Косенков Евгений

Печальный Арлекин

Сложная жизнь, непростые тексты – Михаил Кузмин был запрещен в советское время

 

Михаила Кузмина принято называть "забытым" или "забытым во второй половине двадцатых годов". А без него почти невозможно представить себе Серебряный век — Кузмин плоть от плоти и кровь от крови его. Вытесненный из поэзии в конце жизни, запретный в советское время, вернувшийся в перестройку — он и в нашем времени не слишком удобен. Сложная жизнь, непростые тексты — вообще ничего простого и прямолинейного. С такими во всякие времена трудно.

Выяснять подробности биографии Кузмина сложно: свидетелей мало, свидетельства их ненадежны, а иногда просто недостоверны — как легенды. Да и сам он многое сделал, чтобы такие легенды создавать. В разных документах он своей рукой пишет разный год рождения — от 1872 до 1877-го. Правда — 1872-й.

 

О своих предках он написал в стихотворениях "Мои предки" и "В старые годы". В первом упоминаются "моряки старинных фамилий", "франты тридцатых годов", "барышни... вышивающие бисером кошельки для женихов в далеких походах", "экономные, умные помещицы", "дворяне глухих уездов, какие-нибудь строгие бояре, бежавшие от революции французы"... Бежавший от революции француз в истории семьи действительно был — актер Жан Офрен, который приехал в Россию при Екатерине II. Дочь Офрена, тоже актриса, писал Кузмин в автобиографических заметках, вышла замуж за молодого эмигранта, который стал актером, чтобы на ней жениться. У них родилась дочь — будущая бабушка Кузмина. Она жила у тетки, воспитывалась в театральном училище, рано вышла замуж и родила четверых детей. В доме у нее, рассказывал Кузмин, бывал Гоголь, она дружила с бабушкой Лермонтова Арсеньевой.

 

Мать Кузмина, Надежда Дмитриевна Федорова, была старшей из четверых детей. Училась в пансионе. Отличалась она робостью и скромностью и, когда мать ее выдала замуж за немолодого и нелюбимого, безропотно пошла под венец. Двадцатилетняя разница в возрасте между родителями делала их почти чужими друг другу. Отец, Алексей Алексеевич Кузмин, был морским офицером. Выйдя в отставку, он служил членом Ярославского окружного суда, а после переезда в Саратов — городской судебной палаты. Детей у четы было шестеро, Михаил — предпоследний. Родился он, когда матери было около сорока, отцу — около шестидесяти.

Семью свою он называл "недружной и несколько тяжелой, с обеих сторон самодурной и упрямой". Кузмин рос один: самый младший в семье сын, Павел, родился значительно позже, а старшие дети разъехались учиться. Поэт подчеркивает, что рос он среди женщин, что у него были подруги, а не товарищи, а играть он больше всего любил в куклы и в театр. Он был нервным, одиноким, мечтательным и впечатлительным. С детства был зачарован чтением, театром и музыкой: мама много играла на рояле. Миша и сам стал сочинять оперы — на сюжеты Шекспира, писать новеллы в подражание Гофману. Немецкие романтики долго оставались его излюбленным чтением.

 

Саратов, где он пошел в гимназию, запомнился ему видом Волги из домашних окон и обилием солнечного света. Отсюда, из Саратова, его знание русской провинции с ее типами, его неизменное внимание к природе — она и в поздних его дневниках полноправный участник событий.

В 1884 году семья переехала в Петербург. Отец через два года умер. Кузмин остался жить с мамой. Учился он теперь в 8-й гимназии на Васильевском острове. Здесь и познакомился со своим ближайшим другом на много лет — Георгием Чичериным, будущим наркомом иностранных дел Советского государства. Кузмин писал, что семья Чичерина имела на него огромное влияние. И сам Чичерин, эрудит и полиглот, увлек друга философией, итальянским и немецким языками, обсуждал с ним книги. Семье Чичерина Кузмин показывал свои первые музыкальные опыты, у дяди Чичерина в усадьбе он гостил летом после выпуска из гимназии и готовился поступать в консерваторию. Дружба Кузмина и Чичерина продолжалась почти двадцать лет.

Оба юноши еще в гимназии обнаружили свою нетрадиционную ориентацию. Никаких свидетельств о любовной связи между ними нет, но можно предположить, что им обоим дружба давала возможность обсуждать то, что в обществе считалось запретной темой. При этом Кузмин в гимназии влюблялся и в одноклассников, и в девочек, не мог разобраться в себе. В это время начинаются его страстные религиозные поиски.

 

Порт Александрия. Конец XIX века

Летом 1891 года, окончив гимназию, Кузмин поступил в консерваторию, где учился у Лядова, Соловьева и Римского-Корсакова, писал романсы и оперы. Там он проучился три года, затем оставил ее по настоянию матери после тяжелого кризиса, когда он пытался покончить с собой.

Кузмин упоенно занят музыкой и чтением. Радуется красоте природы — и совершенно глух к увлечению Чичерина марксизмом: ему не интересны ни общественная жизнь, ни страдания народа. Интересны ему красота и гармония, и в размышлениях о красоте, музыке, поэзии — он серьезен, он живет — как, может быть, живет Обломов, когда слышит Casta Diva, разговаривает с Ольгой, радуется ветке сирени — не желая видеть и знать всего, что не есть красота, любовь и гармония. В одном письме он пишет: "Так радостен, что есть природа и искусства. И силы, силы чувствуешь, и поэзия проникает всюду, всюду, даже в мелочи, даже в будни!"

 

КОГДА МНЕ ГОВОРЯТ "АЛЕКСАНДРИЯ"

Его бросает из крайности в крайность — от высот счастья и ощущения всемирной гармонии к отчаянию. Он не понимает, кто он такой, какой он, что должен делать. Он недоволен консерваторией, окружающим миром, он ощущает свою инакость. Он не вписывается в окружающий мир, отчужден от него — книжник, затворник, поэт. Он ощущает себя непоправимо грешным и не понимает, как примирить свою религиозность со своей грешностью. Именно в это время он попытался отравиться лавровишневыми каплями — это была уже вторая попытка самоубийства, первую он совершил в детстве, — но испугался и разбудил мать. У этой попытки есть предыстория: годом ранее, в 1893 году, Кузмин горячо полюбил офицера конного полка, который был на несколько лет его старше; в воспоминаниях он назван князем Жоржем.

В 1895 году вместе с князем Жоржем Кузмин совершил путешествие в Египет и Грецию, побывал в Афинах, Александрии, Каире... Это было путешествие, которое на всю жизнь обогатило его музыку и его поэзию ощущением личной связи с древностью, с прекрасной эпохой эллинизма.

На обратном пути спутник Кузмина поехал в Вену, где умер от болезни сердца. Полнота жизни, богатство впечатлений и ощущений в соседстве с внезапной смертью, небывалое счастье в соседстве с глубоким горем — самое главное для Кузмина в это время; отсюда, может быть, та трагическая тень, которая всегда сквозит в самых нежных, самых счастливых его стихах. Наверное, надо добавить, что его любовная лирика не столько эротична, сколько психологична; Кузмина занимают не столько телесные ласки, сколько сама любовь и то, что происходит между двумя любящими.

 

Когда мне говорят: "Александрия",

я вижу бледно-багровый закат над зеленым морем,

мохнатые мигающие звезды

и светлые серые глаза под густыми бровями,

которые я вижу и тогда,

когда не говорят мне: "Александрия!"

Стихи ведь просто прекрасны — и для них совершенно не важна ориентация тех, кто когда-то любовался на этот закат.

МЫ ВО ФЬЕЗОЛЕ ПОЕДЕМ

Смерть князя Жоржа надолго выбила Кузмина из колеи — он и много позже мерил глубину своего отчаяния этим горем. Он тяжело заболел, поехал в Италию лечиться. Пробыл там с апреля по июнь 1897 года, но память об этой поездке поддерживала его в самые трудные минуты жизни. В своих воспоминаниях он говорит о ней коротко: по дороге останавливался в Берлине и Мюнхене, где виделся с Чичериным. В Италии он любовался искусством Возрождения, восторженно всматривался в Аппиеву дорогу, бродил по катакомбам, увлекся учением гностиков — вообще искренне полюбил эпоху первого христианства. В одном из писем он написал Чичерину, что он фригиец первых веков, чудом попавший в наше время — в нашем времени он вообще чувствовал себя чужим.

 

Первые серьезные стихотворные опыты Кузмина относятся ко второй половине 1890-х годов. Это еще несмелые, во многом подражательные стихи, выдающие разве что начитанность автора — в них еще нет ни виртуозного мастерства, ни отчетливого лирического "я". Проза его пока тоже не выдает будущего мастера, но позволяет судить о мучительных метаниях, поисках пути, который Кузмин пока связывает с религией. Он пытается преодолеть свою телесную природу при помощи религии, но не находит в ней облегчения. Ни в католицизме, ни в ортодоксальном православии он не нашел того, чего искал — и увлекся старообрядчеством. Он стал изучать мир старообрядцев, учиться музыке по крюкам — и не то в самом деле погрузился в старую веру, не то пытался создать такое впечатление. О нем ходили легенды, что он жил в скитах, что принял старообрядчество, и что из этого правда — совершенно неизвестно.

Он искал красоты, правды и простоты; искал "стройности быта", как написал в одном письме Чичерину. Его тянет в старообрядческие скиты — и не уходит он туда только из-за мамы. Он стал одеваться по-старообрядчески, отрастил бороду — и его в самом деле принимали за старовера. Таким старовером он и пришел на знаменитую "Башню" Вячеслава Иванова, пел под собственный аккомпанемент "Если завтра будет солнце, мы во Фьезоле поедем" — и это не казалось нелепым: разные века и разные культуры органично уживались в его душе. Странно, что это тот же человек, который несколько лет назад писал Чичерину, что совершенно не интересуется народом, что у него просто отсохла эта ветвь души — а теперь он погружен в самую гущу народной жизни.

Кончилась эта странная жизнь новой влюбленностью и новым скандалом. "Пришлось опять обратиться к искусству", — резюмировал Кузмин в воспоминаниях. Он написал цикл из 13 сонетов и музыку к ним; стихи и драма в стихах о рыцаре Д‘Алессио вышли в небольшом "Зеленом сборнике", который издали его знакомые. Стихи заметили Блок и Брюсов, но обоим они не понравились. Кузмин сонетов больше не переиздавал, а над техникой стиха стал серьезно работать и добился замечательной легкости и свободы.

 

Внутренний кризис ему удалось преодолеть через осознание любви к жизни во всей ее полноте, через отказ от аскезы, через веру в то, что естественное не греховно, а любовь божественна. Он изложил свои мысли в "Крыльях". Результат долгих и трудных размышлений Кузмина — повесть эта, по сути своей, философский трактат, но современники восприняли ее как порнографический роман. Газеты дружно глумились над романом и его автором.

Судьба "Александрийских песен" оказалась более счастливой: живые, таинственные, лукавые, стоически-мудрые, они совершенно зачаровали читателей и заставили их поверить, что Кузмин — большой поэт.

Ирина Лукьянова. Для журнала "Русский мир.ru"