Агапова Наталья

Если заглянуть "раньше времени" в седьмую часть (Обретённое время), то примерно в середине можно обнаружить подробно и с отступлениями изложенную концепцию художественного творчества (вообще). Есть два известных мне перевода (может и ещё есть), они в некоторой степени дополняют друг друга и, читая оба, легче понять высказанное Прустом. Кое в чём ключевом изложенная Прустом концепция схожа с некоторыми мыслями Канта, изложенными им в "Критике способности суждения" (читается заметно легче "Чистого разума"), например, с параграфом 16 (Суждение вкуса, в котором предмет признаётся прекрасным при условии определенного понятия, не есть чистое суждение вкуса). Вот фраза-начало (по переводу Аллы Смирновой от 2000 года, сделанному по новому изданию Gallimard от 1989 года; её перевод мне ближе), это примерно в середине книги, страница 196 русскоязычного издания 2001 года: "Впрочем, размышляя обо всех этих всплесках памяти, я догадался в какой-то момент..." И — до страницы 227: "Но в группе идей существует множество семейств, и иные из них сами по себе являются счастьем." — и ещё немного дальше (по заинтересованности). Две небольшие цитаты (это лишь чуть, там стоит всё прочесть на вышеуказанных страницах): ...писатель чувствует сильнейший соблазн создавать интеллектуальные произведения. Редкостная безнравственность. Произведение, изобилующее теориями, подобно вещи, на которой оставили этикетку с ценой. Вот только этикетка подчёркивает стоимость вещи, в то время как в литературе любое логическое рассуждение эту стоимость уменьшает. Рассуждать — значит блуждать, такое происходит всякий раз, когда не хватает сил, чтобы заставить себя бережно пронести образ через все состояния последовательно и в результате добиться яркости и выразительности. (...) Реальность, которую нужно отобразить, заключается, как я понимал это теперь, не во всем очевидном сюжете, но в той глубине, где эта самая очевидность не имеет значения, и доказательство тому — стук ложки о край блюдца, жесткость крахмальной салфетки, которые для моего духовного обновления оказались более ценны и значимы, чем бесчисленные разговоры, гуманистические, патриотические, антивоенные и философские. (...) Ибо все те, кто не имеет художественного чутья, иными словами не умеет подчиняться внутренней реальности, бывают наделены способностью бесконечно долго рассуждать об искусстве. (...) они уже искренне готовы поверить, будто литература есть некая игра ума, которая в будущем постепенно, но неизбежно, сойдет на нет. Некоторые из них желали бы, чтобы роман был чем-то вроде синематографического дефиле. Это представление совершенно абсурдно. Нет ничего более чуждого нашему восприятию действительности, чем подобный синематографический взгляд. * * * О сути художественного творчества ясно сказал Лермонтов; я эти две строки как прочёл впервые (лет 30+ тому), так сразу же и мгновенно запомнил на всю жизнь. Это говорит о существенной важности сказанного им (для меня). В уме своем я создал мир иной И образов иных существованье; Если мир будет действительно иной и образы иные будут действительно существовать (жить), то всё дополнительное (e.g. увлекательность) непременно воспоследует. Именно воспоследует, не становясь во главу угла. Отметьте — образ! И у Лермонтова и у Пруста — образ.