Чернова

*дайджест [бес]культурного безделья*

 

в медленно происходящей весне накануне апреля хочется повторять вслед за Димой "у меня для тебя нет никаких новостей", но новости [не]определенно есть и они (возьми это себе за правило) невозбранно хорошие, а именно:

 

«Шоа» Клода Ланцмана 1985

 

начала смотреть в дождливом июне два года тому назад, с уверениями, что я себе не враг, но свидетельство дороже, поэтому давай, Клава, давай, ничего страшного с тобой не случится, и тебе же до сих пор не дает покоя непонимание, как подобное вообще имело место быть. Тем не более, несмотря на то, что в кадре не происходило ничего, кроме пронзительных пейзажей и говорящих голов, сумела выдержать два часа из немалого хронометража и выключила [к черту]. Я не сторонник анти-травмирующей самоизоляции, скорее, поклонник отрощенной сверх меры брони не-чувствительности, но тут уж простите-извините.

На исходе этой зимы в книге Славоя наткнулась на мнение, что Шоа считается шедевром по умолчанию и безапелляционно, ибо не всякий критик долетел до середины Освенцима, то есть, мало кто смог потратить около 10 часов жизни (полный хронометраж свидетельства 9 часов 26 минут) и досмотреть до конца, потому скрывает стыд неисполненного обязательства за похвалой, что, возможно, только предположение самого Славоя. Потратила, досмотрела, тяжело, шедевр. И дело здесь не в монологовой структуре (и пронзительных пейзажах), мы прекрасно понимаем, что не бывает никакой объективности ни в человеческой памяти, ни в человеческих суждениях, ни в документальном кино. Дело здесь в сочувствии собеседнику. И в ясном понимании, что ничего уже не имеет значения. Ничего.

 

«Волчий зал», «Внесите тела» Хилари Мантел

 

начала читать так давно, что земля с тех пор успела обернуться вокруг себя бесчисленное количество раз. С первых страниц была прострелена (навылет) прекрасным ритмом перевода и сражена (наповал) восхитительной игрой в образы и слова. Словно гурман откладывала изысканное блюдо на «в тишине, в покое», и чтобы никто не мешал. Ах, мечты, мечты. В итоге прочитала обе книги за пару дней в вагонах метро, прислонясь к «не прислоняться». «Пора узнать, что такое Англия, ее пределы и рубежи» - строка, так и просящаяся в начало текста. По-прежнему нахожусь в эйфории очарования. Думаю об Анне Болейн утром 19 мая в 1536 году. Словом, как было в том греческом стихотворении: «С болью думаю о том я, что краса и гордость женщин всё одно лишь повторяет и клянет свою судьбу…»

 

«Аркейн», 2 сезона

 

это был мой персональный подарок в сиреневой коробке с большим золотым бантом. Являясь клиническим визуалом без примесей, могу выпасть из реальности от мастерски выстроенного кадра (даже если мастерски выстроенный кадр – всего лишь вид на вишневые ветки из окна). Каждый кадр Аркейна – это готовая бунтарская открытка с граффити «Поздравляю тебя». Очень лихо, очень круто, очень разностильно, разнопланово, разнотехнично и даже внутри целого шедевра есть другие целые шедевры (сражение Джинкс и Экко, например). Чувствую, что влюблена в «Фортиш» и как минимум чуть больше, чем в авторов «Гениальной вечеринки». Не знаю, какое слово подобрать, чтобы точно отразить свои собственные впечатления. Наверное, это просто драйв, то самое ощущения холодной головы, но покалывающего в язык электричества, безбашенности, отрыва, просто мегаклассности задумки и исполнения, и их не портит даже притянутая философская концепция. Сюжетов в мировой литературе (и культуре) всего четыре, говорит нам Борхес. А мы снова понимаем, что сюжет только один.