Глава 7. Время искренних молитв (часть 1)
Глава 7.
Время искренних молитв.
Где гранёное вылезло солнце,
Одним краем согретый лежу.
Водка брызгами льётся в межу,
Ведь стакан в моём чресле трясётся.
Надо мной две луны: диск и месяц.
Звёзды вижу фасетками глаз.
Тело чёрное как ортоклаз,
И конечностей сто околесец.
Я мечтатель, я юный философ.
Знаю я - в параллельном пространстве,
Мой двойник также зиждется в пьянстве,
Средь прибрежных песчаных наносов.
И там тоже весенней порою
Малорукая юная дева,
Гонит скот на поляну из хлева,
Взгляд бросая до звёздного роя.
Свет космический с неба струится.
Нам обоим, у нас схожий разум.
Мы друг друга почувствуем сразу.
Местом тем, где сознанье таится.
Как человек может осознать присутствие в его жизни Бога? Нет, это отнюдь не голоса под сводом черепушки, не видения в небесах или во мраке тумана. Бросьте, это всё психиатрия, болезненность сознания. Господь никогда ничего не нашепчет, и ангел за руку не возьмёт, и есть ли они на самом деле, эти ангелы? Бесы вот иногда одолевают, все грешны, и грешны тривиально по–плотски, а вот в чём проявляется ангельская сущность по отношению к человеку, да кто ж его знает… Но, бывает так, что однажды, вопреки всему, несмотря на неизбежность, непостижимым образом… Хотите, называйте это чудом, называйте это везением, прихотью вселенной, или проявлением закона энтропии, физически обусловленным стечением обстоятельств… А когда это стечение обстоятельств, приведшее к продолжению никчёмной зачастую жизни, не раз, а второй, другой, или, чёрт побери, третий… Нет, дорогие мои, иначе как предназначением, данным нам свыше, предопределённостью, что мы не в силах ни нарушить, ни опровергнуть, ни даже просто постичь, такую череду событий объяснить нам не удастся… И особенно это проявляется в минуты высшего душевного напряжения, катастрофы привычного мира, во времена катаклизмов и безумия войны.
***
Весь ужас своего нынешнего положения Соломон Такеда осознал только в данное мгновение, и осознал чётко, совершенно безо всяких фантазий и иллюзорных надежд, будто его воспалённый мозг перезагрузился, и гормональный баланс пришёл именно в то состояние, которое делает человека вменяемым и адекватно воспринимающим реальность. Вот только это мгновение просветления застало Соломона Такеда, когда он уже трясся в боевой машине пехоты, что неумолимо приближалась к передовой полосе фронта, окружённый ещё десятью пехотинцами-гоплитами республиканской штурмовой гвардии, что вращали, в отличии от него, безумными глазами, рычали проклятья в отношении врагов, забывая вытирать белую пенку вокруг губ. Братва была накачена боевой фармакологией, а вот он, Соломон Такеда, подобной благости был лишён, так как фельдшер перед атакой усмехнулся и сказал, что, мол, этому придурку, то бишь ему, Соломону Такеде, вколоть транквилизатор будет уже лишне… И ещё, Соломон вспомнил, что до передовой добираются только сорок процентов машин, что их бээмпэ была третьей по счёту, что предыдущие две, как болтали гоплиты, сгорели на полпути, так что шансы у него есть, бесспорно имеются эти говённые шансы…
И будто подтверждая эти выводы, в пассажирский отсек из пилотского высунул голову обманувший его летёха, их командир, что, вытирая красную истекающую потом морду заорал, перекрывая звук движков:
–– Не ссать, сучье племя. Штурма грёбанные. Не бывало такого ни разу, чтобы хоть один экипаж да не прорывался. Нам бы ещё метров триста –– и мы под позитронными щитами опорника, а там уж нас не выкурить… Веселей, братва!
И Соломон видел, что братва, и без того не особо унывавшая, и вправду ещё больше повеселела, заорала «Ва! Ва–а–а!», будто и вправду шла в атаку, сметая имперские ряды. Не выдержав шума, Соломон закрыл стеклом шлем бронекапсулы.
***
А вот у имперского ждуна, что уже третий день лежал в приямочке на республиканском предполье, настроение было не ахти. Да, его группы зачистки не замечали, но и он никак не мог осуществить своё главное предназначение, никак не мог выцелить какую–нибудь подходящую бэбээмку, или, на худой конец, зазевавшийся квадрацикл. Батареи садились, до захода солнца ждун уж наверняка потеряет боеспособность, как вдруг земля задрожала, и прямёхонько на него вылетела шальная бэмпэшка, да так, едрить ты, удачно, что даже готовиться к прыжку было не нужно. Дрон просто дождался момента и… Во славу императора…
А за две секунды до этого, что–то коротнуло в электрике боевой машины, и за спиной Соломона сработали приропатроны десантного люка, и дверца вылетела в поле к чертям террианским на фиг. И бээмпэшка, что отчаянно сбивала ракетницами летевших в неё и дронов, и заряды гранатомётов, тоже пошатнулась, и ноги Соломона глупо взметнулись вверх, а люка-то не было, опереться не на что, и солдатик по–идиотски вылетел из корпуса машины. И в тот же миг в противоположный борт врезался ждун, и взрывная кумулятивная волна подхватила Соломона в воздухе, и тривиальное падение превратилось в пусть и не долгий, но эпический полёт над горелой землёй Чёрных Холмов.
***
Это, несомненно, видели операторы дронов и штабные офицеры, многочисленные ИИ, следившие за войной. Это могли бы увидеть и люди в тылу, по обеим сторонам фронта, если бы показать сюжет захотел один из телеканалов. Для республиканцев это было бы доказательством того, на какие жертвы идут солдаты, защищая клочки родной земли, а вот имперцы смаковали бы, как их бравые вооружённые силы отстаивают то, чего их держава достойна по праву сильного…
Они бы увидели, как отлетает люк бээмпэ, и оттуда спиной вываливается солдат, но упасть до конца на песок не успевает, а, будто опираясь на огненный шар взрыва, проносится метров пятнадцать по воздуху, секунды четыре, не меньше, успев сжаться в комок, что, собственно его и спасает, и распластавшись, что тоже правильно, рухнуть лицом вперёд на грунт, замереть, не вскочить раньше времени, переждать взрыв боекомплекта в машине, и только потом подняться на четвереньки, скинуть разбитое напрочь прозрачное забрало шлема, вдохнуть воздуха и упасть теперь на спину, подставив лицо первым падающим с неба снежинкам. А снегопады на Чёрных холмах частенько лавинообразные, от первых редких белых мошек до сплошной стены пурги может не пройти и пары минут, вот так и здесь, дождавшись состояния не зги, солдат вскакивает, подбирает оружие и скрывается в буране, да не один. Ещё четверо бронированных пехотинцев вываливаются до взрыва внутри машины через задние створки, но видно, что в отличии от Соломона Такеды им здорово досталось, они едва смогли подняться и поковылять в снежную мглу…
Могли бы видеть… Но кто его знает, обратил ли хоть кто–нибудь на Терре три внимание на это чудо. А уж на других мирах, и в особенности на Земле, вряд ли кого взволнует эта картинка далёкой––далёкой войны, что была много лет назад, пока световой луч преодолел непостижимую даль пространства.
***
Для самого Соломона Такеды, для его и без того измождённого болезнью мозга, чьё сознание было фрагментировано и для которого время текло совсем иначе, этот полёт проходил вовсе не над прифронтовой пустошью, а над песчаным пляжем великой реки. За ту минуту–другую, что Соломон приходил в себя, уткнувшись разбитым в мелкую сетку визором в камушек на чёрном песке, он видел себя нагим мальчишкой, лет шести от роду, что бежит по мелким речным волнам по самой кромке прибоя. И не просто бежит, а на каждом шаге он подлетает в воздухе, как возможно проделывать только в счастливых детских снах. И в горсти у него разнокалиберные шарики террианских моллюсков, что детвора пекла на углях, пока они не раскрывались на шесть лопастей, обнажая сладковатое мясо. Его вполне можно было есть, хотя никто и не проверял, действительно ли оно усваивается организмом человека, или так и пролетает не переваренным в детские горшки, под причитания родителей, мол опять жрёте всякую гадость…
И вот так подлетал Соломон, направляясь к женщине, что стояла, вытянув вперёд руки, готовая его поймать в прыжке. Женщина эта была худа, смуглокожа, черноглазая и с длинными, волнистыми растрёпанными речным ветром волосами. И Соломон мог до мельчайших морщинок на ещё совсем молодом лице разглядеть её облик, совершенно отчётливо видеть цвет губной помады, насыщенную раскраску вокруг глаз и красную точку на лбу между бровями. И даже странную одежду этой женщины Соломон мог разглядеть до головокружительных подробностей, а одета она была в некое подобие большой цветастой плотной шторы, причудливым образом намотанной на тело. И вот он упал в раскрытые руки этой женщины, с длинными, утыканными многочисленными перстнями пальцами, и она прижала мальчонку к себе, и тело её, вовсе не объёмное, но показалось Соломону приятно горячим и мягким. И женщина по инерции сделала несколько шагов назад босыми ступнями по мокрому песку, и поднесла его к своему лицу и принялась целовать в щёчки и в лобик, в полупесне приговаривая бархатным голосом:
–– Соло, Соло, Соло мой, солнышко моё ненаглядное…
Лежавший на земле солдат не дышал. Соломон Такеда вспомнил ту, кого он, казалось, навсегда забыл, забыл ещё в своём безумном детстве. Он вспомнил свою мать.
И в это мгновение Соломон пришёл в себя, он испугался, что поразивший его сознание образ тотчас забудется вновь. Он медленно снял со шлема напрочь расколотую маску, встав на корточки. Начинался снегопад. Соломон, с болью дыша отбитой взрывной волной грудью, лёг на спину, подставив лицо невозможно большим снежинкам, что скорее напоминали перья неких райских птиц, и закрыл глаза. Нет, женщина оставалась рядом, и воспоминания множились…
И тут Соло понял, что тот демон, что присосался к нему ещё тогда, в глубоком детстве, после гибели матери, что обжигал его разум и душу нет, не огнём, а пронзительным равнодушным холодом, продуцируя в его сознании разрушительные, фатальные или просто преступные желания, этот демон жутко испугался там, в бээмпэ, что его носитель, Соломон Такеда, неминуемо погибнет и что он, тёмная сущность, ментальный паразит, погибнет вместе со своей жертвой, и выпрыгнул, или как-нибудь там изошёл из солдата, отправился назад в свой астрал или бес его знает какое ещё там бывает измерение…
А образ женщины поставил голого мальчонку снова в волны мелкого прибоя, и Соло почувствовал, как жаркое Альсафи лижет своими лучами его плечики, спинку, попку и, особенно, мокрые икры ножек.
–– Если уж побежал, Соло, солнышко моё, –– шепнула мамка ему в ухо, наклоняясь, –– так не останавливайся и не падай, беги, пока не добежишь…
Соломон Такеда поднялся в полный рост и побежал в белую мглу бурана, а за ним ещё четыре силуэта. Побежал решительно, ибо вспомнил то, что нормальный человек забывать не имеет права, и одновременно с этим, забыв о том, о чём солдат должен помнить всегда –– забыв о смерти…
***
––Ёссё, будь благоразумным, ты погубишь и свою карьеру, и нарушишь незыблемые принципы клана, –– лицо старика, вещавшего с проекции коммуникатора было строгим и взволнованным, –– ещё никогда, сын, не бывало такого, чтобы род Такеда…
И дальше, дальше обычно немногословный отец распекал своего отпрыска, апеллируя к традициям и разуму, пугая гневом и предков, и древних как мир богов….
––Хватит! –– Ёссёгава Такеда что есть силы хлопнул раскрытой ладонью по столу.
Пожилой человек на том конце связи вздрогнул от неожиданности и, не то, чтобы испугался, а просто совершенно очевидно потерял нить монолога, забыл предыдущую фразу.
––Вы произвели на свет пятерых потомков, –– тихо произнёс Ёссё, –– казалось бы, нет семейного мира счастливей. Но что я… Что МЫ имели с самого детства? Вы никогда не щекотали нас в родительской кровати, вся радость за наши успехи выражалась в мимолётной улыбке и мимолётном прикосновении к макушке. Вы даже гнев свой проявляли молчанием. Хоть бы раз врезали по заднице, заставив нас поплакать, или хоть бы один подзатыльник… Нет, постоянная сдержанность, постоянное бу–бу–бу… Постоянная бредятина про ваше бусидо–мусидо. А когда нам всем исполнялось пятнадцать, так на тебе традицию клана Такеда –– ты теперь взрослый, иди в мир и живи своим умом, как знаешь, как получится… Да, благодаря вам, мы были приспособлены к самостоятельной жизни, но… Знаешь, отец, как погано чувствовать себя подросшим котёнком, с которым надоело играться и которого берут и просто выставляют за порог…
Брови старика взметнулись вверх:
–– Да как ты можешь, мы с матерью всех вас…
––Знаю, отец, я понимаю, что вы по своему, по своим изуверским, уж прости меня, понятиям искренне желаете нам добра и конечно же любите нас… И осознавать это тем более страшно… Страшно понимать, что твоим родным нельзя поплакаться в жилетку, и они тебе вряд ли придут на помощь. Мы не интересуемся, что там происходит в жизни друг друга, мы собираемся вместе всего два раза в год, на рождество и в день поминовения предков, да и то сидим за столом куклами и молча глушим сакэ… –– нервно ходивший по комнате Ёссё присел и усмехнулся, –– а тут один из нас решил разбавить священную кровь клана жижей человека непонятного рода и племени… И поди ж ты –– все взбеленились и мать звонит, и братья, и сестрёнка с южных островов объявилась, наконец вот и ты, глава клана, решил вразумить меня… Я, пожалуй, не удивлюсь, если с того света мне возьмёт и позвонит бабушка… Поздно, отец, поздно. Джади беременна от меня. У нас будет мальчик.
Они сидели молча и глядели друг на друга минуту. Потом отец отключился. В следующий раз Ёссёгава Такеда увидел его лежащим в гробу на погребальной церемонии в прощальном зале крематория.
***
Джадидира Тахутари, танцующая ведьмочка, непонятно какого дикого рода и необузданного цивилизацией племени, прекрасная Джади, чьи предки не пойми как попали на далёкую планету, чем ты охмурила Ёссё Такеда? Каким таким волшебством, каким тайным ритуалом или заклинанием, навсегда пронзила сердце наследника древнего рода, что документировано вёл свою историю аж на семьсот лет в глубь веков, в эпоху сёгоната Ниппон, когда ещё первые европейцы не достигли Земли Восходящего Солнца, а если брать предания, то ещё веков на пять старше. Пусть рода и обедневшего, закинутого провидением на край Ойкумены, но всё–таки не потерявшего своей гордости и традиций…
А Джади и не думала колдовать. Она просто танцевала свои несусветные танцы, подсмотренные в древних кинофильмах, просто топала босыми ножками по подиуму в привокзальной забегаловке своего двоюрного дядьки, жирного, низенького, крючконосого драви, позвякивала бубенчиками на щиколотках, умиляя подвыпившую шантрапу и самого своего покровителя, беззастенчивого скрягу и тирана, что пользовался ею во всех смыслах лет так с девяти, когда родной папаша проиграл её в карты родственничку…
И Джади, которой было едва семнадцать, абсолютно не обращала внимание на молчаливого молодого человека, что частенько приходил сюда поглазеть на её выкрутасы и попить пивка. Зато вот её дядька сразу смекнул, что этому япошке–инженеру тут надо. И обставил всё быстро, и Джади привычно с разбегу прыгнула на татами к Ёссё… Что-то, а доводить мужчин до безумия, не всех, конечно, а побогаче да понужнее, она была сызмальства обучена.
Может её дядька и не рассчитывал на нечто грандиозное, но Джади скоро стала госпожой Такеда, и бросила танцевать, родив мальчонку, но зато своё новое кафе он открыл в грузовом терминале, где конкурентов не было и в помине….
***
Ёссёгава Такеда ощущал себя счастливым. И счастье это было скорее вопреки, нежели чем благодаря. Иной человек из его окружения посчитал бы такое счастье проклятьем, со стороны оно и вправду казалось болезненным, противоестественным для ответственно относящегося к жизни человеку. Но, что поделать, нас часто захватывают в безумный круговорот чувства и события, которым мы не в силах сопротивляться, как бы не казались себе полны самообладанием.
Джади была любвеобильной матерью. Она не отпускала от себя дитя, кормила грудью чуть ли не до полутора лет, постоянно ласкала Соло и с удовольствием играла с ним. Однако, удовлетворяя все естественные природные инстинкты своего отпрыска, Джади, как стал замечать Ёссё, совершенно не заботилась о социализации Соло. Было видно, что она играет с ним не ради развития, не ради обучения нужным навыкам, а просто потому, что ей самой хотелось баловаться, танцевать и петь перед своим дитя. Соло подрастал, хорошо заговорил, но Джади не утруждала себя его обучением, хотя бы в рамках понятий хорошо или плохо, в рамках подобающего поведения в обществе. Соло и по дому постоянно расхаживал голышом, не смущаясь даже и посторонних людей, да и на улице мог прилюдно облегчиться, вызывая у невольных свидетелей происходящего явное неодобрение, но Джади даже и не думала его одёргивать.
Да и хозяйкой Джади была совершенно никудышной. Не утруждала себя готовкой, так, закажет что–нибудь ни попадя, даже для Соло, не говоря о горах немытой посуды, грязи в доме, которую она практически не замечала. Видя такое положение дел, и опасаясь, что Ёссё всё это надоест, дядька Джади постоянно присылал к ним в дом на подработку девчонок из своего кафе, но они вовсе не горели желанием делать лишнюю работу за те же деньги, тем более, что Ёссё всегда еле сводил концы с концами, пытаясь предотвратить частые безумные траты Джади, которая, казалось, даже и не задумывалась, откуда в доме появляются деньги. Приходящих помощниц Ёссё как бы и не замечал, и доплачивать им за труд не собирался, воспринимая как неких дроидов–уборщиков, что были в домах богатеев, и недоступных для его собственного кошелька.
Другой бы муженёк послал бы такую жёнушку на фиг, и Ёссё порой выходил из себя, но Джади его гнева не только не пугалась, а тут же начинала обыгрывать ситуацию, и стоило ей начать пританцовывать, звеня никогда не снимаемыми бубенчиками на щиколотках, да ещё и мимолётно прикасаться к своему господину, да ещё и шепча всякую дурость ему на ушко, типа «я виновата, отшлёпай меня как следует…», и Ёссё тут же забывал обо всём на свете. А Джади могла во мгновение ока скинуть себя сари, порой нисколько не стесняясь присутствия подросшего Соло рядом, схватить Ёссё за кисть и повлечь за собой в глубину комнат…
***
И по служебной лестнице Ёссё не двигался, поскольку вышестоящие должности подразумевали самозабвенное занятие работой, а он не мог себе этого позволить, поскольку его заедал быт, простецкие, и тем не менее нужные заботы и формальности связанные и с сыном, что пора было бы оформлять в детское учреждение, да и дом был весь на нём. Это понимали люди сверху и люди вокруг. Иногда у Ёссё складывалось такое впечатление, что у него дома живут два маленьких ребёнка…
С детским садом для Ёссё всё было очень сложно. Мальчик был не капризен, не плаксив, вполне контактен, но вёл себя до крайности естественно и не обладал пиететом по отношению к взрослым, то есть вековыми традициями клана Такеды тут даже и не пахло. Такое поведение воспитатели считали возмутительным, и Ёссё пришлось пристраивать сынка в коррекционное учреждение, где Соло и вправду помогли, хотя с интеллектом у мальчика было в общем–то всё в порядке, так что пребывание в таком заведении было, конечно, весьма обидно.
Вот так они и жили. Соло пошёл в школу. Ёссё скучал на работе, ибо он всё там отладил до совершенства и дальше уже совершенствовать было некуда. А Джади всё так же болтала босыми ножками, сидя на крылечке скромного двухэтажного типового домика в городке для персонала железнодорожного грузового хаба столицы, поджидая, когда вернётся домой сперва Соло, а потом, зачастую вместе с закатом, и сам Ёссё. Она мечтала о чём–то своём и покуривала длиннющую сигаретку у всех на виду, хотя в республике и был запрет на курение, на который все, конечно, плевали, но и вызывающе на людях, как Джади, старались не дымить. Ёссё так и не узнал, откуда Джади доставала эти сигаретки и не обращал на это её новое увлечение особого внимания, о чём впоследствии очень и очень пожалел, ведь с этого всё и началось…
И религия у Джади была для Ёссё непонятной, да он, честно говоря, и не удосуживался вдаваться в её подробности. Сам он был формально христианином, крещёным, но из всех святых праздников отмечал только Рождество, день рождения главного бога, как объясняла ему мать. Но при этом он обязательно поминал души предков, зажигая по ним ароматные палочки и шепча слова на древнем языке, которые просто в детстве заучил наизусть, не понимая их значения.
А вот Джади всегда приветствовала дикую Гаруду, что проносилась в небе Терры три над горизонтом. В эти минуты она танцевала особый танец, который исполняла только для этой луны. Она взмахивала руками как крыльями и громко клекотала. При этом она становилась серьёзной, будто и в самом деле этот ритуал имел какой-то особый смысл.
Соло, когда был маленький, подражал матери, а потом просто сидел в сторонке и смотрел на её танец, что вызывал у него дрожь и оцепенение. А мать, закончив пляску иногда подходила к нему, приседала и, глядя в глаза, строгим голосом шептала:
- Запомни, Солнышко, пока я жива не один наг не вползёт тебе в душу, а вот когда меня не станет, тебе придётся сражаться с ними в одиночку.
Соло абсолютно не понимал, что она имеет в виду, а спрашивать пояснения или искать ответ в коммуникаторе почему-то дико опасался....
***
В тот день было на удивление солнечно. Соло издалека увидел, как мамка танцует на крылечке, и около их дома остановились пара зевак, явно туристы, что шли на новооткрытый фуникулёр на Весёлый кряж, да так и остались поснимать несомненно сумасшедшую на их взгляд аборигенку. Впрочем, когда Соло подошёл к дому, зеваки засмущались, похлопали в ладоши и даже сунули ему в лапки пару жетонов и быстро пошли дальше…
––Соло, Соло, солнышко моё, –– Джади сбежала с крыльца на дорожку и скинула с плеч сына ранец, –– пойдём с тобой и полетаем, –– и она потащила Соло прочь от дома, туда, куда ушли туристы…
Соло удивился, несмотря на всю свою безалаберность, мать всегда его после школы кормила и только потом они дурачились, порой забывая про уроки…
–– Я покушать хочу… –– Соло даже засопротивлялся непонятно куда потащившей его Джади, поведение мамки начинало ему не нравиться…
–– Да ладно, солнышко, –– они завернули в сетевик, Джади на жетоны Соло купила ему пару булочек и газировки, он повеселел и уже охотно пошёл за мамкой, резонно решив, что она втихаря уговорила пару бутылочек пива, что делала не часто, но бывало, становясь особенно игривой и безрассудной.
А двигались они совершено очевидно к новому фуникулёру, по которому в честь открытия ещё пару дней катали всех бесплатно. И вот они уже на вершине Весёлого Кряжа, и весь подъём Джади приплясывала в кабинке, смеясь и называя себя парящей голубкой. Туристы в кабинке тоже уже выпили пивка и особо не удивлялись Джади, хотя и побаивались не в меру раскачавшейся гондоле. И уже на смотровой площадке Джади вдруг схватила Соло на руки и шепнула ему на ухо:
––Полетим вместе…
И Соло тут не на шутку испугался, так как видел, что город лежит у них под ногами далеко внизу, а люди, как известно, не летуны, падают и разбиваются. Он лягнулся что есть силы, упав Джади по ноги, а та вдруг посмотрела на Соло зло, как никогда прежде не смотрела и прошипев:
––Ну, как знаешь, –– вдруг развернулась лицом к бездне и громко крича, расставив руки, так что раскрывшееся сари и вправду напомнило громадные крылья, с ускоряющимся разбегом добежала до парапета и без трепета кинулась вниз, под дикие вопли множества свидетелей, большинство из которых кинулось к ограде смотреть на полёт обезумевшей самоубийцы, явно в порыве заснять его на коммуникаторы, и только две женщины подбежали к трепетавшему на мостовой ребёнку.
Соло и вправду трясло мелкой дрожью. Что-то дико острое и холодное вонзилось ему под диафрагму, да так, что он не мог дышать, и ему показалось даже, что сердце остановилось. Около него присели на корточки две женщины, что уложили его на бок и громко голосили, мол, ребёнку плохо, срочно вызывайте медиков. Впрочем, холодное жало быстро рассредоточилось по всему телу просто приятной прохладой, Соло скоро осознал, что и сердце бьётся, и дышать он может. Он видел, как какая-то женщина бросилась в пропасть со смотровой площадки, но его больше заботило то, что он не смог наесться двумя булочками и стаканом газировки. Он был голоден и поэтому хотел домой, к сытному обеду...
***
Джадидира Тахутари, ну и кашу ты заварила своим публичным самоубийством. Эти длинные сигаретки в красных упаковках появились в республике года два назад. Они были набиты ароматным каннабисом с южных островов и ещё какой–то имперской дрянью, конечно же имперской, было приказано не сомневаться в этом, а кто же иной желал таким террористическим образом подорвать могущество республики изнутри. Те, кто курил эту гадость, начинали ощущать удивительную мнимую лёгкость в теле, что у девяноста процентов, подсевших на неё сублимировалась в неодолимое желание ощутить истинный полёт. И сигаретки эти прозвали в народе «Гаруда». Обычно всё заканчивалось прыжками со столов и табуреток, сломанными руками и ногами, если стартовые площадки находились повыше. Но копились и смертельные случаи, когда сигали с верхних этажей, мостов и крыш. Таких самоубийств было немало, но они происходили по–тихому, в основном в маргинальной среде, а тут молодая женщина сиганула в присутствии толпы с обрыва, и чуть сына с собой не прихватила, и видеозаписей было море…
Администрация главы нации была просто вынуждена приволочь на заседание парламента серебряное ведёрко полное длинных упругих и неимоверно жгучих административных розог. И послышались визги и ор по кабинетам поместных силовиков и чиновников. И закрутились–завертелись хлысты и губровцы, даже те, кто был в доле, предпочитали подчищать хвосты. И клубок змеюк быстро распутали, раскидали. Фигур по крупнее, с десяток –– на пожизненное. Барыг помельче, типа бывшего опекуна Джади, драви, что владел кафе в грузовом терминале, отправляли дышать нездоровым воздухом штолен Северных Гор лет так на десять ––двадцать…
***
Узнав о трагедии, Ёссё первым делом метнулся в больницу, в морг, откуда, после опознания, зашёл в педиатрию, забрал Соло домой. Ёссё думал, что мальчик будет биться в слезах и истерике, уж больно они с матерью были взаимосвязаны, но Соло вёл себя на удивление спокойно. Даже с аппетитом поел, вернувшись домой, и ушёл к себе наверх. Ёссё решил, что это гены Такеда делают его сына таким мужественным и стойким, а что ещё он тогда мог предположить?
Сам же Ёссёгава Такеда молча, не шелохнувшись просидел за столом полчаса, вытянув вперёд руки со сжатыми до бела кулаками. О чём он думал? О том, что, теперь, оглушённый горем, он в то же время понимал, что всё к этому и шло, к трагической развязке, что отец тогда, олицетворяя многовековую мудрость клана Такеда, был во многом прав, но что теперь сожалеть и рвать на себе волосы… И он Ёссё, оборвав цепочку поколений истинных самураев, навлёк на себя древнее проклятье… Ну, хватит!
Ёссё решительно встал и погрузился в суету похоронных и всяческих сопутствующих дел.
***
После вскрытия и кремации тела, после двух дней допросов полиции, Ёссё, наконец, вернулся на работу. Казалось, несмотря на то, что к нему лично претензий со стороны государства и закона не было, ему не светит оставаться дальше в столь солидной госкорпорации. Но, как иногда бывает, вышло всё совсем наоборот. Бывший начальник был переведён в министерство, а брать на себя руководство грузовым терминалом со столь сомнительной репутацией, пусть даже и столичного, центрального, компетентных товарищей не находилось. Министерство решило выписать кого-нибудь из провинции, но кадровый ИИ вдруг предложил кандидатуру Ёссё на пост начальника. Поначалу в совете директоров все восприняли данное предложение, как очередной глюк искусственного интеллекта, но приводимые им доводы вдруг показались весьма логичными, и потом –– назначение Ёссё разгребать эти авгиевы конюшни, многим теперь показалось этаким наказанием, пусть даже и за троекратно возросшую зарплату.
Ёссёгава держался из последних сил. Особенно его подкосило, что никто из родных не только не прибыл на похороны, но даже и не позвонил, не высказал соболезнования, не поинтересовался о здоровье и его, и племянника, не протянул руку помощи… Мать –– ладно, она уже с трудом общалась миром. Но три брата и сестра… Будто он для них тоже умер…
Поэтому абсолютно неожиданное известие о том, что ему накинут две лычки на погоны мундира, неимоверно повысят оклад и посадят по уши в выгребную яму накопившихся проблем грузового хаба, просто спасло. Ему теперь не надо было думать о достатке и быте, он завёл себе дроида–помошника и нанял частного школьного дроида–тьютера для Соло… Для Соло, который так и сидел на втором этаже тихой мышью, спускаясь вниз только для того, чтобы поесть или одеться и пойти в школу, чтобы полшестого вечера так же незаметно вернуться с продлёнки.
***
Когда погибла мать, первую неделю, с мальчиком работали и недружелюбные дамы из опеки, которые, впрочем, не нашли нарушений и быстро испарились, и всякие там доброхоты–психологи. В принципе, они, в силу своего опыта, понимали, что с парнишкой происходит нечто нехорошее, но интеллект его не падал, истерик не было, отец мог его во всём обеспечить, а, самое главное, никто из этих экспертов не горел особым желанием реально влезать в душу ребёнка, предпочитая скакать по федеральным ТВ каналам из ток–шоу в ток–шоу и набивать себе таким образом имя, очки в рейтинге специалистов, а, значит, и богатую клиентуру.
На сорокадневные поминки Ёссё и Соло сидели рядом за круглым столом, на другом конце которого стояла маленькая голограмма Джади в полный рост, а рядом горела свеча. Ёссё расчувствовался, воспоминания лились из него тихой неторопливой речью, он покачивал головой и всё пристальней и пристальней глядел на сына. И именно в этот момент у Ёссё оформилось и начало расти как снежный ком чувство, что с сыном случилась беда. Мальчик спокойно слушал отца и уплетал десерт, даже не глядя в сторону изображения матери. Ёссё взял его за руку, подвёл к портрету ближе и сказал:
––Давай вместе помолимся за упокоение души твоей мамы…Так бывает, сынок, иногда человека убивает болезнь не телесная, а душевная.
Соло взглянул сперва на портрет Джади, потом перевёл удивлённый взгляд на отца, будто не понимал, о ком и о чём, собственно, разговор. И у Ёссё от этого взгляда всё оборвалось внутри. Он понял, что проклятье, ниспосланное на него духами рода Такеда, и тут их достало. Мальчик болен, несомненно тяжело болен…
