Dr.Aeditumus

Если уж «мысль изреченная есть ложь», то в чём вообще смысл и ценность текста? И если бы письменность не была изобретена, разве мысль не развивалась бы, разве не было бы традиции духовных, религиозных, фи-лософских учений? Ведь ни Христос, ни Будда не писали книг. Или если бы Дао Дэ цзин был утерян, даосизма не существовало бы? Не мню. У Бибихина есть длинный пассаж о том, что интерпретация текста и его возможные развития, понимания, переложения и перетолковывания заложены в самом тексте; что слово и буква аморфны, а мысль неизменна; что если даже текст тысячу лет сохранялся, не подвергаясь порче до последней йоты, то это не значит, что он будет прочитан так же, как и в день его написания, ибо изменился не только читатель, но и само чтение (см. В.В. Бибихин. Чтение философии. СПб., 2009, стр. 7-11). Итак, текст – это не буквы, слова, предложения, страницы, грамматика, ритм и проч., но текстом каждый раз становится то смысловое содержание, которым снабдил свои слова автор, и то их (этих слов) прочтение, которым наполнил их (эти слова) читатель. Текст – это мера общения, коего посредством знаков и символов достигают разумы, разделяемые временем, расстоянием, условиями и способом своего существования, формой коммуникации и прочими разделителями, которые одним словом именуются состоянием грехопадения; текст – это беседа двух, ибо, сколько бы ни было участников, момент беседы составляют лишь двое, хотя таких параллельных моментов может быть сколько угодно.

 

(Хотя Бибихин хочет считать, что текст - это не одно определённое прочтение, но сумма всех возможных прочтений и толкований. Но тогда я не понимаю, чем одна мысль отличается от другой. По сути, оно, конечно, так и есть, если имеется в виду Божественная мысль, но когда речь идёт о земном мышлении, то разница, видимо, всё-таки существует, ибо если бы было не так, то нам и разговаривать было бы не о чем, да и размышлять, собственно, тоже.)

 

Следовательно, [д.б.] традиция, а иначе хаос, reductio ad absurdum (поэтому и школа, парадигма аутентичного мышления, отсюда же и понятие ереси, избирательного извращения). Тогда напрашивается вопрос: возможна ли традиция без текста и чтения. Очевидно, да. Мы говорим о Православии, что это Священное Писание и Священное Предание, сиречь весь корпус Учительных книг, прочитываемый в духе непрерываемой жизни Церкви. Проще говоря: есть только Один Текст, Один Читатель и Одно возможное Чтение – это Святой Дух, ибо Бог – Единственное Существо не подвластное никакому изменению; и тот читает истинно, кто читает во Святом Духе, (или что суть то же самое – в ком читает Святой Дух). Всё прочее – от человеков, естество коих со времён грехопадения испорчено страстями по греху, и всё в них стало удобопреложным, всё изменяемо, тленно, ничто не тождественно самому себе, ни тому, чем было, ни тому, чем должно было стать.

 

Вот, что говорит сам Бибихин: «Событие мысли включает, между прочими, то, что текст, скорлупа этого события, будут читать, и будут читать по-разному, и о нём будут спорить, и чтение, и разночтение, и спор входят в событие мысли». В этом-то и есть коренное отличие философии от богословия (понимаемом именно как изъяснение божественных глаголов в духе и разуме Божием). Философ ищет истину, неизбежно подменяя её собой, собственным суждением и разумением. А богослов, истинный богослов – это тот, кто Истину обрёл, и сам стоит в Истине, и всё, всякое явление чувственное, и все феномены психики, и всё познание умозрительное воспринимает в подлинном свете, которым просвещает его разум живущая в нём Истина, имя которой Сын и Логос Божий. И не нужно здесь вспоминать о словах Павла, что, мол, «надлежит быть и разномыслиям между вами», ибо он говорит далее, что это необходимо, для выявления сильнейших, совершеннейших, искуснейших (1Кор.11:19), сиречь духовнейших, а не интеллектуалов, мыслителей и риторов, ибо без духовного разума всё сие сор, уметы, как говорит он же. И здесь конец разногласиям, ибо далее уже идёт противление Богу.

 

Для чего Господь три года ходил, жил с Апостолами? Не для того ли, чтобы дать традицию чтения и того Писания, которое ещё не было написано, и того, которое уже было дано ветхому Адаму во Израиле, народе Божием? Господь учил их жить по воле Божией, чтобы их разум мог воспринимать Божественную мысль; чтобы в Себе Самом дать им Ум Божий, открывающийся в разуме человеческом Святым Духом, благодатью, получаемой в дар делателями Заповеди любви. Итак, разномыслия, разночтения и все прочие «разно» имею место быть и неизбежны до тех пор, пока радиальные лучи человеческих душ, продолжая своё движение в вещественных телах, сходятся в Центре сферы их бытия и Источнике их существования, Боге Истинном. Но чем ближе к Нему, чем ярче свет Его познания, чем чище ум и сердце подвижника, чем более становится он сосудом Божественной любви, тем меньше различий, разделяющих его с братом и ближним, с любым человеческим существом, а не только с равными по степеням духовного совершенства, ибо любовь не взирает на лица, и всех принимает в своё сердце, как собственных детей.

 

И чем же тогда является это «событие мысли» Бибихина, которое ведёт к разделениям, спорам, разночтениям, утверждению каждого разума в себе самом? На чём сойтись и примириться этому бесконечному обособлению и разлиянию многообразия различий разумения [относящегося до «единого на потребу», ибо о чём же ещё мыслить или спорить]? Ведь если мысль, как говорит Бибихин, «вещь …верная себе, а не букве», а текст – событие мысли, то в разночтениях мы имеем одну и ту же мысль, или это уже совсем иные события? Если я слышу или читаю чьё-то рассуждение или высказывание, подобное моей собственной мысли, то я и согласен с ним равно до тех тор, пока эта мысль не начнёт раздваиваться, а дальше я говорю, что речь пошла уже о чём-то другом. В этом мiре истинное многообразно, но Абсолютная Истина одна. И всё дело в том, как мы судим об этом многообразии истинного, пребывая ли умом в Абсолюте, или несомые течением бесконечно меняющегося мiрского разнообразия не истин, но нашего о них разумения. Если ум не встал на твёрдое основание Божие, то в этом тленном существовании он не может обрести себе никакой незыблемой опоры ни вовне, ни внутри себя, но всё зыбко, преходяще, изменчиво, мерцает и ускользает.

 

Так в чём же ценность текста как «события мысли», включающего всё бессмысленное многообразие разномыслия и разнообразие новых прочтений? В чём значение текста, если он не даёт мне не просто устойчивой парадигмы, но парадигмы, всё возможное разномыслие и все «новые» откровения и познания незатруднительно вбирающей в себя и себе усваивающей? Мне известен лишь один такой Текст. Это текст Нового Завета, текст, совершающий с умом читателя божественную перемену, которую традиция именует покаянием. Это единственный Текст, который подлинно является Собеседником, с которым читатель вступает в живое общение, ибо слово «живое» в истинном и предельном смысле подразумевает личное бессмертное Существо, имеющее в себе самосущий и неиссякаемый источник жизни. А то многообразие разномыслия, о котором радуется Бибихин, ассоциируется у меня только с одним словом – тление. Ну, как говорится, о вкусах не спорят: кому «благоухание Богу» и «запах живительный на жизнь», а кому «запах смертоносный на смерть 2Кор.2:15,16», и сие есть дело нашего произволения [приводимого в благое устроение жительством по Заповеди]. Аминь.

 

18 марта 2012, 22 часа, Воскресенье, вечер. Великий Пост.