Был наш вагон похож на табор.В нем были возгласы крепки.Набивши сеном левый тамбур,как боги, спали моряки.Марусей кто-то бредил тихо.Котенок рыжий щи хлебал.Учили сумрачного типа,чтоб никогда не мухлевалЯ был тогда не чужд рисовкии стал известен тем кругамблагодаря своим высокимамериканским сапогам.То тот,то этот брал под локоть,прося продать,но я опятьлишь разрешал по ним похлопать,по их подошвам постучать.Но подо мной,куда-то в Еткуль,с густой копной на голове,парнишка,мой ровесник,ехал,босой, в огромных галифе.И что с того, что я обутый,а он босой, —ну что с того! —но я старался почему-тоглядеть поменьше на него.Не помню я,в каком уж местестоял наш поезд пять мииутБыл весь вагон разбужен вестью:«Братишки!Что-то выдают!» Спросонок тупо все ругая,хотел надеть я сапоги,но кто-то крикнул, пробегая:«Ты опоздаешь!Так беги!»Я побежал,но в страшном гамеу станционного ларькавдалис моими сапогамитого увидел паренька.За вором я понесся бурей.Я был в могучем гневе прав.Я прыгал с буфера на буфер,штаны о что-то разодрав.Я гнался, гнался что есть мочи.Его к вагону я прижал.Он сапоги мне отдал молча,заплакал вдруг и побежал.И яв каком-то потрясеньеглядел, глядел сквозь дождь косой,как по земле сырой,осеннейбежал он,плачущий,босой.Потом внушительный, портфельныйвагона главный старожилновосибирского портвейнамне полстакана предложил.Штаны мне девушки латали,твердя, что это не беда,а за окномто вверх взлетали,то вниз нырялипровода.
