Dr.Aeditumus

"Проблема Верволка в средней полосе" - Виктор Пелевин - Готическая поэма от дзенского мастера

25.03.2019

 

Незамысловатая история московского паренька, возжелавшего вкусить красот природы в живописных местах своей родной области и с этой целью учинившего однодневный поход по заброшенным деревням одного глухого района, а вместо этого – в результате странного стечения обстоятельств – обратившегося в волка.

 

Вы не найдёте здесь жестокой, остро отточенной катаны деструктивной Пелевинской метафизики, ни обжигающе едкой желчи его всегдашней ненависти к прекрасной половине нашего рода, которую, он, собственно, к этому самому роду вовсе и не относит, ни изощрённой тонкости, изящества или вычурности сюжетных построений, вызывающих в памяти храм Святого Семейства (Саграда Фамилия) в Барселоне, так и не достроенный великим Антонио Гауди, ни многослойных басенных аллегорий и гротескного уродства, юродствующего в кривых зеркалах его циничной сатиры, ни прочих гурманских, с душком тления, изысков, к которым он приучил нас в своих романах-бестселлерах, типа «Чапаев и Пустота», «SNUFF» или «Любовь к трём Цукербринам», но этот маленький перл отнюдь ничего не потерял по причине отсутствия в его нехитрой структуре выше исчисленных бонусов.

 

Наоборот, эта готическая сказка многократно выиграла от того, что Виктор Олегович вдруг решил на время припрятать столь любезные его очищенному от неведения и загрязнений человеческого существования сердцу инструменты из арсенала патологоанатома и заплечных дел мастера в заветный черный чемоданчик, который в глазах непосвящённого простака мог бы вполне сойти за акушерский саквояж.

 

Автора вдруг потянуло на умеренно ироничную лирику в интро (introduction, завязка), где описание идиллических настроений Героя и почти совпавших с ним сельских ландшафтов, отсылает читателя к вольным родным просторам книжной и вполне стерильной от неприятных для горожанина неудобств дикой природы в рассказах и повестях знатока болот и леса Михаила Пришвина (именовавшего себя «бесплатным приложением русской литературы»). Эта самая завязка сюжета подозрительно напомнила мне одну из повестей фантаста Владимира Савченко, там тоже герой, путешественник во времени и пространстве, решил прогуляться налегке по ностальгически прекрасным берегам лесной речушки. Кстати, и ваш покорный слуга повторил (под впечатлением от прочитанного у Савченко) сей романтический подвиг (лет 30 с гаком назад) и даже написал отчёт о своих приключениях, некоторые детали которого поразительно похожи на пассажи Пелевинского текста.

 

Ожидание мистической флексии (в смысле, сюжетного изгиба), указанной в названии, разрешается плавным переходом к главной (и единственной) коллизии повествования, в которой отсутствие фирменных ветвлений и расслоений Пелевинской прозы обусловлено, по всей вероятности, весьма узким пространством описываемых событий. А вот что поразило меня в этом маленьком чуде более всего, так это поэтическая образность языка Мастера, дефицита которой не обнаруживается и во всех других и прочих его книгах, но эту мини-повесть возводят, на мой не искушенный взгляд, на пьедестал Поэмы.

 

Быть может, вы скажете, я гиперболизирую? Что ядовитые шипы его сарказма не смог укрыть и обезопасить даже толстый слой лирического муара, и я не стану вам возражать. Без яду и дикобразьих колючек г-н П. не был бы г-ном П. Однако согласитесь, на сей раз от его инфернальной жёсткости не пострадали ни наша с вами человечья природа (ну, разве, самую малость), ни женская сущность (почти окончательно уничтоженная этим мизогинистом и гинекофагом в прозекторской прочих его разрушительных произведений).

 

Впрочем, позвольте мне сделать малюсенькое отступление и заявить оскорблённым и разгневанным феминисткам, что им не о чем, собственно, беспокоиться, ведь он терзает и уничижает женское естество просто потому, что больше-то у него ничего не осталось, ибо общечеловеческая природа вместе со всем нашим несчастным феноменальным мiром дотла аннигилировала в лучах мысли его дхармического бластера, испепеляющего разумные личные существа как вид под обложками почти всех книг, запечатлённых названиями его романов, а зуб Будды не утолён и продолжает зудеть. Вот и приходится нашему Тузику опускаться до резиновых (SNAFF) и виртуальных (Смотритель) симуляторов, потому что настоящую «грелку» он изгрыз в мелкие, не попадающие на зуб клочья.

 

Итак, Виктор Олегович преподнёс нам на сей раз небольшую готическую поэму, мистически-лиричную и иронически-тёплую, переливающуюся богатой палитрой красок живого поэтического языка, и вполне позволяющую читательскому разуму, душе и сердцу не заглядывать за ту грань бытия, которую давно пересёк сам Автор, произвольно растворивший свой ум в безжизненно ледяной пустоте нирванической энтропии, в которую он нас обыкновенно и с великим усердием тащит.

 

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ.

 

Как говорят в народе, где родился, там и пригодился. А это значит, что искать Истину и спасение за солёным морем или на обратной стороне Луны абсолютно бессмысленно, потому что каждому разумному существу всё необходимое для познания Вечности выдается по месту прописки.

 

Став буддистом, Виктор Олегович так и не стал буддой. Это следует из того, что его многолетняя, многословная и упорная проповедь буддизма не ослабевает, но если внимательно вслушаться в его перепеваемую на все лады мантру об отсутствии в субъекте сознания какого-либо личного «Я», субстанциальной личности, то понимаешь, что эти заклинания Пелевин исступленно повторяет не для нас, а именно для самого себя. Не спасает его мятущуюся душу дзенская практика, да оно и понятно, ведь подлинный буддизм предлагает своему последовательному адепту такую бездну одиночества, какой не сыщешь ни в одном другом религиозном учении. Сам Гаутама Будда выдержал это искушение, лишь спалив дотла свою душу изощрённейшими психотехническими средствами и выдув оставшийся пепел в океан энтропийной нирваны. А то зеркально-осколочное сознание (сиречь, дхармическое), которое в каждом последующем мгновении заново возникало в его некробиозном (живущим в смерти) теле, стало симулятором благости, и ни для подлинного блаженства, ни для подлинного страдания в этом имитирующем человека существе уже никого не осталось. Так вот этот достигший просветления Гаутама не написал ни строчки во всю свою жизнь до самой встречи с роковым боровом. А Виктор Олегович пишет, да ещё сколько. Потому что желание писать есть только у того омрачённого неведением Я, разоблачением и демонтажем которого Пелевин и озабочен. А когда «освобождение» достигнуто, и ложное Я благополучно элиминировано, то остаётся лишь безмятежно рефлектирующее мгновенное сознание, которому все эти писательские радости глубоко по фиолетовому барабану. Ergo, личность Пелевина, его персональное и неуничтожимое субстанциальное Я живо и здорово, и слава Богу, потому что в той мiровоззренческой парадигме, которой придерживаюсь азъ, грешный, это суть единственная ценность в нашем тленном мiре, достойная культивирования и спасения в иное, нетленное бытие.