Яворовский Юрий

На самом краю тихого прибрежного городка стоял большой и старый дом. В этом доме жила... библиотека.

 

В резко распахнувшееся окно библиотеки по шикарной траектории влетело... или ввалилось нечто яркое, воздушное и с крыльями. Нечто заметалось по Центральному залу, забило крыльями налево и направо, сшибло пару задумавшихся читающих на ходу и забилось обо что-то вверху.

 

"Шмяк" - в центр коридора шлёпнулась жёлтое тельце в форме кляксы. С томиком Цветаевой. Точнее, томиком шлёпнуло по кляксе. С этаким, звучным, чавкающим, романтичным звуком.

А как иначе? Это же Цветаева.

 

- Не читайте на ночь...., - начала монотонно гундявить восторженная, немного всклокоченная, дама с бегающими глазами. Видимо, в поисках табурета.

 

Табурет ждать себя не заставил и прилетел. Вовремя. Вместе с медсестрой. Которая восседала на нём в развевающемся, страдающим минимализмом, белом халатике. Всем сразу стало понятно, что прибыла сестра-хозяйка. Старшая. Сестра вот этой, ищущей табурет. Белая шапочка хозяйки, стоящая эффектным дыбом на эффектной причёске, обладала изящными черненькими крылышками и вороньим носом, явно выраженной длиной в тысячелетие. Чтобы успокоить сомневающихся.

 

А сомневаться было кому. Секретарша Леночка упорно отказывалась потрогать ужика Вадимки. Как он не уговаривал, как ни восклицал "Зебой!" и "хуб-хуб". Леночка сомневалась в происхождении этой змеи. Она знала, что голова настоящего ужика имеет желтенькие пятнышки, как у шмякнувшейся кляксы, и никак не должна наливаться каким-то бордовым. Вадимка злился на Леночкину дремучесть, нервничал и сильно потел. А когда Леночка предожила позвать дядю Колю, специалиста по пресмыкающимся, очень раздосадовался, схватил эмалированное ведро и решительно ретироваться в подсобное помещение.

 

Дядя Коля в это время третьим стаканом водки запивал горький кофе, называя сей процесс "барусничание" - типа "баристить по-русски".

Из-под потолка с презрением полыхнули птичьи зрачки, и дядя Коля почувствовал, что его организм активно деалкоголируется. С потерей последней капли водки, терпение его громко лопнуло. Это была последняя капля. Он ещё долго кричал что-то про "беллу донну", "маму мию" и нечто нечленораздельное про членов СПР и СРП.

 

- Вы любите Пастернака? - спросила дядю Колю под руку востоженная дама, младшая сестра хозяйки.

- Боюсь я его, - пробормотал резко притихший дядя Коля. Он знал, что просто так про "это" не спрашивают. Что после подобных распросов всегда следует продолжение.

Он шумно вдохнул быстро рассеивающийся и выветривающийся запах кофейной присадки и покинул читальный зал.

 

- Чогтоф ковид! Чогтоф Хофман! Чогтофы фсе!!! - яростно ругался пятидесятилетний карапуз с банкой пива в руках. Трёхлитровой! В пиве плескалась жирная стрекоза.

 

- Скафите, фам стфеказа не нуфна? - обратился он к сестре хозяйки, тыча коротким толстым пальчиком в банку.

 

В дальнем углу читального зала, обливаясь чаем с бубликами, спорили коричневый Мишка и рыжая Машка. Спор был давний и бурный. Срок давности выдавали бублики, надетые на шею Мишки. Причём явно в те времена, когда голова его была в несколько раз меньше бубличных дырок. Истины ради надо сказать, что это были вовсе не бублики, а баранки. Но баранки звучало слишком обидно, а Машка бережно относилась к чувствам друга.

 

- А где Геродот? - раздался хриплый, на грани слышимости, вопрос из распахнутого ранее окна.

Он исходил от... зелёного змия. Ей богу! От средней головы. Две другие прилипли расплющенными носами к соседним закрытым окнам и восторженно глазели на читающий люд.

 

Дядя Коля сомнительно принюхался, подышал себе на ладонь, снова принюхался, и с сомнением посмотрел в сторону кофемашины.

 

Тут змий повёл носом, сделал пару рож и громко чихнул. Пламенем. Прямо в сторону кофемашины.

 

Конфуз прервала звонкая затрещина. Одна! Вторая! Третья!

Шлепки сыпались один за другим. Голова несчастной змеюки мотылялась из стороны в сторону. Это зверствовала маленькая Грета. Маленькая, но страшно злая. Она в это время варила рядом с окном своё зелье. По старинному рецепту из старинной книги. И змей сей процесс грубо дезактивировал своим чихом.

- Ты... На кого... Чихаешь... Скотина... - Грета тяжело выдыхала слова после каждого удара.

Две соседних головы выражали дичайший ужас немого кино, поскольку прекрасно понимали, что закрытые окна - это весомый аргумент.

 

«Успеть до полуночи» - в голове Греты пульсировала единственная мысль.

«Дожить бы до полуночи» - отдавалось эхом в центральной голове дракона.

 

- Господа, а не сходить ли нам в баню? - громко прервал воспитательный процесс... Нет, не поручик, а задумчивый голый мужик со скрещёнными на груди руками.

 

- Геродот! Батенька! - взревела экзекутируемая голова и полезла целоваться.

 

Публика впала в ступор. Женская половина начала стрелять глазками, мужская - выражала сравнительно-вычислительный процесс. После неловкой паузы и окончания подсчётов, публика оживилась и растрогалась. А Надежда Потерянная, эффектно махнув рукой, достала из пакета с вязанием готовое изделие - большой и красивый шарфик с крупной красной надписью "Чатка" и повязала им радостного отшлёпыша.

 

Обескураженная зверюга закатила свои серые глаза, в которые тут же все и засмотрелись. А две другие головы завистливо завыли. В двери протиснулся лысый хвост и радостно замотал. Впрочем, это уже никого не испугало.

 

Тварь под потолком наконец смогла открыть аварийную Черную дыру и зал наполнился ветром перемен. Вокруг залетали банки сгущенки, кусочки жемчуга и другое гениальное изобилие.

 

На фоне Фрида томным голосом декламировала Диего Ривере эротический текст Сервантеса на удмуртском, показывая телом всю глубину трактовки. Рядом Догмос выводил рулады дверными петлями мужского туалета и хрипло пел что-то про Джа и гуталин.

 

Пахло сгоревшей кофемашиной, Надеждой и свежевыпитым Мукузани. Местные алхимики побросали свои камни и пустились в пляс. В ирландский. Широко задирая свои юбки.

 

Это была фантасмагория высшей пробы. 955, если не изменяет память. Вокруг распускались завитушки и протуберанцы, дамы и господа, нравы и традиции.

 

- Гадом буду, это дрожжи! - кричал кто-то на заднем плане. Но этого уже никто не слышал.

Громко играл джаз.