Ж̶а̶б̶а̶ #пусть будет к приходу осени

Я уже давно не связываю осень со школой. И рада этому. Осень для других мыслей и чувств. Только вот была у меня в школе такая учительница, которая и ко всему осеннему в самый раз. Она преподавала литературу. Маленькая, сухенькая, достаточно сильно похожа на Диану Арбенину, даже с такой же короткой стрижкой, только с более спокойной. Вообще она была по стилю – амбассадор классики. И строгая была, прямолинейная. Но честная и справедливая. И очень умная, с таким острым взглядом, что резал. Дети её боялись и не любили. Называли Жабой. Не знаю, кто придумал, я эту кличку уже застала ходовой. По некоторым обстоятельствам в школе я была не частой гостьей, так что и школьная социальная жизнь меня мало интересовала. В общем Жаба и Жаба. В отношении жаб у меня фобия, но не злоба, ненависть или презрение, так что по детской наивности я сразу и не уловила всю глубину циничности в такой кличке. Но на уроках этой учительницы была идеальная дисциплина. Притом она не кричала. Никогда. Не унижала. Не читала невыучившим нотации. Она просто ставила справедливые оценки. Я всегда чувствовала, что с ней можно говорить, что она слышит и понимает намного лучше других. Она мыслила и чувствовала очень глубоко. После знакомства с ней для меня школа разделилась на что-то, где все вынужденно отрабатывают свои часы, проходят определённый материал и прочее и прочее, и на уроки литературы. Вот там для меня была жизнь – яркая, интересная и стоящая. Уже с первых её уроков я абсолютно не понимала отношение к ней других. В ней всё было достойно. Она была безупречно вежлива, не манерно, не ради показухи, а глубинно, по убеждению. В ней был какой-то особый внутренний стержень. Когда она входила в клас, казалось, что даже мебель ей подчиняется, у неё была власть, это было очевидно и абсолютно ощутимо, но она её никогда не добивалась и тем более не отстаивала, всё происходило естественно. Она, наверное, и не сознавала свою силу. Но ею нельзя было как-либо манипулировать, она не куплялась, всегда видела суть, угадывала мотивы, и это многих раздражало. Но она искренне хотела научить, сама буквально проживала книги и хотела оживить их для детей. Только практически все относились к литературе как к уроку вторичному. Не знаю, с чем это связано, но в моём окружении никто из детей не любил читать. Никто добровольно не ходил в библиотеку. В основном любили физкультуру. Но для меня уроки литературы были единственным, что мне действительно нравилось в школе. Но так как в школе я появлялась редко, то особо следила, чтобы по возможности попадать на литературу. Эта учительница учила не только литературе, но и думать, и чувствовать. Она позволяла говорить своё, поощряла к этому. Сейчас я ещё больше понимаю, насколько это был золотой педагог. Были ведь и другие уроки. Я видела и другую литературу, была другая учительница, учившая по-другому. На её уроках всё подавалось как стандарт, любая книжная характеристика считалась образцом, нужно было её выучить и пересказать. И всё – молодец. Там думать не только не поощрялось, а практически запрещалось. А сказать, что я прочитала книгу и книга мне не понравилась, – это было кощунством, и подобное расценивалось либо как лень, мол, значит, не особо внимательно читал, или как тупость, мол, не понял, или как бунт, мол, дитё решило возражать. Это был такой контраст, такая несвобода, такая тьма... Нет, учительница не злая, но с вот таким вот "но". А дети больше любили другую учительницу. Но, к моему счастью, замена случалась крайне редко.

Моя учительница позволяла моей душе свободно носиться по просторам. Помню, как написала по Гобсеку, что мне он не понравился, не в смысле отрицательного персонажа, а как-то вообще, и как мы с ней обсуждали это, она меня не переубеждала, не упрекала, а просто спрашивала детали. Потом мы примерно так же обсуждали Татьяну Ларину. Мне Татьяна показалась несколько ливерной, и здесь учительница меня внимательно слушала, но не согласилась со мной. Теперь и я с собой не соглашаюсь. Однажды она читала нам что-то из "Маленького принца", и её начали душить слёзы, это было очень удивительно. Она ведь из непрошибаемых, в железяке, а книга её из неё достала на глазах всего класса. Она только чуть виновато улыбнулась и сказала: "мне трудно прочитать, это сильно волнует". Она единственная ставила двоечникам высокие оценки, когда те включали мозг и думали. И единственная ставила отличникам колы, если те не думали.

Но однажды между нами произошло прискорбное недопонимание. Я написала работу по "Красному и чёрному". Мне этот роман больше не понравился, чем понравился, но, помню, он меня достаточно сильно впечатлил. И я на раздражённом нерве что-то написала. Позже учительница меня вызвала к себе в кабинет и сказала, что я списывала. Как раз в то время набирали популярность книги с готовыми школьными заданиями, она решила, что мой текст оттуда. У нас с ней на то время сложились взаимоуважительные отношения, поэтому она позвала меня на личный разговор. Видно, она от меня подобного не ожидала. А меня её слова настолько шокировали, что я, наверное, зависла – она же знала, что я вся в этом, когда мы что-то проходили сокращённо, я читала всю книгу, зачем мне списывать. Но я тогда особо выпала из школьной жизни, поэтому мне показалось, она решила, что мне было не до чтения и я таким путём решила закрыть задание. Ситуация была очень странная. Я не знала, как вообще можно доказать, что текст мой, а оправдания часто только усугубляют положение, поэтому не придумала даже, что сказать. Но она не стыдила меня, не требовала признаний или оправданий, она больше пыталась объяснить, почему поставила относительно низкую оценку. Меня же оценка в тот момент интересовала меньше всего. Мне так не хотелось, чтобы она считала меня нечестной. Хотя по другим предметам я порой списывала и мне даже в голову не приходило, что я делаю что-то действительно плохое. Но списывать по литературе это не подсмотреть математическую формулу или исторические даты, это списывать душу, а списывать душу – это отказываться от своей. Я не помню, как мы в тот раз распрощались, видимо, это было что-то вроде "иди и больше не греши". Я, конечно, рассказала историю дома, дома меня заверили, что не стоит расстраиваться, что это лучшая из возможных оценок. И я смирилась. Происшествие ни на что не повлияло. Я видела, что учительница меня по-прежнему ценит и хорошо ко мне относится. Но этот случай меня так и не отпускал полностью.

По всему – я была единственной, кто выбрал выпускной экзамен по литературе. Помню глаза других, когда они узнавали об этом. Казалось, они бы на моём месте предпочли петлю. Но таким образом я смогла показательно признать её урок лучшим – и перед учениками, и перед учителями. Я рада, что мне выпала такая возможность. И я, к счастью, не подвела.

Годы спустя мы случайно встретились. Она уже не работала. Обычно мне встречать учителей бывало несколько неловко. К кому-то я не чувствую тепла и благодарности, они просто делали свою работу, кто-то хорошо, кто-то хуже, а делать вид, что нас что-то там связывает, когда я этой связи не чувствую, это не моё. В результате получается какая-то нелепая улыбка – больше своему прошлому, чем учителю. А с ней всё было иначе. Не было неловкости от того, что я выросла, что стала равной, наоборот, эти все позиции учитель/ученик спали, чувствовалось, что нам обеим без них комфортнее. Мне было приятно, что она вне школы именно такая. Вспомнила ей "Красное и чёрное". Она сильно извинялась, сказала, что не нужно было так оставлять, что родителям стоило прийти выяснять. Но я теперь понимаю, что та оценка тогда уже стала моим внутренним маячком. Она невольно научила меня не зависеть даже от самого авторитетного мнения. И она останется для меня лучшей оценкой, потому что помогла отделить то, что важнее.

 

Вот такой человек был в моей жизни. Да и сейчас есть, иначе не написала бы я такой длинный текст.

 

 

Подумала ещё вот что, если я вдруг встречу ещё эту учительницу, наверное, скажу, что иногда пишу стихи. Она одна из немногих, кому хочется такое сказать.