мурашки, и Ёссё ринулся вниз по лестнице, чуть споткнувшись, минуя тории, но удержался, слава богу не упал. Он плюхнулся в услужливо открывшийся салон авто и крикнул:

 

––Гони домой, быстрее…

 

––Хорошо, –– равнодушно отозвался ИИ, –– я поеду как можно быстрее в пределах разрешённого правилами…

 

Ёссё матернулся, вырубил автопилот и вжал педаль газа в пол.