Чернова

Муки и радости, Кэрол Рид, 1965

 

Если совсем ничего не знать об этом фильме, то с первых минут можно настроить себя на документально-музейное кино поздних шестидесятых, где под закадровые вопли оркестра европейское культурное наследие вертится перед камерой в техниколоре, в кадре то и дело маньячит Собор Святого Петра (или стенки поскромнее), а Кеннет Кларк нагоняет тоску и уныние своим пафосно-торжественным академизмом.

 

В процессе освещения шедевров внезапно выясняется, что 70% из них мастером недопилено, и зрителя терзает смутное подозрение, что это не конгениальный план во имя живой силы искусства, а бессмертное Вовки из Тридевятого царства: «И тааак сойдет!». Но что позволено юпитеру, то ему не запрещено, Пьета совершенна, от Давида отдает кубизмом (у парнишки действительно нарушена анатомия), Адама, на потолке жеманно отбивающегося от пальца папеньки, не показывают, все остальное неинтересно, потому что интернеты все равно не идентифицируют, ведь в инсту такое выкладывать никому в голову не придет.

 

Но стоит зрителю расстроиться и уже затребовать себе хотя бы бесплатного поп-корна в качестве компенсации за изнасилование культурой, как вдруг музей кончается и начинается Голливуд.

 

Под те же закадровые струнные и прочие духовые эпизодические актеры в костюмах итальянских средневековых пейзан ходят по мраморному карьеру, после нильские серые быки неспешно тащат многотонную глыбу по грунтовке, внезапно рассеянными рядами выбегает массовка в медиевистской камуфле и минут пять шастает по кукурузе [камышам], усиленно изображая кровавый бой. Кто с кем воюет – не понятно, и не важно. В итоге побеждает дядька в латах и в белой простыне. Камера монтажирует в сторону того самого Собора Святого Петра в младенчестве, когда на площади рядом кудахтали не туристы, а куры, да и площади еще не было никакой. Зато был кудрявый Микеланджело с лицом и мускулатурой Чарльтона Хестона (что в плане мускулатуры кажется мне справедливым, потому что мастер не кисточкой гжель на подносах рисовал, а много-много лет долбил и шлифовал камень, того же Давида – четыре года, как он сам говорит).

 

Пикируя с шутливого тона на тон почти серьезный, нужно сказать, что прочно забытые шестидесятые, возможно, стали последним великим десятилетием студийного кино, когда большие боссы вкладывали много портретов мертвых президентов в мегаломанскую зрелищность (при том, что фотошопа тогда не было, зеленого экрана тоже, да и стедикам изобрелся только в конце семидесятых), а эпичность зашкаливала. Недаром «взгляд бога» - любимейший прием, видимо, чтобы сполна обозреть многометровые декорации и тысячи массовки. История, костюмы, и не замахнуться ли нам на Вильяма нашего Шекспира. Судите сами – тот же Чарльтон Хестон в «Бен Гуре», «Клеопатра», и лучшая экранизация «Ромео и Джульетты», имхо, – [с мелкими поправками] из шестидесятых. Что и говорить, почти всеобщая тенденция, ведь «Войну и мир» с килотоннами войны и мира Бондарчук снял тоже тогда.

 

Пикируя обратно, можно сказать, что в начале семидесятых стартовала эра авторского кино, в Америках, конечно, потому что «новые волны» пошли бродить и бесчинствовать в Европах немногим раньше. Но если вы вдруг надумаете прогуляться по фильмографии Кэрола Рида, то начинать лучше ретроспективно, с этого почти байопика почти про Микеланджело. Ибо к семидесятым и дальше Кэрол Рид, как режиссер действия и саспенса в стиле Хичкока, вообще как автор, немного сдулся, и вы уже не увидите у него геометрически захлопнутых пространств, делящегося на запад и восток Берлина, социалки и портретов Сталина с каждой стены. Но каждому – свое время.

И свой музей.