Косенков Евгений

ШАБЛИ ВО ЛЬДУ, ПОДЖАРЕННАЯ БУЛКА

В 1904 году умерла мать Кузмина, он остался один, беспомощный в быту и почти без средств к существованию. Большую поддержку в это время ему оказал Чичерин. Некоторое время Кузмин жил у друзей, затем поселился с семьей сестры.

Революционное время заставляет его оглядеться вокруг и задуматься о происходящем. Политические его пристрастия поверхностны и отличаются эстетским презрением к революционной стихии; биографы Кузмина Николай Богомолов и Джон Малмстад называют систему его воззрений "романтическим консерватизмом". Он даже вступил в одиозный "Союз русского народа", не вполне понимая, вероятно, что это за организация.

 

У Вячеслава Иванова Кузмин познакомился с Брюсовым; с этого начинается его сотрудничество с "Весами", где скоро увидели свет "Александрийские песни", потом "Крылья", а потом цикл "Любовь этого лета". Теперь Кузмин стал известным поэтом; его книги стал издавать "Скорпион"; у него появились литературные гонорары, и его финансовое положение поправилось. Он не примыкает к символистам, остается независимым, не спешит войти ни в какую группу, живет замкнуто, печатается в тех издательствах и журналах, где считает нужным, даже если это политически некорректно по отношению к "Весам" и их позиции в литературной борьбе.

Стихи, которые он сейчас пишет, легки, насмешливы, полны радости жизни и любования ее мелочами; это в цикле "Любовь этого лета" появилось хрестоматийное "Где слог найду, чтоб описать прогулку, // Шабли во льду, поджаренную булку // И спелых вишен сладостный агат" — строки, которые знает, наверное, каждый. Сейчас уже не очень понятно, как отчаянно свежо и смело они воспринимались во время расцвета символизма с его туманной неясностью. Впрочем, "Любовь этого лета" была воспринята как апофеоз чистого искусства; глубины ни в ней, ни в сборнике "Сети", в состав которого она вошла, почти никто не заметил. Кроме Блока, пожалуй: "Ценители поэзии Кузмина ясно видят его сложную, печальную душу, близкую, как душа всякого подлинного человека . Если Кузмин стряхнет с себя ветошь капризной легкости, он может стать певцом народным", — написал он в рецензии, которая вышла в "Золотом руне".

 

Кузмин начал работать для театра; написал музыку к постановке "Балаганчика" Блока в Театре Комиссаржевской; с этого времени Блок и Кузмин сохраняли добрые отношения. Мейерхольд, режиссер постановки, хотел поставить в театре пьесу Кузмина "Комедия о Евдокии из Гелиополя", но Комиссаржевская сочла ее бессодержательной и ставить отказалась. Впоследствии, в 1910-е годы, он много и плодотворно работал для театра, выступал с чтением стихов и пением своих романсов.

У него новые сердечные увлечения: после короткого романа с художником Сомовым Кузмин увлекся художником Сергеем Судейкиным; события этой любовной связи, закончившейся с женитьбой Судейкина на актрисе Ольге Глебовой, легли в основу повести "Картонный домик", где все участники событий названы чуть не по именам. Цикл стихов "Прерванная повесть" тоже порожден этим романом. Оба произведения вышли в альманахе "Белые ночи" в 1907 году и произвели впечатление немыслимой откровенности.

 

ПРЕКРАСНАЯ ЯСНОСТЬ

В 1909 году "Весы" и "Золотое руно" перестали выходить — первые сочли свою задачу выполненной, у вторых разорился издатель. Но Сергей Маковский замышлял новый журнал, "Аполлон", и пригласил Кузмина участвовать в нем. В журнале Кузмин вел рубрику "Заметки о русской беллетристике". Ни ведущим критиком, ни теоретиком "Аполлона" он не стал — разве что опубликовал на его страницах программную для акмеизма статью "О прекрасной ясности", где впервые, наверное, заговорил о своих требованиях к искусству: "Друг мой, имея талант, то есть — уменье по-своему, по-новому видеть мир, память художника, способность отличать нужное от случайного, правдоподобную выдумку, — пишите логично, соблюдая чистоту народной речи, имея свой слог, ясно чувствуйте соответствие данной формы с известным содержанием и приличествующим ей языком, будьте искусным зодчим как в мелочах, так и в целом, будьте понятны в ваших выражениях". И еще — "молитесь, чтобы ваш хаос (если вы хаотичны) просветился и устроился, или покуда сдерживайте его ясной формой , будьте экономны в средствах и скупы в словах, точны и подлинны, — и вы найдете секрет дивной вещи — прекрасной ясности..."

 

Сам Кузмин, пожалуй, к этой статье как к манифесту не относился, себя к акмеистам не причислял — как не причислял ни к кому, разве что придумал много позже "эмоционалистов". И на заседаниях Цеха поэтов он появлялся редко, и в литературные школы не верил. У него довольно скоро появился ученик — Виктор Хлебников, которого на "Башне" перекрестили в Велимира. Кузмин с большой симпатией относится к футуристическим опытам, в "Бродячей собаке" в 1914 году он пророчил: "Новых сил можно ждать только со стороны футуристов и диких".

ВЛАДЫКА МРАКА

В 1910 году Кузмин принимает на себя заведование литературной и музыкальной частью в театре "Дом Интермедий", где режиссером был Мейерхольд, а художником Сапунов. Постановки "Дома Интермедий" отличались веселым духом экспериментаторства, фантастической гофманиады. Но театр скоро закрылся как неприбыльный проект. Мейерхольду, кстати, для работы в "Доме Интермедий" пришлось взять выбранный из Гофмана псевдоним Доктор Дапертутто, поскольку он был режиссером Императорских театров и не мог одновременно возглавлять экспериментальный театр. Под этим именем Мейерхольд появляется в ахматовской "Поэме без героя"; Кузмин фигурирует в ней в совершенно демоническом облике — Арлекина-убийцы, "Владыки мрака", "изящнейшего Сатаны".

"Поэма без героя" — плод ахматовских размышлений о минувшем, и прежде всего о трагедии, свидетельницей которой она стала. История юного драгуна и поэта Всеволода Князева сейчас хорошо исследована и широко известна, она стала достоянием не только литературоведов, но и желтой прессы. Суть истории вкратце такова: Кузмин познакомился с Князевым у эксцентричной красавицы Паллады Богдановой-Бельской, в которую молодой поэт тогда был влюблен. Между Кузминым и Князевым завязался роман — обоими отраженный в стихах: Князев называл себя в них Пьеро; Кузмин стал Арлекином, в этих масках они и появляются в "Поэме без героя". Затем Князев полюбил Ольгу Глебову-Судейкину. Кузмин ревновал, негодовал, страдал. Осенью 1912 года поехал в Ригу, где служил Князев — эта поездка кончилась их разрывом. Весной 1913 года Князев застрелился. Ахматова считала Кузмина виновником его смерти и не понимала равнодушия, с которым он отнесся к известию о гибели Князева; Кузмин казался ей "человеком, которому все позволено", олицетворением распущенности и бессердечия Серебряного века, за которое всему поколению пришлось так страшно заплатить.

 

К моменту гибели Князева в творчестве и в жизни Кузмина назрел новый кризис. За 1912 год он испортил отношения с Вячеславом Ивановым, поссорился с Гумилевым, оказался втянут в несколько скандалов. Летом в Териоках, где актеры "Дома Интермедий" собирались ставить спектакль, перевернулась лодка с катающимися, и Сапунов, который не умел плавать, утонул. Эта смерть произвела на Кузмина очень тяжелое впечатление: Сапунов погиб у него на глазах. Хуже того, Кузмин знал, что Сапунову когда-то предсказали, что он утонет.

В позднем цикле "Форель разбивает лед" он вспоминает свои утраты, к нему являются тени прошлого:

Художник утонувший

Топочет каблучком,

За ним гусарский мальчик

С простреленным виском.

Не так уж легко ему все это давалось, как казалось Ахматовой.

ПОШЛИ НАМ КРЕПКОЕ ТЕРПЕНИЕ

Затем в жизни Кузмина появилась новая любовь — Юрий Юркун, ставший спутником поэта на много лет. Кузмин взялся опекать его, пристраивал рукописи в журналы, вводил в литературный и художественный мир. Юркун скоро стал известным художником. Сохранился портрет Кузмина его работы: Кузмин на нем страшный, разноглазый, напоминающий еще не придуманного Воланда. С Юркуном Кузмин жил в одной квартире до самой смерти в 1936 году. Двумя годами позже Юркун был арестован и расстрелян.

 

Пережитой кризис почти лишил Кузмина его поэтической силы; пишет он много, но сам невысоко оценивает эти стихи. Печатается, но во второсортных журналах. Единственная его творческая удача — повесть "Чудесная жизнь Иосифа Бальзамо, графа Калиостро", задуманная в рамках несостоявшейся серии "Новый Плутарх" — это должно было быть что-то вроде художественной "жизни замечательных людей".

Он часто выступает в "Бродячей собаке", а после ее закрытия — в "Привале комедиантов", сочиняет легкие пьесы для театров миниатюр. С началом войны пытается писать о войне — и выходит плохо. Война его мучит: он с юности любит и ценит немецкую культуру, и торжество "германского духа" воспринимает как величайшую трагедию, от которой Германии придется освобождаться ценой крови и потерь.

Февральскую революцию он принял, как и большинство в его поколении. О революции его удивленные, радостные стихи:

Помните это начало советских депеш,

Головокружительное "Всем, всем, всем!"

Словно голодному говорят: "Ешь!"

А он, улыбаясь, отвечает: "Ем".

По словам прошелся крепкий наждак

(Обновители языка, нате-ка!),

И слово "гражданин" звучит так,

Словно его впервые выдумала грамматика.

Не зная, что это Кузмин, можно заподозрить, что это кто-то близкий к футуристам. И в самом деле: меняется мировосприятие Кузмина, меняется его стих. Он все более ассоциативен, и к футуристам он близок, несомненно — возможно, за счет общей близости к экспрессионизму, который все больше увлекает поэта. Он даже сближается с Маяковским, посвящает ему стихи. Он действительно хочет строить новую Россию и новую культуру, активно обсуждает ее будущее. Дела его тем временем становятся все хуже: мелкие журналы закрываются, работать становится негде, жить почти не на что.

 

Октябрьская революция поначалу захватывает его стихией бунта. Но очень скоро он разочаровывается: дикость и голод уничтожают в человеке человеческое. К середине 1918 года дневниковые записи становятся прямо антисоветскими: "Безмозглая хамская сволочь, другого слова нет. И никакой никогда всеобщей социальной революции не будет. Наш пример всем будет вроде рвотного".

После революции он пишет и печатается даже в самое безбумажное время; выходят в свет даже его "Занавешенные картинки", сборник эротических стихотворений. Выходят переводы Анри де Ренье. Прокормиться все равно трудно. Кузмин идет сотрудничать во "Всемирную литературу", горьковский проект, целью которого было дать русскому народу мировую классику в хороших переводах. Печатается в газете "Жизнь искусства", пишет пьесы, которые повсеместно ставились — от Малого театра до кукольных театров.

Жизнь в Петрограде голодна и страшна, но Кузмин даже не задумывается об эмиграции. В конце 1920 года он пишет одно из лучших своих стихотворений, "Декабрь морозит в небе розовом" — мужественное, печальное, скорбное, исполненное абсурдной надежды:

Пошли нам крепкое терпение,

И кроткий дух, и легкий сон,

И милых книг святое чтение,

И неизменный небосклон!

В 1920 году начинаются первые неприятности с крепнущей советской цензурой. Тяжело дается ему и влюбленность Юркуна в Ольгу Арбенину-Гильдебрандт, из которой появился один из самых странных тройственных союзов в русской литературе.

 

И что удивительно: именно сейчас, когда он постарел, голоден, нищ, несчастлив — он ощущает в себе подлинную поэтическую силу. И к нему тянутся молодые поэты — к нему приходят Вагинов, Хармс, Заболоцкий и Введенский, Вагинов даже примыкает к изобретенному Кузминым "эмоционализму" — сочетанию реальности и фантастики, характерному для немецкого авангарда в литературе и кинематографе. Однако эти поиски решительно не соответствовали духу времени — и Кузмина постепенно выдавливали из литературы.

БУДТО МЕНЯ НЕТ

С 1925 года советская власть все крепче берется за литературу — и Кузмин удостаивается нескольких уничтожающих упоминаний в печати. Троцкий в книге "Литература и революция" утверждает, что стихи Кузмина "сегодняшнему, пооктябрьскому человеку" не нужны, "как стеклярус — солдату на походе". Место Кузмина в литературе определено: пережиток прошлого.

После очередных нападок он пишет Чичерину, теперь наркому, просит о защите. Тот присылает холодно-вежливое письмо. Они встретились, поговорили как старые друзья — обо всем и ни о чем. Кузмин ни о чем его не попросил. Больше они не виделись.

Последний сборник Кузмина, "Форель разбивает лед", создавался с 1925 по 1928 год и увидел свет в 1929-м — в год "великого перелома", совершенно смертельный для русской литературы. Может быть, и к лучшему, что советская критика сборника почти не заметила, а эмигрантская — не поняла и кисло обругала. Но читатели — заметили. "Форель" с ее оглушительно новым поэтическим языком, с ее ассоциативностью, доходящей до сюрреализма, стала для читателей настоящим событием. Переплетение реальной истории с кошмарами, видениями, воспоминаниями, аллюзиями дало богатую почву для размышлений Ахматовой, чья "Поэма без героя" совершенно явно вырастала из внутренней полемики с Кузминым.

Все, что он создал потом, оказалось утраченным — часть пропала вместе со значительной частью архива Юркуна после его ареста, часть — во время блокады.

Наступившее время не могло вместить такого поэта. Кузмин занялся переводами — переводил много и хорошо. Переводил либретто опер и оперетт. Перевел "Золотого осла" Апулея и шекспировских "Короля Лира", "Укрощение строптивой", "Двух веронцев", "Много шума из ничего", "Бурю", "Напрасные усилия любви" и большую часть "Короля Генриха IV". Переводил Гейне, Анри де Ренье, Мериме, Байрона.

В 1934 году Кузмин записал в дневнике: "Мое положение таково, будто меня нет, вроде как мое существование". Его дом — несколько комнат в шумной коммунальной квартире — всегда открыт для гостей. Гостей много: их привлекает и необыкновенная эрудиция Кузмина, его живое понимание античности и христианства, тонкое восприятие искусства — и память о том времени, которое теперь предано проклятию и забвению.

Он чувствовал себя плохо, временами терял сознание. Доктора нашли "грудную жабу" — стенокардию. С очередным приступом его положили в больницу. Положили в коридоре. Он простудился и 1 марта 1936 года умер от пневмонии. Юркун вспоминал, что Кузмин в этот день четыре часа говорил с ним о "самых непринужденных и легких вещах; о балете больше всего" — и умер на полуфразе. "По-детски чисто, просто и легко, свято он перешел в другую жизнь, здесь тело его потухло, как лампочка, из которой разом выключили через штепсель всю энергию".

Кузмина похоронили на Литераторских мостках на Волковом кладбище. И забыли на полвека — пока новое время не нашло его книги, не открыло их заново, не изумилось мастерству, не обнаружило их лукавую печаль, всепонимающую усмешку, легкость и мудрость.

Ирина Лукьянова. Для журнала "Русский мир.ru"