Khelga

На днях посетила Чёрное море — вечерний вылет в Москву перенесли на ночной, в аэропорту сидеть не хотелось; шатаясь по Адлеру, непременно дошатаешься до приморского променада. И вспомнишь давно забытое.

 

***

На второй день моего первого пребывания на Чёрном море я сидела на корточках и строила запруду для крабов: ямка, камушки, по бортам — ракушки.

 

— Надо внутрь какой-то пакет, — раздался сверху презрительный голос, — вода вытекает без пакета.

 

Я поднялась и оказалась вровень с незнакомой девочкой.

 

В свои семь лет я была высокой, голенастой и неуклюжей — и напоминала, как мне думается по прошествии лет, щенка-метиса служебной породы. К тому же ввиду непривычного климата у меня обгорел нос и выцвели брови. Девочка же была выточенной, как балеринка, ровно смуглой, с чёрной залихватской шевелюрой, сдерживаемой сложной системой резинок-заколок, с чёрными же погибельными глазами Эль Греко (я рано узнала про Эль Греко — отцов брат учился в Строгановке). Девочкины плавательные трусы тоже потрясали воображение: с их верхней кромки струился волан — благодаря ему детская плоская попа становилась похожей не на попу, а на тропическую бабочку из Большой Советской Энциклопедии.

 

– Имя, фамилия? — педагогически спросила девочка.

 

Я проблеяла, смущаясь и натягивая простенькие плавки почти до пупка.

 

— Мариам, — сказала девочка, — это имя. Фамилию ты не выговоришь. Сколько тебе лет?

 

Выяснилось, что Мариам старше меня почти на два года. Я пропала. Как было не прикипеть — невинно и наивно — к девочке, решительно во всём, включая волан на попе, меня превосходящей?

 

Следующие несколько дней Мариам рассказывала мне о родном Батуми — там тоже море, а ещё чашушули и рододендроны, но папе дали путёвку, пришлось ехать в Джубгу. Я, хмуря белёсые брови от напряжения, вычленяла из бойкой речи Мариам незнакомые слова — чаши шуры? родные динь-доны? — и боялась переспросить: мало того, что два года разницы, к тому же идиотка.

 

Иногда в рассказах Мариам проскальзывали конструкты, смутно, бессознательно мне известные, где-то слышанные, где-то виденные. Тогда я не стеснялась прервать и поинтересоваться: это что? это о чём?

 

— Это по-французски, — легко отвечала Мариам, — я учусь во французской школе, разве я не говорила?

 

И переводила: здравствуйте, вкусный суп, сегодня хорошая погода.

 

Как выяснилось позже — юная грузинская хризантема Мариам не училась во французской школе. Но виртуозно ругалась русским матом. Откуда она черпала — бог весть. Я так и не узнала.

 

Через день ли, через два после очередного урока французского, я, барахтаясь на мелководье, увидела входящую в прибой богиню. Богиня была облачена в глянцевый слитный купальник, шапочку для плаванья и очки для него же. Она двигалась по-мужски энергично и, наверное, была победительницей какой-нибудь олимпиады. А может, даже двух. Когда победительница поравнялась со мной, я, перекрикивая волны, восторженно поздоровалась по-русски и присовокупила французское — самое длинное, про погоду. Богиня передумала бросаться в пучину и спросила изумлённо: где твоя мама?! Я махнула рукой в сторону берега и собралась отчалить, но гадкая богиня взяла меня — как за шкирку — за надувной круг и поволокла на сушу.

 

Можно представить ужас моей многодетной тургеневской матери, рассеянно нянчившей моих младших сестёр, когда над ней, заслонивши южное солнце, нависла богиня, высокая, как Останкинская башня, блестящая, как тюлень, мускулистая, как Поддубный, и заорала: "Это вы научили свою несовершеннолетнюю дочь нецензцурной брани?!!"

 

Позже я, сглатывая слёзы, поделилась с Мариам: меня за тягу к иностранным языкам отругали решительно, решительно все, включая младшую сестру, — а ей всего-то два года!

 

Мариам дёрнула острым плечиком и сказала:

 

— Они плохо знают французский язык. И если бы ты нормально плавала — ты бы просто уплыла от той тётки, фиг бы она тебя догнала. Что ты вцепилась в свой круг?! Сними, буду учить. Представь, что ты крокодил.

 

И я ходила руками по дну, и изо всех сил дрыгала ногами, и хлебала ртом и носом пересоленный французский суп, и боялась потонуть на глубине тридцать сантиметров, и боялась вообще, глобально — но Мариам хохотала надо мной хрустальным хохотом, и я вскакивала, брызгалась, толкалась, нахлобучивала на мариамову голову надувное плавсредство, резко пахнущее йодом и резиной. И тоже хохотала. И мы вдвоём неслись вдоль изменчивой пенящейся каймы — русенькая и чёрненькая, Белочка и Тамарочка, Тамарочка в шляпе, сыроежка с ногами, золотая рыбка, хризантема, танцовщица, первая в жизни настоящая подруга.

 

— Ма! Ррри!! Ам!!! — вдруг взгромыхивало над пляжем. И Мариам спотыкалась о восклицательные знаки, останавливалась, бледнела и вспыхивала одновременно.

 

— Мамико, — почти шептала она, — опять меня потерял. И нана волнуется. Ей нельзя, у неё операция на сердце была.

 

Я, который раз удивляясь причудам интернациональной лингвистики ("папа" по-грузински — "мама", "мамико", придумают же), нарочито небрежно говорила:

 

— Приходи к нам вечером, будем есть блинные шарики.

 

Моя затейница нана — по-русски мама! — привезла в Джубгу модную блинницу с полукруглыми выемками. Усилиями наны и блинницы получались не тривиальные блины, а сдобные шарики теннисного размера, шедевры кулинарии. Расхватывались, разлетались на ура.

 

В разгар пиршества приходила Мариам: потерявшие шпильки и заколки косы, вместо заколок репьи; глина на носу; абрикосы в руках, сливы в подоле.

 

— Платье, — ахала мама, насыпая для Мариам блинков, пододвигая к ней сахарницу и миску с деревенской сметаной, — платье! Как теперь отстирывать?

 

Мариам отрывалась от шедевров, глядела на свежие сливовые пятна и весело махала рукой:

 

— Вай-мэ, у меня есть другие платья!

 

И тянула меня к общественным кранам — мыть посуду. Вечерело, солнце трогало подножья платанов. В близких зарослях какая-то крупная птица, судя по утробному басу — либо умственно отсталая, либо испившая чачи, рассказывала, как прошёл день: о-гу-ку, о-гу-ку. С ударением на второй слог. И её монотонное бормотанье взрезал гневный крик: "Ма! Ррри!! Аммм!!!"

 

Мариам вздрагивала. Я укоряла:

 

— Ты опять не сказала маме, тьфу, нане, ну и маме тоже, куда пошла?!!

 

— Я не помню. Или они не помнят. Пойдём со мной, я одна боюсь.

 

Я отпрашивалась, мы неслись по базе отдыха к домику Мариам, нана — хрупкая до полупрозрачности, очень шамаханская, очень красивая — негромко отчитывала дочь и усаживала нас ужинать во второй раз.

 

— Я больше не могу, — тихо стонала я, поглаживая свой барабанный живот, — я после шариков ещё сливы ела. Я лопну.

 

— Не лопнешь, — шипела Мариам, — я же не лопаюсь! Ешь! Не обижай нану!

 

И подкладывала шашлык.

 

Как-то раз — без предупреждения, без объявления войны — на побережье обрушился мощный вертикальный ливень. Море разбушевалось, пляж опустел. Приморская база отдыха помрачнела и поскучнела. Мы с Мариам перекидывались в картишки на открытой веранде и шикали на мою младшую сестру, которая воровала дам и валетов из биты, желая не то покатать их в колясочке, не то поженить. Мариам всё поглядывала в сторону моря — и оттого играла невнимательно. Сделавшись дурой в пятый раз, она толкнула меня под столом ногой и, понизив голос, сказала:

 

— Дождь кончился. Пойдём посмотрим шторм. Никто не узнает.

 

— А Ленка?

 

— А Ленка ещё толком не разговаривает — как она расскажет?

 

— Так мне надо за ней следить!

 

— Какая разница, где за ней следить. На берегу и последим.

 

Мы достаточно долго тащили Ленку по скользкому суглинку — тропинку размыло, пухленькая тяжёленькая Ленка капризничала, просилась на ручки, тащить было сложно. Наконец в просветах кизильника показалось море. Мы остановились на почтительном расстоянии. Море звучало канонадой, из стадии отрицания переходило в стадию гнева, вставало на дыбы, трясло колоссальной сивой гривой.

 

— Ого, — почтительно произнесла Мариам. Опустила Ленку и закружилась в джигитском танце. Я перехватила сестру, норовившую удрать, и затопталась рядом.

 

Опять засобирался дождь. Мы быстро продрогли. Ленка описалась и разревелась. Домой мы вернулись вымазанными рыжей глиной и нежно благоухающими младенческой мочой. Нас вознамерились выпороть, всех троих, но отмытая под краном Ленка достала из-под стола даму пик и запричитала: тётя, гаски, носик, отик, мóе не надо, ыбку не надо, пись-пись не надо, надо дядю — и принялась искать в карточной колоде прекрасного принца. Взрослые засмеялись. Нас простили.

 

Утро принесло затишье. И мёртвого дельфина. Он лежал на берегу, огромный, серый до голубизны, страшно пошевеливаемый слабыми волнами.

 

— Ыбки не надо, — всхлипнула я, — у него, по-моему, глаз дёрнулся, может, он живой?

 

— Дельфин не рыбка, он зверь. Он детей молоком кормит. И он совсем дохлый, — сказала Мариам и тоже всхлипнула.

 

— Давай его похороним.

 

— Я его боюсь.

 

— Я тоже.

 

— Мы его не поднимем. И яму большую не выкопаем. Давай лучше бассейн для Ленкиных кукол строить.

 

Но игры не ладились.

 

Дельфина убрали только на следующий день — когда он, засиженный мухами, начал пованивать на жаре. В песчаном промежутке, где в дельфиньи бока бились дельфиньи финальные волны, Мариам выложила галькой ровный, будто бы вымерянный линейкой, крест. Впрочем, вскоре его пожрало море.

 

Три отпускные недели пролетели быстро. Моя семья убывала восвояси несколько раньше семьи Мариам. Итоговым вечером нам разрешили гулять допоздна — правда, под присмотром мариамова отца, который выпасал нас неожиданно деликатно: держался неподалёку, но не подслушивал и не рычал.

 

На бархатную бумагу неба приклеились звёзды, крупные, как ракушки для крабовой запруды. Вода в море была очень тёмной, но не чёрной — бурой.

 

— Как школьная форма, — заметила Мариам, трогая босой ногой кружево прибоя.

 

— Почему?

 

— Коричневое платье, белый воротник. Воротник надо менять. Видишь, оно его отпарывает и опять пришивает? — Мариам отпрыгнула от прибоя, искоса посмотрела на меня: — Мы можем никуда не уезжать. Построим дом из камней, добудем огонь, наловим рыбы. Станем жить, как старик со своею старухой у самого синего моря.

 

— Я не хочу быть стариком! — возмутилась я.

 

— Ну ладно, как старуха со своею старухой. Ты адрес мой не потеряла?

 

Накануне я старательным круглым почерком вывела адрес Мариам на тетрадном листке. Сделала две ошибки. Мариам поставила мне три с минусом и вызвала в школу родителей.

 

— Нет, — я похлопала по карману, — я утром в чемодан положу.

 

— Не потеряй! Мамико! Давай проводим Ольку. Она боится темноты, ещё описается, как сестра. Мамико!!!

 

И быстро провела ладонью по заблестевшим глазам.

 

 

Поезд чухал и чухал по умеренным широтам необъятной родины. Я валялась на верхней полке, перекатывая между зубов карамельку, грустила, вспоминала.

 

Мариам. Ресницы-веера, капли серёжек в оттопыренных ушах, куриный бог на джутовой верёвке, сливовая сукровица на мятом платье, штрихпунктирные мальки на мелководье, привкус соли, неумолчный шум — чшшш, шшш, портновские ежевичные иглы — обдерёшь руки, пока достанешь дикую ежевику. Первый неосознанный шторм, первая осознанная смерть. Ученическая тетрадь в клетку, на обложке — таблица умножения.

 

 

Где-то ты сейчас, золотая рыбка Мариам. Где-то ты сейчас.