Андрей Мансветов

По просьбе автора и вне контекста предшествующих обсуждений, хотя и по причине оных.

 

Питер Брейгель рисует шестнадцатый век:

Холод, ветер, зима. Вызревающий снег.

Угловатые Альпы, седая река.

Далёких часовен гул,

Лай голодных собак, скрип гружёных телег,

Хрупкость серых деревьев, идущих след в след.

Суматоха и смех молодого катка.

Охотники на снегу:

 

— Мы бродили полдня по окрестным лесам,

Но добычей — всего лишь плутовка-лиса.

Брейгель хмурится: пара штрихов там и тут,

Сорока по веткам — скок.

— Не шумите, пожалуйста. Дайте сказать.

Отключите девайсы — зовут небеса.

Усыпите на несколько нервных минут

Вертлявую Firefoх.

 

Говорит командир корабля, господа.

За бортом минус триста — ветра, холода.

В спинках кресел журналы — пошли по рукам?

В журналах самая суть.

Наш маршрут надваршавен, надпражен, над... да,

Альпы тоже увидите сверху, когда

Ваши бойкие дети заснут — ну и вам

Придётся чуть-чуть вздремнуть.

 

Застегните ремни на железный засов.

Сок? Томатный? Весьма своевременный сок.

Пилотажные петли наперегонки —

Так много,

Много

Фигур.

Белый след. Белый свет. Самолёт был таков.

Брейгель ловит куски шебутных облаков.

Питер-Пётр резвится: бросает снежки

В охотников на снегу.

 

___

РАЗ

___

Сразу скажу, что при первом чтении я об текст споткнулся. Было неудобно, угловато, как помянутые в нем Альпы. Текст развалился на «спарку» Брейгель + космос (в силу гиперобсужденных минус триста) и, отдельно, авиакатастрофу, непоименованную, возможно (а почему нет?) не имевшуюся автором в виду, но читатель волен на ассоциации.

С авиакатастрофой (не обязательно авиа-) для меня просто, здесь в личном загашнике всегда «Баллада о прокуренном вагоне» Кочеткова и песня Эйр-Америка Тима Скоренко. И там, и там – пронзительная нота неизбежности, обыденности трагедии, но сквозь призму оборванной любви. Здесь нота та же, но нет расставания, на небо уходят семьями (Ваши бойкие дети заснут — ну и вам / Придётся чуть-чуть вздремнуть…).

Отмечу, что автор не называет смерть, отказывает ей в речевом существовании внутри собственной системы, выворачивает в игру. Герой-демиург (в определенном смысле, Бог) бросает снежки в охотников; добыча – плутовка-лиса – не вполне убитое какими-то охотниками животное, но гаджет, «Вертлявая Firefoх», которую: «усыпите на несколько нервных минут». А еще смерть – имитация («Сок? Томатный? Весьма своевременный сок») и живопись (Белый след. Белый свет. Самолёт был таков). И это все нормально, потому что Питер-Петр (демиург) резвится.

Здесь, кстати, возникает еще один интересный ассоциативный ряд. На самом деле, два, но автор в автокомменариях один раскрыл, сообщив, что Питер (Брейгель)-Петр (ключник Царства Небесного). Второй же вариант прочтения, дополнительный смысл, если хотите, - Питер Пэн, вечный мальчик (резвится), homo ludens, инфантильная сторона личности демиурга. Имел ли в виду его автор – не важно. Главное, что читается. Через это чтение мы получаем еще одно обоснование уместности использования автором в экспозиции текста глагола «рисует». Там, где живописец Брейгель пишет картину, бессмертный маленький Питер рисует сороку, шестнадцатый век, да, что угодно еще. Может и лестницу Эшера, если снова обратиться к авторскому комментарию.

А еще дети жестоки. И всё об этом.

«Спарка», как я ее назвал, Брейгель-космос – это культурный код. Впервые я столкнулся с ним при чтении романа Анатолия Королева «Блюстители неба» почти тридцать лет назад. Цитирую:

«Прямо перед ним на стене сверкало нечто, похожее – как ему показалось сначала – на стенку аквариума, набитого маленькими цветными рыбками. Роман сделал шаг и чертыхнулся – это была все та же проклятая картина Брейгеля! все та же средневековая чехарда детских игр, ристалище чепухи!

Сердце стукнуло: он был у цели – Брейгель – вечная тень стражи. Подняв руку, он (вспомнив манипуляции стража) осторожно поднес ее к застекленной репродукции, оправленной в тускло-золоченую рамочку. Протянул и отпрянул: поверхность картины дрогнула, как вода, в которую упал камешек. По фигуркам побежали радужные круги, средневековая площадь вздулась водяным пузырем, вспухла хрустальной полусферой, из картины выплыл медленный мыльно-стеклянный шар, который являл собой странную шарообразную копию картины с гротескными искажениями пропорций, застекленную круглоту с зеркальными боками».

Роман фантастический. Там есть космос, двери между мирами, неабсолютность смерти и много чего еще.

___

ДВА

___

А здесь «Питер Брейгель рисует шестнадцатый век». Экспозиция. Широкие мазки. Картинка, звук, ощущения. В том числе ощущение идентичности иллюзии. Мы верим, что из нашего сегодня их тогда выглядит как-то так. Собирательный образ, построенный литературой, живописью и т.д. Преимущественный цвет – достоверно серый. Единственное, что не стыкуется у меня – «далеких часовен гул». Колокольный звон, думаю. И здесь – пробел в моем образовании, я просто не знаю, насколько европейские часовни оснащены колоколами и насколько далеко их звон разносится. Это не вопрос к автору (ведь автор не может стоять над плечом читателя) это вопрос о восприятии точной детали. Чисто и только читательском восприятии. Впрочем, он легко снимается при воспоминании, что мы имеем дело с нарисованным миром, который совершенно не обязан совпадать с действительностью, данной нам в ощущениях. Так что пусть будет гул. И декорации расставлены. Дальше начинается драматургия.

Но перед тем, как поговорить о ней, хочу обратить внимание на четкий ритмический рисунок текста. Схема строфы повторяется четырежды без отклонений, если не считать разбиение одной из строк в финальной строфе. Схема строфы: ААВСААВС. Собственно, такая разнесенность рифмопар ВВ и СС и заставляет спотыкаться в поисках ближе расположенных рифм, взгляд, привычный к более плавному течению поэтической речи, буксует. Возникает нервозность, настороженность, напряженность. Ее же усугубляет переход из «удлиненного» анапеста в строках ААВ к «укороченному» амфибрахию в строках С. Получается длинный вдох и короткий, облегченный или обреченный выдох. Здесь стоит вспомнить и о семантическом ореоле метра.

Гумилев в статье «Переводы стихотворные» (1919) пишет: «У каждого метра есть своя душа Анапест стремителен, порывист, это стихии в движенье, напряженье нечеловеческой страсти. И амфибрахий баюкающий и прозрачный, говорит о покое божественно легкого и мудрого бытия». Не правда ли, напоминает?

А я вернусь к драматургии. О ней говорит достаточно театральный, скорее даже кинематографический (магический) переход от взгляда сверху и/или из-за горизонта событий полотна к прямой речи.

«Охотники на снегу:

— Мы бродили полдня по окрестным лесам, / Но добычей — всего лишь плутовка-лиса...»

Речь нарочита неестественна, напоминает реплику из классического спектакля. Дальше мгновенный переход к эмоции-действию демиурга и мгновенный же обратно в несценический мир экспозиции. Тут стоит углубиться в метафизическое значение образа добавленной Брейгелем сороки. Сорока - опасная птица, оборотень; ведьма, предвестница, предсказательница. В каждой стране есть свои «сорочьи» приметы, но неизменно одно: одинокая сорока не сулит ничего хорошего.

Дальше снова прямая (театральная) речь, только другой эпохи, где наряду с небесами присутствуют «девайсы», «вертлявая Firefoх», а время измеряется уже не веками, но «нервными минутами». Здесь интересно также отметить, что картинки нет. Только безликий радиоголос. Хотя в начале следующей строфы «голос» представляется, но «картинки» по-прежнему нет, и слова «Говорит командир корабля, господа» - остаются только словами из динамика. Мы можем только догадываться, кто держит микрофон.

Если «демиург», а я лично полагаю, что так и есть, дальнейшее понятно. И становится неважно, чего именно (градусов? лет? придумайте свой вариант…) за бортом «минус триста». Главное, во второй уравновешенной тире части строки. «Ветра, холода», - это оттуда, из экспозиции, из мира, нарисованного богом-Брейгелем. Богом, судя по манере речи, не добрым, как минимум, пренебрежительным по отношению к тем, кто находится «внутри» сцены-самолета. И картинки как не было, так и нет, есть суггестивный посыл, речь гипнотизера, внушающего, что именно должен увидеть «пассажир»: «Наш маршрут надваршавен, надпражен, над... да, / Альпы тоже увидите сверху, когда…».

Два важных уточнения. Первое: голос настаивает, что все, что вы сможете увидеть, вы увидите не наяву, а во сне. Второе – что спать вам придется(!): «…когда / Ваши бойкие дети заснут — ну и вам / Придётся чуть-чуть вздремнуть».

Вот здесь – самое страшное место стихотворения. Придется вздремнуть КОМУ? Дело же в том, что автор не называет, не указывает даже намеком на то, кто находится в салоне. Можно легкомысленно предположить, что «не важно». Что просто люди. Но Брейгель, же! Но магический реализм литературы… И ответ становится однозначен. В салоне ВЫ! Да, да, именно вы, читатель, попавшийся в ловушку безобидного начала. Питер Брейгель – солидный состоятельный, давно покойный художник, век, отделенный от нас уймой времени – все это не важно. Ловушка сработала. Психологический механизм, который в ситуации односторонней прямой речи, ставит на другую сторону читающего. Плюс гипноз. Плюс внушенное ритмом, метром, чертом, дьяволом ощущение нервозности. Зачем, автор? – рвется из глубин вопрос. Автора нет. Автор ушел, оставив читателя один на один с этой ловушкой.

___

ТРИ

___

И гипноз продолжается: «Застегните ремни на железный засов». Ремни безопасности? Щас… Вы вообще представляете, где вы? Ну… давайте… Своими руками. Застегнули, значит всё. Дальше игра, о которой я говорил в самом начале. Смерть смертных в ней значит меньше, чем ничего. Пилотажные петли наперегонки», - это уже не Брейгель-бог, это бессмертный Питер Пэн. Какие пилотажные петли в пассажирском самолете? Крылья отвалятся. Всё на вылет, и, раздельно:

Так много,

Много

Фигур.

Что там говорил Гумилёв про амфибрахий: «баюкающий и прозрачный, говорит о покое божественно легкого и мудрого бытия». Всё точно.

«Белый след. Белый свет. Самолёт был таков. / Брейгель ловит куски шебутных облаков». Он готовится к новой игре, к творению-рисованию нового мира.

 

PS. О чем я забыл сказать? О многом, наверное. Я не поговорил об уместности-неуместности в таком выверенном тексте не вполне точных рифм. Не расшифровал, что за такие самые главные журналы предлагаются пассажирам в спинках кресел, не разобрался по нормальному с лисой. Ещё, я знаю, оппоненты скажут мне, что таким вот Макаром можно разобрать вообще любой текст, по билет на поезд, включительно. А вот фигушки. Все и всякие осени-просини, и вечности-бесконечности вкупе с прилагающимися к ним «берущими за душу» красивостями обладают нулевой информацией. Там не о чем говорить, а любая попытка найти смысл становится плагиатом. Да и зачем искать, он и так всем известен, зашит в литературно-генетический код и коллапсирует в уникальную черную дыру нулевой массы. Только это уже не литература, а психология.