Khelga

Сначала трясёмся в трамвае. Проезд стоит сорок рублей - в противовес московским пятидесяти пяти. Об этом гордо сообщает кондуктор - компактный дядечка в оранжевом жилете: дескать, в Москве вашей дороги чистят, а на трамвае за сорок рублей не прокатишься.

Да, дядечка опознал во мне понаехавшую - я носиальгически пялюсь на рулон трамвайных билетов, свисающий с дядечкиной шеи.

Билет оказывается несчастливым. Но Вика не велит его выбрасывать. Потому что можно сложить пятнадцать и восемь - ну или десять и двадцать три - и нехитрая трамвайная арифметика подскажет, будет ли у меня сегодня секс. Или хотя бы зарплата. И посмотри налево - вон те самые яйца тех самых клодтовых коней, Оля; да, я читала, Оля, моя жизнь никогда не будет прежней. Трясу башкой и ржу, будто Клодт лепил одного из своих коней с меня.

 

Выйдя из трамвая, я сразу же промерзаю до костей. Впрочем, костями тоже промерзаю. Кругом льды, льды, льды, и ветер с Невы дует тоже ледяной. Нева, разумется, прекрасна. Как ты можешь смотреть на Неву, как ты смеешь всходить на мосты, справедливо заметила Анна Ахматова. Зубы стучат. Вика сочувствует. Ускоряется. Игнорируем парадные входы Эрмитажа - у нас пропуск, выправленный Маринкой, нас интересуют входы служебные. Вдруг Вика резко тормозит.

 

- Я ручку купила. Чёрную, - сообщает она, роясь в рюкзаке.

 

- Зачем?!

 

- Как - зачем? Вписать в Маринин эрмитажный пропуск цифру "два".

 

Ручка отказывается функционировать на морозе. Или она не хочет подделывать пропуск в Эрмитаж непосредственно у стен Эрмитажа. Некоторое время мучаемся. Получается не ахти какая цифра.

 

Но у охранника она вопросов не вызывает.

 

В Эрмитаже я не впервые. Но тихого восторга данное обстоятельство не умаляет. Красота и горделивое величие: огромные торжественные залы, в каждом какой-то век, запечатлённый в в живописных полотнах. Кабы ещё не скульптуры да гобелены...

 

- Терпеть не могу гобелены, - признаётся Вика, и я перестаю ощущать себя отщепенкой.

 

Мы разглядываем рембрандтовых стариков - некоторые из них похожи на питерских кондукторов. Надолго останавливаемся у "Блудного сына". У Вики один сын, у меня три. Не знаю, как Вика, - я примеряю.

 

Рафаэль, да Винчи, Джорджоне, Эль Греко, малые голландцы... Потрясающие интеллектом и экспрессией эксурсоводы, к чьим экскурсиям мы тихонько Эпристраиваемся. Особенно хороша оказывается миниатюрная семитка, с такой животной страстью и с такой невыспренной театральностью вещающая о караваджистах, что хочется аплодировать и орать "Бис!" А другая, высокая, угловатая, с грубо вытесанным лицом, весьма изящно богохульствует на тему рафаэлевых мадонн. Слушать её неприятно, не слушать - невозможно.

 

Смотрим "Бегство в Египет" Тициана. Изумляемся контрастам: тщательно выписанным складкам одеяний Марии и Иосифа - и небрежности, с которой изображено транспортное средство Марии. Осёл у Тициана получился плоским и непропорциональным. И к тому же мустангом-иноходцем от Сетона-Томпсона. Наши порицания слышит интеллигентная бабуля-смотрительница - и начинает возражать: тайна сия велика есть; Тициан был совсем юн, когда писал "Бегство"; Тициан мог попросить нарисовать осла людей, не имеющих к ослам никакого отношения; наконец, Тициан, вероятно, просто запланировал этого самого осла! А потом осёл - молодо-зелено! - ему надоел, и он не стал с ним возиться!

Фразу "Тициан запланировал осла" мы с Викой синхронно заносим в цитатники. Ибо запланированный Эрмитаж, несомненно, удался.

 

На Дворцовой пустовато. Пронзающая тёмное небо Александровская колонна. Несколько экипажей: крепкие лошади, зефирные кареты. С пяток туристов. Столько же промоутеров в непарнокопытных костюмах. Один из них рысит в нашу сторонy, дабы предложить. Не то флаер, не то фото. Я машу рукой - господа, мы выше навязываемых услуг. Но промоутер успевает меня облапить и коснуться бутафорской башкой моей макушки.

 

- Осёл поцеловал меня в капюшон! - отмираю я.

 

- Запланированный осёл, - смеётся Вика.

 

Потом мы идём к обещанной Викой пышечной, которой нет аутентичней. Мне кажется, мы лет пять оскальзываемся на обледенелых тротуарах - настолько я замерзла. Вика развлекает гастрономическими разговорами.

 

- Кофе не бери, он гадкий. С молоком и как в школьной столовой. Чай ничего, чай можно. Пышки вкусные.

 

- Д-д-далеко ещё? - я опять стучу зубами.

 

- Нет, там поворот, там сто метров, там пятьдесят...

 

Я невольно складываю, будто стремясь узнать свою сегодняшнюю судьбину, уготованную трамвайным билетом. Выходит всё время разное. Но неизменно сексуальное, как романтика питерских подворотен. Я пугаюсь и взбадриваюсь.

 

- Тебе сколько пышек взять? - спрашивает стоящая в очереди Вика.

 

Я ни в какой очереди стоять не могу. Я вообще стоять не могу. Я на правах гостя сижу - за шатким советским столом. И пытаюсь согреться.

 

- Три.

 

- Чая нет, - грустно говорит Вика, - только кошмарный кофе.

 

- Я не против кошмара. Он же горячий, этот кошмар!

 

Вика приносит пышки. Много, штук десять. И два кошмара. Вкусно и сахарно напудрено, как в детстве. Пышки надо брать при помощи плотных серых бумажек. Кошмар, по-моему, цикориевый. Советский Союз. Высокий класс.

 

Позже встречаемся с Мариной. Идём в ирландский (или малоголландский?) паб. Берём пиво и Хот Тедди. Рассказываем Марине про многочисленные популяции ослов.

 

- Ослы - ещё ничего, - говорит Марина, - возле моего офиса несколько лет стоит печальный маленький таджик в костюме единорога. Мне его жалко. Я советую ему: надо же как-то расти, хотя бы в профессиональном плане! А он всё единорог и единорог.

 

Вика красит губы. Марина командует - медленней, детка! И снимает видео: Беркович и помада.

 

В Москве в Хот Тедди кладут лимон и имбирь. В Питере - апельсин и гвоздику.

 

 

Тепло.