Стихи Милены Ливиану — самые популярные.

Последние слёзы... Алые розы

Прячут потуже свои лепестки,

И тусклый вечер – час нашей встречи –

Быстро ступает в владенья свои.

 

Маняще машешь... Что ты мне скажешь?

Поздно для нежности трепетных слов!

Крепко обнимешь... Милый, отныне

Плечи мои не для этих оков!

 

Страстно целуешь, к себе же ревнуешь...

То, чем жила, мне теперь ни к чему!

Взглядом ласкаешь... Разве не знаешь,

Счастье не плавает в сточном пруду?..

 

Грудью прижмёшься, в шею уткнёшься...

Нужен был рядом, а был где-то там!

Тихие всхлипы голосом хриплым...

«Больше не вместе» – шлепок по вискам.

 

Нет в небе стаек тех белых чаек,

Что мы с тобою любили считать,

Нет плеска моря, гребней прибоя –

Стала зеркальною водная гладь.

 

Нет больше страсти, жажды и власти,

Сердец серебристых на влажных телах,

Персиков сочных, замков песочных...

Есть только жалость в дрожащих руках.

 

Пусть горечь и грусть, я тебе улыбнусь,

Последние слёзы не в силах сдержать.

Милый мой мальчик, знаешь ли, счастье –

Это не то, что ты можешь мне дать!..

 

 

© Милена Ливиану

Ты руки моей не отпускай,

Без тебя из сумрака не выйти:

Потихоньку, робко, невзначай

Я иду над бездною по нити.

 

Наугад скользят мои шаги,

Я границ пространства не касаюсь;

Может, чьи-то светят мне огни,

Только я их искр опасаюсь.

 

Мои крылья сожжены дотла –

Я в таких огнях уже горела, –

И теперь не вправе, не должна

Покидать руки твоей предела.

 

Я держусь, а ты не отпускай,

Помешай мне до конца спалиться;

Не хочу терять тебя, мой рай,

Не посмею, джан, тебя лишиться.

 

В тьме слепой бреду и не боюсь,

Что сорвутся в пропасть мои ноги:

И рукой, и сердцем я держусь

За тебя, мой ласковый, мой строгий.

 

Постараюсь эту нить пройти,

Залечить ожоги, стать былою;

Если смогут крылья отрасти,

Ими, джан, я поделюсь с тобою.

 

 

© Милена Ливиану

Печальный взор любимых глаз,

Несмелый жар любимых рук...

Плетёт вуаль для тяжких мук

Бессмертной гордости экстаз.

 

Нет сил простить, нет сил забыть,

Нет сил прижать в последний раз,

Нет сил поверить в правду фраз,

Нет сил надеждой воскресить...

 

По острию скользят сердца,

В крови зазубренная сталь,

О чёрный жертвенный алтарь

Разбилась зыбкая мечта.

 

 

© Милена Ливиану

Сквозь капель стук о матовые стёкла

И клавесина куртуазный стон,

Осенний вечер отразился блёкло

В глазах разбитой Куклы, что намокла

От слёз, которых не заметил Он...

 

Идя тропой поруганных мечтаний,

Давя ногами шёлк чужих сердец,

Мы в дневнике сценарий истязаний

Вершим прилежно, и под хор стенаний

Искрится алым палача венец.

 

А по ночам неспящими глазами,

Оплавив острые края у звёзд,

Мы плавим зиму и её снегами

Кропим алтарь, где липкими крылами

Бьёт ангел света, – жертвенный помост.

 

...Прелюдию конца мурлычут ноты,

Сливаясь с дробью нового дождя,

И новый вечер улыбнётся, чтобы

Застыть в зрачках Шута, что мог бы

Добрее быть – какой была Она.

 

 

© Милена Ливиану

Летя на рыжий хвост костра,

Лиловый мотылёк не видел,

Чья разожгла его рука,

Кто зло вершил почти любя

И кто любил – и ненавидел.

 

Теряя контур тонких крыл,

Он не жалел, что это больно:

Своим сожженьем он светил

В ночи тому, кого любил...

Кто руки трёт теперь довольно!..

 

 

© Милена Ливиану

На закате краем моря

Уходил твой силуэт,

И песок, с волною споря,

Плачу сердца молча вторя,

Сохранить пытался след.

 

Солнца диск, лучи теряя,

Алым красил горизонт,

Корабли маяк искали,

Тишь и сумрак обнимали

Полусонный южный порт.

 

Бриз весенний гладил плечи,

Трогал серьги с бирюзой;

Ты познала в этот вечер

Рай и ад последней встречи,

Пряный тлен мечты слепой.

 

Отчего бывает сложно

Крикнуть вдаль тому, кто мил?

Разве это безнадёжно?

Вовсе нет. Но невозможно

Позабыть, что изменил.

 

Бриз весенний гладил плечи,

Солью целовал глаза...

Как желанны были встречи,

Как безумны были речи!..

Отпустила. Навсегда.

 

 

© Милена Ливиану

Белёсым облаком по небу

Влачится силуэт Души,

Своею грешною рукою

Её коснуться не спеши.

Не с пламени костра, не с кольев,

Не с плахи липкой в эту ночь

Взлетела ввысь – от глаз холодных,

От глаз чужих бежала прочь.

 

Среди обид, измен, предательств

Ей было грустно на земле,

Где правят балом лесть и зависть,

Где честь распята на кресте.

Даря любви лиловый бархат

И страсти шёлк шальных ночей,

Не поняла: её в награду

Живой отпели без свечей.

 

Белее белого порыва

Её, Души, прочесть не смог;

Теряя тех, кому был дорог,

Возможно, выучишь урок.

В туннеле страха, что снедает

Тебя внутри, сплетала свет,

Но блеск лучей его наскучил –

Туннель с тобой, Её в нём нет.

 

Прожги туман печальным взором,

Слезу ресницами укрой

И в первый раз шепни устами,

Что умолчал, во тьме немой.

В висках ударит отзвук новый –

Нелепых, запоздалых фраз:

Впервые ей сказал «скучаю»,

Впервые... и в последний раз.

 

Душа с высот чуть улыбнётся,

Накрыв вуалью сонмы звёзд;

Легенды осени свидетель,

С осины свистнет чёрный дрозд.

Заплачет синева с рассветом

Не ливнем хладным, а вином...

Мой милый, я ждала при жизни,

Но не смогу в миру ином!..

 

 

© Милена Ливиану

Истлевший шлейф цепляет ржавый щебень,

Сметает пыль с гранитовой основы,

Беспёрым крыльям больно снять оковы –

Как вынуть из-под вен вплетённый гребень.

 

Звёзд мириады режут нить тумана,

Песчинки соли лижут тыл ладони,

А луны, оставляя пятна крови,

Стекают вниз с свинцового экрана.

 

Росой хрустальной смоченные стебли

Травы, что хлора соком ждёт напиться:

Имея всё, ничто нам чаще снится,

Из мишуры плетём себя для стрéльбы.

 

По зодиаку считывая судьбы,

Себя гвоздя к столбу фальшивых истин,

Нам не успеть кружить подобно листьям –

Лишь солнце воровать в пределах клумбы.

 

Как бой часов расколет полночь стоном,

По паутине вниз скользнёт осколок

Слезы, чей хищный век так ал и долог,

Того, кто ластит мёртвый лес по кронам.

 

Привычным жестом смахивая волос

Со лба, в сравненье с коим снег рыжеет,

Он смотрит вдаль, где дымка дымку греет,

Где неба куб распался сотней полос.

 

Пленяет кожи воск резьбою анкха,

Не принятый землёй, во храм не вхожий,

Любовник тьмы, на опиум со льдом похожий,

И вновь сочит вишнёвым соком ранка.

 

А у подножья трона тот же щебень,

Что в блеске глаз сверкает словно иней, –

Из капелек его он сложит имя

Той смертной, что вонзила нежно гребень...

 

 

© Милена Ливиану

Как только марева всполóх

Последний дрогнул чуть,

Вновь одинокий силуэт

Неслышно мерит путь.

 

Роняет лепестки венок

Из диких орхидей

В каскаде из убитых звёзд –

В каскаде фонарей.

 

Светилом обожжённая,

Застуженная тьмой,

Скользит по старой улице

К часовенке одной.

 

В неё столетьем ранее

Ступала в тот же час,

Калитка ближе – и слеза

Бежит из синих глаз.

 

Тройным числом отмечена,

Ей время – не судья,

Но в колыбели вечности

Она для всех ничья.

 

Пурпуру на её губах

Завидует сам мак,

А бледнолицая луна –

Зиме, что на щеках.

 

Чернее ворона крыла

Волос струится шёлк,

И в уголках улыбки спит

Убийцы хищный толк.

 

Цепляя складки бархата

Алмазами кольца,

Крадётся тысячью теней

К мозаике крыльца.

 

Насмешкою судьбы, она,

Вдыхая летний зной,

Когда-то уж сметала пыль

С неё своей фатой.

 

И капал воск у алтаря

Прелюдией печали,

Когда бессмертную ладонь

Со смертною венчали.

 

И, бросив вызов небесам,

Смыкались рока цепи:

Та, что мертва, ещё жива,

А тот, живой, уж в склепе.

 

Густой туман расправил плащ,

Слепою сделав ночь;

На понехиду двух сердец

Пришла затменья дочь.

 

Под сводами холодных стен

Рыданьем воздух дышит,

И уханье седой совы

Ей подпевает с крыши.

 

А через год, когда закат

Мигнёт лучами чуть,

Всё тот же зыбкий силуэт

Неслышно смерит путь...

 

 

© Милена Ливиану

Спустив засов, в холодных серых стенах

Запру себя от карнавальных масок,

В глазницах чьих фальшивое участье

Мешается с потоком бурых красок

На твёрдой длани палача.

 

Не видеть ночь, но чувствовать на ощупь,

Не слышать мрак, но впитывать устами

И с жадностью пустыни до прохлады

Глотать его напевы... Но устали

Мои мечтанья света жить!

 

Боль не унять, кромсая сталью сердце,

Не сжечь обиду, спрыснув душу ядом, –

Я зацвету зимой восьмой зарёю

Не лилии кустом – терновым садом

За маленьким окном твоим.

 

Померкнет день, и полночь сменит полдень,

И волчьим когтем в дверь царапнет вьюга;

Зажжёшь свечу белее снежной дали,

Зажгу свою свечу и я – друг друга

Увидим в танце их жары.

 

На вечность позади меня, ты вспомнишь,

Как губы льнули, но губам другим (твоим)

Хватило состраданья усмехнуться,

Перевернув мой хрупкий мир и с ним

Столкнув мой трон назад с небес.

 

Часов раздастся мерный бой – ты вспомнишь,

Как жарких рук искала плен тогда

И, веером ресниц лаская кожу,

Молила не исчезнуть навсегда,

А ты... ты был и глух, и слеп.

 

Сбежит вдруг по щеке слеза: ты вспомнил,

Как плетью жизни был побит и сам,

Когда, совсем один, для всех ненужный,

Ища меня, воззрился к небесам...

А я уже сошла во тьму.

 

Ты, пламя от свечи убив ладонью,

Неслышно подойди к стеклу и крону

Печальным взглядом обласкай, ветвей

Терновых переплёт в твою корону –

Не для царя, а для глупца...

 

 

© Милена Ливиану

Гордость распята, наивность убита,

Вино недопитое грубо разлито,

Разорваны деньги, помята постель,

И в сумраке ночи беснует метель.

 

Стоишь у окна с догорающей свечкой,

В тебе каждый нерв – с глубочайшей надсечкой,

В душе нету счастья, в ладони – весны,

И видишь давно чёрно-серые сны.

 

Красива, стройна, эротична, умна,

Брюнетка со стрижкою «боб», чуть хмельна...

Вопрос благочестья давно уж не важен:

Твой пеньюар так предательски влажен...

 

Где ты потерялась? Где ты заблудилась?

Летела к Луне – да о Солнце разбилась.

Сожжённой мечтой пудришь свой декаданс,

Мурлыкаешь тихо прощальный романс...

 

Старинные кресла обиты пурпуром,

Эстампы влекут обнажённой фигурой,

Кальян, граммофон, абажур с бахромой,

Шкатулка фамильная с крышкой резной.

 

В углу секретер с обветшалой панелью –

Поверенной тайнам в дневник, колыбелью

Для писем, затёртых от рук и от слёз,

В объятии лент зеленей, чем «Шартрёз».

 

Пылятся духи от «Шанель» на трельяже,

Коробочка с лучшим французским грильяжем,

Латунные шпильки, из Кёльна открытка,

Кольцо с гравировкою, жемчуга нитка.

 

Подвязка, браслет, «Лауданума» капли,

Заколка с эгретом – пером чёрной цапли,

Атласная роза на узкой бархотке...

И что-то, что врач прописал от чахотки...

 

Ты смотришь на снег так на пепел похожий,

В нём прячет следы одинокий прохожий –

Мужчина, впитала чей пот простыня,

Который порой покупает тебя.

 

Любила сто крат: и под блюз, и под джаз,

Любила всем телом, а сердцем – лишь раз,

И таинство это хранят писем стопка,

Цветок в дневнике да кольцо с гравировкой...

 

Ты долго стояла, ты долго смотрела,

Свеча, нежно тая, давно догорела...

Внезапная мысль... Странно так улыбнулась...

У ног к ридикюлю изящно нагнулась...

 

Янтарный мундштук, «Честерфилд»... Закурила...

«Любимый, встречай!..» – сквозь дымок проронила...

Заряженный «Магнум», взведённый курок...

Глухой отголосок разнёс ветерок...

 

 

© Милена Ливиану

В ночь полнолуния, в час искупления,

К чаше безумия без сожаления

Жадно прильнёшь и иссушишь до дна

Странного вкуса хмельного вина.

 

Небо разломится, пропасть разверзнется,

Мастью пиковою черви заменятся,

И на лице, что не терпит зеркал,

Запечатлится звериный оскал.

 

Раны душевные грубо залеплены,

Волосы чёрные ветром растреплены,

Очи хохочут цвета оранж:

Ты только что одержала реванш!

 

Тело недвижное, всё распростёртое,

Всё словно соком вишнёвым натёртое,

Плечи широкие, крепкая стать –

Тот, кто когда-то заставил рыдать.

 

Девушкой юной, самою нежной,

С улыбкой кристальной, такой безмятежной,

Ласковым взором прозрачней стекла...

Юной и смертной когда-то была.

 

Верила в счастье и шла за мечтою,

Нежиться в солнце хотела с тобою;

Жизнь за тебя могла бы отдать,

А ты её сердцем мог только играть.

 

Скоро она так искусно обманута,

В сети отчаянья туго затянута,

Поздно поняв, за любовь дарят яд,

Открыла для зла своей святости сад.

 

С тех самых пор, как мечты стали алыми,

Щедро оплачен был договор с дьяволом,

Стала бессмертною смертной краса,

Для казни надулись её паруса...

 

И вот ты лежишь, тает потом твой страх,

Когда-то любимый – теперь просто прах.

А кровь твоя спелая – то, что до дна

Вкусила она как хмельного вина...

 

 

© Милена Ливиану

Ты – мой рыжий огонь, летний зной, моя страсть,

Велика надо мной твоя тайная власть,

Твои руки сильнее драконовых крыл,

Ты меня в них поймал, ты меня приручил.

 

В танце вьюсь пред тобою покорной рабыни,

Наготу не скрывая, и не лгу, что отныне

Мне милее восточных сластей твой нектар,

Млечный сок, тёплый мёд, перламутровый дар.

 

Ты меня не жалей, убивай своей жаждой,

Я хочу вновь познать тебя клеточкой каждой,

Я хочу утонуть, раствориться, отдаться,

На измятых шелках навсегда потеряться.

 

Всем любовникам мира с тобой не сравниться,

По тебе потом дикая похоть струится,

Пред тобой рвутся звенья прочнейших цепей,

Ты – Эдемского сада пленяющий Змей.

 

Языком по груди и хлыстом по спине,

Пальцем нежно по бёдрам и шлепком по щеке...

Много лиц у твоих сладострастных утех,

Под покровом ночей ты вершишь жадно грех.

 

В шторме стонущий бриг, то скользишь ты во тьму,

То взмываешь на свет, то уходишь ко дну...

И унять сей безумный кураж не посмею:

Я, наверно, без боли любить не умею.

 

Ты – мой адский огонь, летний зной, моя страсть,

Надо мною пусть станет монаршею власть,

Мой прекрасный мужчина, неистовый, сочный,

Мой губительный демон, развратный, порочный...

 

 

© Милена Ливиану

Вновь один. Изящным пальцем

Вытрет пыль рояля клавиш.

Вальс свечи. Бессмертной жажды

Ключ скрипичный не исправишь.

Город ждёт. Смятенье мыслей

Было прежде – не теперь.

Ход часов. С последним солнцем

Чернотой зияет дверь.

 

Меркнет свет. Тропой безлюдной

Вновь идёт, бросая вишни.

Плачет дождь. Разводит влагой

Нежный гнев для новой кисти.

Звёзды – вниз. Слепой художник

Красит кровью день вчерашний.

Скоро смерть? Безликий странник,

Сотни лет о ней мечтавший.

 

Полночь бьёт. Любил однажды,

Но три слова сам не слышал.

Губы, шея... И алеет

Соком красным, но не вишни.

Поцелуй. С промокшим небом

Крик совы седой обвенчан.

Завтра нет. И розой новой

Твердь гранита вековечит.

 

Вновь один. Ухмылкой грустной

Озаряет уст прозрачность.

Стонет ветер. В синем взгляде –

Растворённое всевластье.

Хвост кометы. Пахнет эхом

Асфоделевых долин.

Он страдает? Стон у жертвы –

По щеке его рубин...

 

 

© Милена Ливиану

Ночь – одна из тех, что, укутывая под своим плащом, не дают успокоения молящему. Тихий плач небес. Распахнутое настежь окно... Лёгкая дымка, прокравшись сквозь бархат занавесок, соскользнув на мраморный пол и осторожно задув уже почти совсем догоревшую свечу, приняла ясные очертания. Очертания того, кто вышел из тени в надежде обрести покой. Того, кто жил ожиданием встречи. Того, кто любил, боясь взаимности... боясь ЕЁ погибели. Но слишком поздно. В песочных часах жизни последняя песчинка сорвалась в пустоту... На щеке рубином блеснула слеза, обожгла, тем самым ещё больше обозначив контраст: капелька крови на белом, нехоженом снегу. Подобную слабость он позволил себе лишь дважды: когда впервые увидел её... и в тот же миг потерял для себя, и сейчас – когда пришло время приоткрыть врата мира грёз, призрачные врата, без права на возврат. Разливаясь ароматом дикой розы, он неслышно прошёл вглубь комнаты. Ничто не нарушало царившей тишины: ни тиканье часов, ни биение живого сердца. Словно боясь потревожить чуткий сон той, что расписалась кровью в его душе, он на мгновение остановился. Лишь на мгновение. Парящее в воздухе горе обдавало холодом, пронизывало насквозь. «Жертвы. Все мы жертвы», – в безмолвном движении губ. Прозрачным флёром проносились отрывки воспоминаний. Вспомнить всё – чтобы суметь забыть. Всматриваясь в темноту глазами зверя, он видел нестерпимую боль, отчаяние на грани безумия. Незаживающие раны – он поможет им затянуться навсегда. С ним она обретёт избавление. И на прекрасном бледном лице обозначилось некое подобие улыбки. Сделав последний шаг, он преклонил колени. Совсем близко... Скользнув пальцами по красному шёлку, сжав его в руке, с силой сдёрнул, обнажив смуглое, будто мастерски выкованное из бронзы тело. Столь любимое, столь желанное, но доселе неизвестное. Бесценный дар тому, чьё спасение заключается в возможности хотя бы раз прикоснуться к запретной мечте. И он прикоснулся. Она не вздрогнула, не накрыла своею его ладонь. Приблизив губы, он ласкал её своим хладным дыханием. В её застывших, полуприкрытых небесных глазах угадывалось умиротворение и какое-то странное предчувствие того, что скоро всё закончится. Тёмные, изогнутые веером, а теперь влажные от слёз ресницы рисовали чёткий контур. Губы манили. Они ещё хранили тепло. В безудержном желании поцелуя он ощутил на них хмельной вкус вина. Впервые за долгие, бесконечно долгие годы он вновь почувствовал себя человеком, и это было приятно. Водопад его длинных цвета вороньего крыла волос смешался с её белокурыми локонами. Лёд и пламя – они были так близки. Они были одним целым, чем-то неделимым. И узы, сковавшие их в тот роковой момент, не в силах была разорвать ни одна смертная рука. Всё было предопределено задолго до этого – ещё тогда, когда их взгляды впервые соприкоснулись. Она страдала, и он тоже – когда её не было рядом в мерцающем блеске полной луны. Теперь же она в его объятиях, смертельных объятиях, и так будет вечно. Не в этом мире, а в том. В ЕГО мире. Одном на двоих.

 

 

© Милена Ливиану

«Ты не ласкаешь наших граней», – скромно шепчут звёзды.

«Ты не целуешь моего дыхания», – тихо напевает ветер.

«Ты не сжимаешь шёлка вод моих», – воркует прибоем море.

 

«Ты не сшиваешь мои корни», – нежно стонут ели.

«Ты не рисуешь мои мысли», – режет вены молния.

«Ты не чеканишь зёрен наших», – в такт улыбаются маки.

 

«Ты не гнёшь моей вертикали», – пульсирует горизонт.

«Ты не охотишься моими углями», – скребётся огонь.

«Ты не плавишь углов моих», – блестит матовое облако.

 

«Ты не считаешь моих слёз», – красным стекает дождь.

«Ты не плетёшь моих лучей», – грустно серебрит луна.

«Ты не видишь лиц моих», – вонзает сталь любовь...

 

 

© Милена Ливиану

Нежным вальсом кружат пожелтевшие листья,

Расстилаются под ноги пёстрым ковром,

И породистый конь грациозною рысью

Топчет клумбы фиалок в саду городском.

 

Отбивают часы старой ратуши полночь,

Гаснут рыжие всполохи узких окон,

И коня вороного хозяин ни словом

Подгонять не спешит, хоть и голоден он.

 

Тьмой кромешною вьётся по ветру мантилья,

Оголяя и пряча расшитый сюртук:

Серебрят на парче цвета марева нити –

Будто шрамы на сердце от горестных мук.

 

Серый близится дом, там распахнуты ставни,

На окне догорает кусочек свечной.

Крепко спит всё кругом. У ступеней веранды

Тихнет цокот подков по камням мостовой...

 

Убивать – чтобы жить из столетья в столетье,

Чтоб белеть в одиночестве мраморных стен,

Что обвиты плющом, и искать на рассвете

Обветшалой темницы спасительный плен.

 

Убивать – чтобы вечно играл волосами

С ночью южной и юной повенчанный бриз,

Чтобы очи лазурные вечно сияли,

Чтобы с губ что-то алое капало вниз.

 

Убивать – чтобы ласково хладной рукою

Шею гладить, дарить поцелуй роковой.

Убивать – и нести каждый стон за собою

В тишь обители скорби и сумрак немой.

 

...В адской пляске кружатся засохшие листья,

Расстилаются под ноги ржавым ковром,

И породистый конь, прочь скача той же рысью,

Отраженья не бросит в пруду городском...

 

 

© Милена Ливиану

Ночь синим бархатом укутала город – мегаполис бетона и пыли, асфальта, ещё совсем недавно раскалённого под безжалостными лучами рыжего солнца; мегаполис ярких неоновых вывесок, рекламных щитов, кричащих неумолимой пошлостью лозунгов, что уже давно набили оскомину, автобусных остановок со скамейками, на некогда полированной поверхности которых красуются шрамы из слов – словно пародия на запястья какого-нибудь ранимого подростка, вырезавшего на нежной молодой коже имя той радости и боли, что живёт в сердце; мегаполис зеркальной глади витрин и манекенов в них, своими нарисованными глазами с накладными ресницами устремлённых куда-то в ночь, куда-то во тьму... куда-то в бездну твоих собственных глаз.

 

От набережной веет прохладой – даже холодом – и ненавязчивым, но всё же хорошо осязаемым горько-сладковатым запахом сырой листвы – как тем привкусом забродившей переспелости винограда на губах, что не вызывает неприязни.

 

Фонари в старом парке всё так же играют роль маленьких лун, отбрасывая длинные дорожки позолота на аллею, по которой, как и сотню лет назад, в вечерних сумерках гуляют пары, в руке рука. Возможно, если бы во всех этих лунах лопнула спираль и они погасли, было бы можно, несмотря на пелену задымлённого столичного воздуха, в полной мере любоваться луной истинной – бледным перламутром, мерно блуждающим по чертогам бескрайних небес и подмигивающим из глубин невесомости таким же вот неспящим и одиноким созданиям.

 

Почему-то когда часы отстукивают двенадцать – а они сейчас их отстукивают, – больше всего хочется повернуть в замке ключ, но не для того, чтобы закрыть покрепче дверь, а чтобы открыть её, и переступить порог, и выйти во мрак и тишь осени, и вдохнуть этот декаданс, заполнить им лёгкие.

 

Ночь – время, когда умирают мечты? Или время, когда они наконец обретают плоть?..

 

 

© Милена Ливиану

«Ты – мой рай...», – шептали нежно губы,

Наугад ища себе подобных;

Красной нитью штопаные судьбы,

Тени две на паперти бездомных.

 

Стаи крик, летящей точно к югу,

Пробуравит сердце, что свободу

Отдало за пламенную вьюгу

Той любви, что проклята для рода.

 

Чёрный шлейф укроет небо плюшем,

Бурый кант покажется дорогой,

Где по капле, на траве из рюшей,

Стынет пурпур смертной одинокой.

 

Две лазури позабыли форму солнца

И блестят в ночи голодными углями;

Он веками ждал для боли донце,

А теперь... согрет её руками.

 

Изумруды позабудут форму солнца,

Заблестят в ночи голодными углями;

Не нашла для боли юной донца,

А теперь... цветёт в саду с крестами.

 

«Ты – мой рай...», – шептали нежно губы,

Наугад ища себе подобных;

Красной нитью штопаные судьбы,

Тени две на паперти бездомных.

 

 

© Милена Ливиану

И вновь одна. Опять одна. Наконец-то. Перебирая под ногами сухие опавшие листья, она шла – ни останавливаясь, ни прислушиваясь... ни плача. Так и она сама: пожелтевший лист на дереве жизни, ещё совсем молодом, но уже наполовину сгнившем. Где-то вдали прокричала ворона, напомнив тем самым, что она – не единственный посетитель этой шикарной обители скорби. Когда она впервые встречала свой последний восход, встречала не одна? Сколько лет прошло? Сколько бесконечностей? Уже не счесть. Лишь кожа ещё помнит прикосновение тёплых, немного назойливых лучей, проникающих сквозь распахнутое юному дню окно, щекочущих уставшие веки, скользящих по чёрным локонам волос, прядь за прядью. Лишь кожа ещё помнит лёгкий бриз, набравшийся нежности где-то в далёких северных водах и теперь отдающий её и без того покрытому поцелуями телу. Лишь кожа ещё помнит предрассветную прохладу, ласкающую исцарапанные плечи, снимающую жар безумной, бессонной от страсти ночи. Именно в такие моменты так не хотелось тогда открывать глаза. Открывать и видеть день – день, имеющий свой конец. Открывать и видеть неуверенно шепчущие о так называемом долге губы. Оправданном ли?.. Давно. Боже, как же давно!..

 

И вновь один. Опять один. За что? Прислонившись к обветшалой от времени стене заброшенной часовни, перебирая в тонких чувственных пальцах бурый кленовый лист, он ждал – терпеливо, сосредоточено... мечтая. Еле заметная вспышка сомнений в голубых, как слеза моря, холодных, как кристаллик льда, глазах – и листок, задушенный смертельными объятиями бессмертной руки, упал к ногам – так падают к ногам, моля о милости. Когда он встречал свой последний закат, встречал с надеждой? Сколько лет прошло? Сколько вечностей? Впрочем, каждый раз. И каждый раз одинокая тень, жаждущая простого прикосновения живых тёплых губ, срывается в пустоту, возвращается в никуда, обратно во мрак. Не дано забыть мягкого, молочного цвета сияния полной луны – одноглазой свидетельницы бесконечных поисков потерянной души. Не дано забыть чуть слышного полёта ночных мотыльков, рассекающих своими маленькими крылышками полночь на «до» и «после». Не дано забыть скрипа старых ржавых петель на перекосившейся калитке. Именно в такие моменты так не хочется открывать глаза. Открывать и видеть ночь – ночь, не имеющую конца. Открывать и видеть постель пустой. Постель ли?.. Всегда. Снова и снова...

 

Она знала, куда идти. Знала, не зная дороги: её вело желание наконец-то стать по-настоящему любимой. Он знал, что надо ждать. Знал, не зная почему: ему подсказывало желание научиться любить. А любовь знала, знала изначально, что именно она укроет в эту ночь своим плащом два раненых сердца. Да, в эту голодную сентябрьскую ночь, что для одной станет только началом, а для другого – лишь продолжением. Но перестанут ли от этого сердца быть одинокими? Не важно. В одиночестве – вдвоём...

 

 

© Милена Ливиану