Нейромодуль

Нестерпимо хочется прижаться к стене. Вжаться в неё так, чтобы слиться, раствориться, спрятаться в её массивности от всего этого... Всего того, что происходит вокруг.

 

Но скрюченные, сведённые судорогой дрожащие пальцы натыкаются на покрывающую стены вязкую слизь. Соскальзывают по ней. С омерзением стараюсь их вытереть об обрывки когда-то любимого и красивого платья. Тру ладошки о себя с маниакальным усердием, пока не понимаю, что на них ничего нет. Стена же — просто холодная и шероховатая, а я сижу в тёмном углу на корточках, обхватив колени руками.

 

— Это сон. Сон... сон... сон... — крутится в голове бесконечное заклинание.

 

Слева, в пустом едва видном дверном проёме, мелькают тени. Тени от тени, тени теней. Нечто бесплотное, безликое, безразличное и ужасное.

 

— Только бы не натолкнуться, только бы не встретиться, не вляпаться.

 

Почему-то тени представляются вязкой сущностью, которая может прилипнуть, проникнуть под одежду, под кожу, захватить и растворить в себе разум.

 

Привыкшие к темноте глаза бегают по окружающим голым серым бетонным стенам, по земляному, засыпанному строительным мусором полу. Тщетно ищут спасительные зацепки.

 

Перед глазами опять возникает тёмный силуэт, склонившийся над соседней кроваткой.

 

 

***

 

— Просыпайся, — выводит меня из забытья голос, кажущийся очень знакомым.

 

— Тебе пора уходить, — голос принадлежит молодой женщине. Тихий, на грани шёпота. Будто человек говорит слова только на выдохе. Тем не менее, в нём слышится сила и настойчивость. И внутренняя сексуальность. Голос привлекает, манит.

 

Открываю глаза и в проёме закрывающейся неподалёку межкомнатной двери успеваю заметить миниатюрный женский силуэт. Весь в коже, с наляпанными серебристыми вставками. Дверь закрывается и не фиксируется, а проваливается дальше, снова открывая вид на удаляющуюся фигуру. Потом возвращается, немного покачивается и замирает.

 

Со второго этажа своей металлической кровати смотрю на нашу комнату, погружённую в полумрак. Остальные три двухэтажные кровати пусты. С верха одной наполовину свешивается одеяло, ещё одно валяется на полу возле другой. Валяется среди остальных разбросанных вещей. Включая и личные.

 

Заглядываю на первый ярус своей кровати. Вместо спящего после смены коллеги только смятая постель. В комнате никого. И такое ощущение, что покидали её в сильной спешке.

 

Внутри возникает холодок, перехватывающий дыхание. Охватывает нестерпимое чувство опасности.

 

Поворачиваю голову к окну и вижу возле выхода с территории гаражей стоящую посреди дороги мужскую фигуру, всматривающуюся вдаль.

 

Чувствую, что-то надвигается, наваливается, нависает. Меня переполняет необъяснимое чувство.

 

Всё, сна больше не будет. Я себя знаю.

 

Спускаюсь с кровати, обуваюсь. Благо, сегодня рухнул спать одетый и возиться с одеванием нет необходимости.

 

Выхожу на улицу и направляюсь туда, где ночами не спят.

 

***

 

Она не видела его. Видела только отбрасываемую на стену большую тень, фигуру с большой овальной головой, как Шалтай-Болтай, которая склоняется над спящей соседкой. И чавкающие звуки, не оставляющие ни малейшего сомнения о её судьбе.

 

Страх сковывает тело. Хочется нырнуть с головой под одеяло, отрешиться этой преградой от мира, забиться в свой маленький кокон, но... Не хватает сил. Их нет даже на то, чтобы просто закрыть глаза или закричать. Взорваться, разрезать комнату визгом, оглушить звуком, позвать на помощь. Но ведь некого. И это она понимает очень отчетливо. Даже сквозь сковавший её маленькое тело ужас.

 

Чавканье затихает, тень Шалтай-Болтая отрывается от своей трапезы, и она видит, как громадная овальная голова поворачивается в её сторону. Пусть это тень, но она видит! Как он идёт к ней.

 

И движущуюся фигуру сопровождают тени. Со всех сторон, по стенам, потолку начинают сползаться щупальца, волны теней. Пока не смыкаются над её головой, и не закрывают собой весь мир.

 

Наступает тьма.

 

***

 

Тьма немного рассеивается уже совсем в другом мире. Она всё также лежит в кроватке, но... Руки чувствуют липкость небрежно наброшенного на неё одеяльца, которое не накрывает даже ног. Просто произвольно брошено на спину. Щекой чувствуется влажность такой же липкой подушки. Нос прошибает нелюбимый запах грибов, плесени, сырости, подвала.

 

Она осторожно осматривается. В тёмной комнате, заполненной двумя рядами детских кроваток, нет ни одного окна. Нет и дверей. Только два тёмных дверных проёма. Один тёмный до непроглядной темноты, другой — с сероватыми отсветами коридора. Шалтая-Болтая нигде не видно.

 

Она садится на кровати. Всматривается в лицо соседки.

 

Одутловатое серое лицо, с большими тёмными пятнами глаз, измазанное широкими сажистыми полосами, и будто присыпанное пылью, кажется больше лицом давно заброшенной куклы, чем живой девочки. Хочется крикнуть, растолкать, но почему-то охватывает оцепенение. Страшно даже громко дышать.

 

В других кроватях картина повторяется. В каждой безжизненное детское тельце. Все в одной позе — лежащие на спине с вытянутыми вдоль туловища руками. Все девочки.

 

Все кровати она не проверяет, поскольку из дальнего, самого тёмного дверного проёма, начинают вылетать дымчатые тени, немного напоминающие человеческие фигуры. С двумя руками, ногами, головой. Первые тени соскальзывают к лицам девочек, лежащих на ближайших кроватях, толстым слоем окутывают собой их головы и начинают просачиваться, впитываться сквозь кожу по тёмным пятнам сажи.

 

Она тихонько пятится к другому дверному проёму. И когда девочка на самой первой кровати открывает глаза и садится, она поворачивается и выбегает из комнаты.

 

Перед глазами стоит серое, с мазками сажи, лицо, на котором два широко открытых безжизненных глаза с лёгким глубинным свечением. Лицо застывшего, ожившего ужаса. Немой крик бьётся в голове, отдавая ударами черных пятен в глаза. Мир становится пятнистым. Вспыхивающие сквозь бездонную тьму серые стены коридора, пятнами слабый тусклый серый свет из углов потолка и очередные пустые дверные проёмы коридора.

 

Воздуха не хватает. Она начинает задыхаться. Спотыкаясь тыкаться в стены. Пока у одной не падает без сознания.

 

***

 

Почему меня так интересует дом напротив выезда из гаражей, я не понимал. Причём интересует до такой степени, что я покинул территорию и отправился к нему ночью.

 

Остановившись на половине пути, прямо по центру вымощенной булыжником мостовой, пристально всматриваюсь в левую сторону дороги, где она поднимается на пригорок и, скрываясь между деревьев, покидает город. Большой лунный диск сразу за ними демонстрирует своеобразный театр теней, где в главной роли древесные великаны.

 

Листвы ещё нет, поэтому стволы причудливо разбрасывают свои ветви, изображая различных сказочных, мистических персонажей. Мне даже почудилась среди них человеческая фигура.

 

От разглядывания этого "театра" меня отвлекает еле слышный шум, идущий со стороны ближайшего подъезда.

 

Приближаюсь. Из-под окна, слева подъездной двери, исходит странный шёпот.

 

— Помоги... мне... — из черного провала подвального окна тянется детская рука.

 

Окно минус первого этажа выходит в небольшой пристенный бетонный колодец — приямок, глубиной с метр. Узкая полоса окошка у самого дна. И из этой полосы торчит ручка, просящая помощи.

 

Вокруг ночь, тишина и пустота. Город не живёт. Надо бы сказать "не спит", но это другое.

 

Сон — это тоже жизнь. А в этом городе её по ночам нет. Она умирает. Или улетает на юг, в тёплые края, в иные миры. Ночью город полнится нежизнью, нежитью, альтернативой жизни. Тем, чего быть не должно.

 

Не должно тут быть и меня. Поэтому какое-то время, какой-то миг, я стою и думаю. Потом, всё же, бросаюсь к приямку. Животом на холодные камни. Только так я могу дотянуться до детской руки. Наши пальцы встречаются, маленькая ладошка крепко вцепляется в рукав моей куртки, и я, крепко обхватив запястье, вытаскиваю из недр подвалов старого здания ребёнка. Перед глазами появляется картина человека в белом халате, в белой шапочке, держащего новорожденного младенца за ногу. "Почему за ногу"?

 

Я извлекаю на свет девочку лет десяти.

 

- Спасибо тебе, - говорит девочка странным голосом. На грани шёпота на выдохе.

 

***

 

Ночь опустилась на город внезапно.

 

Внезапно потому, что никто не знал о её существовании. Это была не та ночь, с которой были знакомы все. В которую проваливался раз в сутки любой город. Будь он плохой или хороший. Это была другая, немёртвая ночь, идущая за нами по пятам. Порой отставая, будто теряя нас в переплетении дорог, потом внезапно объявляясь и наваливаясь всем весом, силясь раздавить, растворить и поглотить.

 

Можно было бы сказать, что страдали все посещаемые нами города, но это будет не совсем правда. Приход ночи открывал тёмную сторону города. В то время, когда светлая пребывала в своём «нигде», в целости и сохранности, и могла вернуться только, если эта, немёртвая ночь, уходила добровольно. Тогда город оживал будто ничего не случилось.

 

Но пока в нём царствовала эта ночь, в нём находилась иная душа. А если точнее, то полное бездушие. Просыпалось всё тёмное, что веками копилось, пряталось, ждало своего часа. Изо всех щелей вылезали порождённые больным воображением жителей демоны, приведения, ужасы. Концентрировалась вся, хранимая в их душах тьма, поднимались из могил мертвецы. И везло тем местам, в которых жители пользовали кремацию.

 

Мы бежали, прятались, меняли имена и личности, скрывались в различных жизнях, пытаясь жить нормальной, хоть и чужой жизнью. Но всегда этому приходил конец. Немёртвая ночь находила нас, срывала наброшенные личины, вынуждала бежать дальше.

 

***

 

Я сидел у Ленкиной двери на ступеньках. Принесённый пакет с продуктами стоял у самой двери.

 

Выпитое шумело в голове, путая мысли. Очень не хотелось идти домой, в пустоту. Хотелось тепла. Женского. И тела. Тоже женского.

 

Явился я традиционно без предупреждения и всяческих договорённостей. Собственно говоря, я ведь и не собирался приходить. Думал просто посидеть допоздна на работе. Выпить под какой-нибудь фильм, проецируемый дорогущим проектором на громадный экран, а потом отправиться спать домой. Не хотелось проблем, не хотелось зависеть от кого-либо. Не хотелось ничего.

 

Однако ничто не обогащает так внутренний мир, как выпивка. На второй бутылке стали рождаться желания. Простые, банальные, человеческие. И нацепив свой чёрный кожаный плащ я отправился в темноту. Страстей.

 

Сначала накупил в ночном киоске большой пакет всяких вкусностей, потом прошлёпал, спотыкаясь, почти через весь город. Чтобы несколько раз позвонить в запертую дверь и задремать на ступеньках.

 

Сквозь дремоту услышал топот шагов. Шли двое, что меня несколько расстроило. Ведь я был уверен, что это вернулась Ленка. Но второй топот означал, что не одна. Не очень хотелось встревать в неприятный разговор, но выбирать не приходилось. Я напустил на себя важный вид и стал подниматься со ступенек.

 

Как раз в это время на площадку влетела парочка. Совершенно незнакомая мне. Парочка почти бегом протопала мимо, вынудив вжаться в стену.

 

Я посмотрел на часы - скоро утро. Смысла в посещении уже не было. Поэтому, оставив пакет у дверей, отправился домой. К себе домой.

 

Жизнь была отвратительно мерзка и бессмысленна. Будто бы не моя.

 

***

 

По городу зло ползло зло.

 

Из глубоких теней выходило всё накопившееся за всё существование города. По какой-то непонятной причине не все жители при наступлении немёртвой ночи уходили в светлое «ничто». Для некоторых из них случался личный апокалипсис. Они оставались среди всего появляющегося из глубин зла. И дожить до рассвета, до возвращения светлого города, было суждено не всем. Зло нужно было кормить.

 

И оно кормилось. Хрустело костями новоявленных грешников, рвало острыми зубами нежную человеческую плоть, с наслаждением хлебало тёплую кровь.

 

Пытающиеся переждать ночь у себя дома потреблялись домашними страхами. Их поглощало то, что они сами ежедневно выращивали, холили, лелеяли.

 

Некоторые уповали на свои ноги и носились по всему городу. Шарахаясь от диковинных сущностей, сбегая от неповоротливых мертвецов, изобретая на ходу методы защиты от нечисти. Клянясь, в конце концов, всем, что у них есть, было и будет. Всем, кому можно и нет.

 

Этот город оказался грешен. Сильно грешен. Поэтому так просто найти нас ночь не могла. Мы смогли скрытно пройти через весь город и добраться, наконец, к выходу.

 

Из города, накрытого немёртвой ночью, выйти можно было только пройдя его насквозь или с помощью портала. На его поиски требовалось время, поэтому всего проще было рассчитывать на свою скорость, силу и умения.

 

***

 

На этот город мы потратили не одну жизнь. Поэтому проверить удалось практически всё, но найти портал так и не смогли.

 

И вот, по счастливой случайности, с помощью тщательного планирования, мы добрались наконец до точки выхода из города.

 

Мы стояли на мощённой булыжником ночной дороге у выхода из города. Слева находилась промзона, какой-то промышленный гаражный комплекс, слева старинное четырёхэтажное здание с украшенным лепниной фасадом.

 

— Мы опоздали, — прозвучал незабываемый голос напарницы. Говорила она на выдохе, почти шёпотом, вынуждая каждый раз прислушиваться и, следовательно, уделять ей особое внимание.

 

Выход из города впереди на пригорке. Дальше, на фоне большого лунного диска, безлиственные контуры деревьев. Словно театр теней, в главной роли которого преследующая нас ночь.

 

Сейчас это тёмная, как бы человеческая, фигура. Спокойно выходящая из деревьев и превосходно выделяющаяся на фоне желтой луны. Она специально демонстрирует нам свою силу, наслаждаясь победой.

 

В это время спутница резко дёргает и тащит меня за руку к одинокому подъезду старого безжизненного здания. Я с трудом тяну на себя деревянную ручку тяжёлой массивной двери. Она приоткрывается и мы заскакиваем в подъезд. Изо всех возможных сил, перепрыгивая через ступеньки, бросаемся наверх. Преодолеваем пролёт за пролётом.

 

Вперёд, резкий поворот налево, и снова вперёд. Этаж за этажом.

 

На одном из этажей почти сталкиваемся с сидящим на ступеньках пьяным мужиком в кожанке. Он зло смотрит на нас мутными глазами, но отодвигается в сторону, и мы мчимся дальше.

 

Я уже опережаю спутницу и думаю зацепить её за куртку рукой, чтобы ускориться. И тут очередной пролёт раздваивается. Налево уходит обычная лестница, а вправо, прямо в стену, уходят перила призрачной лестницы. Не задумываясь, хватаюсь правой рукой за призрачные перила, одновременно крепко зажимаю левой куртку спутницы и резко сворачиваю в стену.

 

Мы оказываемся на последнем пролёте скрытого этажа. Перед нами двойная деревянная, массивная на вид дверь. С деревянными поручнями на обеих створках. Тянем вдвоём эти поручни, и дверь медленно, миллиметр за миллиметром, раскрывается.

 

За ней, небольшое узкое пространство. На уровне метра от пола проход.

 

Снизу гулом шумного исполинского выдоха быстро поднимается тьма. Мы приседаем и влетаем вперёд, где перед нами три двери. На каждой, среди прочей украшающей резьбы, свой резной символ, руна.

 

Краем глаза замечаю, что спутница исчезает где-то справа, когда сам толкаю левую дверь и вваливаюсь в узкий коридорчик, косо уходящий вправо, почти под углом в 45 градусов. Коридор отделан деревянными панелями, разделёнными небольшими рейками.

 

Дверь позади захлопывается с шумом загнанной обратно в бутылку шампанского пробки. Волна воздуха бьёт меня в спину, сильно толкая вперёд, и я лечу, выставив перед собой руки.

 

***

 

Вываливаюсь я на большие каменные плиты и больно падаю на колени.

 

Рядом стоит обыкновенная лавочка. Справа неё урна, слева — округлое дерево с пышной листвой.

 

Встаю и озираюсь. Позади меня большая стеклянная витрина, в которой, как мне кажется, постепенно тает вид коридора с деревянными панелями. Над стеклом витрины большие синие буквы — «ВЕРХОВИНА».

 

Я нахожусь на небольшом скверике возле торгового центра.

 

В городе, из которого невозможно уйти.