Стихи Иосифа Бродского

Я шел сквозь рощу, думая о том,что сосны остаются за плечами,должно быть, так, как листья под кустом:гниют и растворяются ночами.Что существует то, что впереди;как например бетон, который залитв песок, с автомобилем на груди,где ждут меня, но что-то не сигналят. Я быстро шел среди вечерней мглы,мой шаг шуршал, но все кругом уснуло.Я задевал ладонью за стволы,и пару раз меж них шоссе мелькнуло.Я полчаса тропинки расплетал,потом солдатским шагом расторопнымя на бугор взбежал и увидал:шоссе пустынным было и неровным.Но небо, подгибая провода,не то сливалось с ним, не то касалось.Я молча оглянулся, и тогдасовсем другой мне роща показалась.

Я слышу не то, что ты мне говоришь, а голос.Я вижу не то, во что ты одета, а ровный снег.И это не комната, где мы сидим, но полюс;плюс наши следы ведут от него, а не к. Когда-то я знал на память все краски спектра.Теперь различаю лишь белый, врача смутив.Но даже ежели песенка вправду спета,от нее остается еще мотив. Я рад бы лечь рядом с тобою, но это — роскошь.Если я лягу, то — с дерном заподлицо.И всхлипнет старушка в избушке на курьих ножкахи сварит всмятку себе яйцо. Раньше, пятно посадив, я мог посыпать щелочь.Это всегда помогало, как тальк прыщу.Теперь вокруг тебя волнами ходит сволочь.Ты носишь светлые платья. И я грущу.

Я родился и вырос в балтийских болотах, подлесерых цинковых волн, всегда набегавших по две,и отсюда — все рифмы, отсюда тот блеклый голос,вьющийся между ними, как мокрый волос,если вьется вообще. Облокотясь на локоть,раковина ушная в них различит не рокот,но хлопки полотна, ставень, ладоней, чайник,кипящий на керосинке, максимум — крики чаек.В этих плоских краях то и хранит от фальшисердце, что скрыться негде и видно дальше.Это только для звука пространство всегда помеха:глаз не посетует на недостаток эха.

Я распугивал ящериц в зарослях чаппараля,куковал в казенных домах, переплывал моря,жил с китаянкой. Боюсь, моястолбовая дорога вышла длинней, чем краляна Казанском догадывалась. И то:по руке не вычислить скорохода.Наизнанку вывернутое пальтосводит с ума даже время года,а не только что мусора. Вообще верста,падая жертвой своего предела,губит пейзаж и плодит места,где уже не нужно, я вижу, тела.Знать, кривая способна тоже, в пандан прямой,озверевши от обуви, пробормотать ‘не треба’.От лица фотографию легче послать домой,чем срисовывать ангела в профиль с неба.

Я пепел посетил. Ну да, чужой.Но родственное что-то в нем маячит,хоть мы разделены такой межой…Нет, никаких алмазов он не прячет.Лишь сумерки ползли со всех сторон.Гремел трамвай. А снег блестел в полете.Но, падая на пепел, таял он,как таял бы, моей коснувшись плоти.Неужто что-то тлело там, внизу,хотя дожди и ветер все сметали.Но пепел замирает на весу,но слишком далеко не улетает.Ну да, в нем есть не то что связь, но нить,какое-то неясное стараньеуже не суть, но признак сохранить.И слышно то же самое желаньев том крике инвалида ‘Эй, сынок’. —Среди развалин требуется помощьувлекшемуся поисками ног,не видящему снега. Полночь, полночь.Вся эта масса, ночь — теперь вдвойнепочувствовать, поверить заставляют:иные не горят на том огне,который от других не оставляетне только половины существа,другую подвергая страшным мукам,но иногда со смертью естестваразделаться надеется и с духом.Иные же сгорают. И в аду,оставшемся с оставленною властью,весь век сопротивляются дождю,который все их смешивает с грязью.Но пепел с пеплом многое роднит.Роднит бугры блестящий снег над ними.Увековечат мрамор и гранитзаметившего разницу меж ними.Но правда в том, что если дождь идет,нисходит ночь, потом заря бледнеет,и свет дневной в развалинах встает,а на бугре ничто не зеленеет,— то как же не подумать вдруг о том,подумать вдруг, что если умирает,подумать вдруг, что если гибнет дом,вернее — если человек сгорает,и все уже пропало: грезы, сны,и только на трамвайном поворотестоит бугор — и нет на нем весны —то пепел возвышается до плоти.Я пепел посетил. Бугор теплабезжизненный. Иначе бы — возникла…Трамвай прогрохотал из-за угла.Мелькнул огонь. И снова все затихло.Да, здесь сгорело тело, существо.Но только ночь угрюмо шепчет в ухо,что этот пепел спрятал дух его,а этот ужас — форма жизни духа.

Это — ряд наблюдений. В углу — тепло.Взгляд оставляет на вещи след.Вода представляет собой стекло.Человек страшней, чем его скелет. Зимний вечер с вином в нигде.Веранда под натиском ивняка.Тело покоится на локте,как морена вне ледника. Через тыщу лет из-за штор моллюскизвлекут с проступившем сквозь бахромуоттиском ‘доброй ночи’ уст,не имевших сказать кому.

Эстонские деревья озабоченноудерживают тусклые листы.Эстонскою латынью у обочинынадписаны могильные кресты.И облако седое, кропотливоеклубится и охватывает лес.И чувство возникает сиротливоек минувшему и будущему здесь. Былое упоительней грядущего.И прожитым уверенней дышу.Ни облика, ни голоса петушьеготеперь уже в себе не нахожу.И встреча со знакомым впечатлением,когда я оборачиваюсь вспять,так радостна, что вместе с удивлениемтеряется желанье удивлять.Ни ревности к грядущему, ни робости.Лишь новым соответствием души —рожок междугородного автобуса,рыдающий в заоблачной тиши.

— Что ты делаешь, птичка, на черной ветке,оглядываясь тревожно?Хочешь сказать, что рогатки метки,но жизнь возможна? — Ах нет, когда целятся из рогатки,я не теряюсь.Гораздо страшнее твои догадки;на них я и озираюсь. — Боюсь, тебя привлекает клетка,и даже не золотая.Но лучше петь сидя на ветке; редкопоют, летая. — Неправда! Меня привлекает вечность.Я с ней знакома.Ее первый признак — бесчеловечность.И здесь я — дома.

Что касается звезд, то они всегда.То есть, если одна, то за ней другая.Только так оттуда и можно смотреть сюда:вечером, после восьми, мигая.Небо выглядит лучше без них. Хотяосвоение космоса лучше, еслис ними. Но именно не сходяс места, на голой веранде, в кресле.Как сказал, половину лица в тенипряча, пилот одного снаряда,жизни, видимо, нету нигде, и нина одной из них не задержишь взгляда.

Что ветру говорят кусты,листом бедны?Их речи, видимо, просты,но нам темны.Перекрывая лязг ведра,скрипящий стул —‘Сегодня ты сильней. Вчераты меньше дул’.А ветер им — ‘Грядет зима!’‘О, не губи’.А может быть — ‘Схожу с ума!’‘Люби! Люби!’И в сумерках колотит дрожьмой мезонин… Их диалог не разберешь,пока один.

Черные города,воображенья грязь.Сдавленное ‘когда’,выплюнутое ‘вчерась’,карканье воронка,камерный айболит,вдавливанье позвонкав стираный неолит. — Вот что нас ждет, дружок,до скончанья времен,вот в чем твой сапожокчавкать приговорен,также как мой штиблет,хоть и не нов на вид.Гончую этот следне воодушевит. Вот оттого нога,возраст подметки для,и не спешит в бега,хоть велика земля.Так что через плечовиден беды рельеф,где белеет ещелампочка, перегорев. Впрочем, итог разрух —с фениксом схожий смрад.Счастье — суть роскошь двух;горе — есть демократ.Что для слезы — впервой,то — лебеда росе.Вдохновлены травой,мы делаемся, как все. То-то идут домойвдоль большака столбы —в этом, дружок, прямойвиден расчет судьбы,чтобы не только бог,ночь сотворивший с днем,слиться с пейзажем моги раствориться в нем.

Чем больше черных глаз, тем больше переносиц,а там до стука в дверь уже подать рукой.Ты сам себе теперь дымящий миноносеци синий горизонт, и в бурях есть покой.Носки от беготни крысиныя промокли.К лопаткам приросла бесцветная мишень.И к ней, как чешуя, прикованы биноклине видящих меня смотря каких женьшень.У северных широт набравшись краски трезвой,(иначе — серости) и хлестких резюме,ни резвого свинца, ни обнаженных лезвий,как собственной родни, глаз больше не бздюме.Питомец Балтики предпочитает Морзе!Для спасшейся души — естественней петит!И с уст моих в ответ на зимнее по мордесквозь минные поля эх яблочко летит.

Уже три месяца подрядпод снегопад с аэродроматы едешь в черный Петроград,и все вокруг тебе знакомо.И все жива в тебе Москва,и все мерещится поспешнозамоскворецкая трава,замоскворецкие скворешни.Летит автобус в декабре,но все, по-прежнему печальный,стоит в обшарпанном дворемой брат, мой родственник недальний,и трубный голос слышу яи, как приказу, повинуюсь.— Прошла ли молодость твоя. Прошла, прошла. Я не волнуюсь.Отъездом в дальние края,отлетом в близкую отчизнутрехчасового забытьяпредвижу медленную тризнуи повторяю: не забудь.Пускай не преданность, а верностьхрани в себе кому-нибудьи новой родины поверхностьпод освещением косымлюби, куда б ни закатился,и вспоминай ее, как сын,который с братьями простился.

Ты, гитарообразная вещь со спутанной паутинойструн, продолжающая коричневеть в гостиной,белеть а-ля Казимир на выстиранном просторе,темнеть — особенно вечером — в коридоре,спой мне песню о том, как шуршит портьера,как включается, чтоб оглушить полтела,тень, как лиловая муха сползает с картыи закат в саду за окном точно дым эскадры,от которой осталась одна матроска,позабытая в детской. И как расческав кулаке дрессировщика-турка, как рыбку — леской,возвышает болонку над Ковалевскойдо счастливого случая тявкнуть сорокраз в день рожденья, — и мокрый порохгасит звезды салюта, громко шипя, в стакане,и стоят графины кремлем на ткани.

Ты узнаешь меня по почерку. В нашем ревнивом царствевсе подозрительно: подпись, бумага, числа.Даже ребенку скучно в такие цацки;лучше уж в куклы. Вот я и разучился.Теперь, когда мне попадается цифра девятьс вопросительной шейкой (чаще всего, под утро)или (заполночь) двойка, я вспоминаю лебедь,плывущую из-за кулис, и пудрас потом щекочут ноздри, как будто запахнабирается как телефонный номерили — шифр сокровища. Знать, погорев на злакахи серпах, я что-то все-таки сэкономил!Этой мелочи может хватить надолго.Сдача лучше хрусткой купюры, перила — лестниц.Брезгуя щелковой кожей, седая холкаоставляет вообще далеко наездниц.Настоящее странствие, милая амазонка,начинается раньше, чем скрипнула половица,потому что губы смягчают линию горизонта,и путешественнику негде остановиться.

Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам,вдоль березовых рощ, отбежавших во тьме, к треугольным домам,вдоль оврагов пустых, по замерзшей траве, по песчаному дну,освещенный луной, и ее замечая одну.Гулкий топот копыт по застывшим холмам — это не с чем сравнить,это ты там, внизу, вдоль оврагов ты вьешь свою нить,там куда-то во тьму от дороги твоей отбегает ручей,где на склоне шуршит твоя быстрая тень по спине кирпичей. Ну и скачет же он по замерзшей траве, растворяясь впотьмах,возникая вдали, освещенный луной, на бескрайних холмах,мимо черных кустов, вдоль оврагов пустых, воздух бьет по лицу,говоря сам с собой, растворяется в черном лесу.Вдоль оврагов пустых, мимо черных кустов, — не отыщется след,даже если ты смел и вокруг твоих ног завивается свет,все равно ты его никогда ни за что не сумеешь догнать.Кто там скачет в холмах… я хочу это знать, я хочу это знать. Кто там скачет, кто мчится под хладною мглой, говорю,одиноким лицом обернувшись к лесному царю, —обращаюсь к природе от лица треугольных домов:кто там скачет один, освещенный царицей холмов?Но еловая готика русских равнин поглощает ответ,из распахнутых окон бьет прекрасный рояль, разливается свет,кто-то скачет в холмах, освещенный луной, возле самых небес,по застывшей траве, мимо черных кустов. Приближается лес. Между низких ветвей лошадиный сверкнет изумруд.Кто стоит на коленях в темноте у бобровых запруд,кто глядит на себя, отраженного в черной воде,тот вернулся к себе, кто скакал по холмам в темноте.Нет, не думай, что жизнь — это замкнутый круг небылиц,ибо сотни холмов — поразительных круп кобылиц,из которых в ночи, но при свете луны, мимо сонных округ,засыпая во сне, мы стремительно скачем на юг. Обращаюсь к природе: это всадники мчатся во тьму,создавая свой мир по подобию вдруг твоему,от бобровых запруд, от холодных костров пустырейдо громоздких плотин, до безгласной толпы фонарей.Все равно — возвращенье… Все равно даже в ритме балладесть какой-то разбег, есть какой-то печальный возврат,даже если Творец на иконах своих не живет и не спит,появляется вдруг сквозь еловый собор что-то в виде копыт. Ты, мой лес и вода! кто объедет, а кто, как сквозняк,проникает в тебя, кто глаголет, а кто обиняк,кто стоит в стороне, чьи ладони лежат на плече,кто лежит в темноте на спине в леденящем ручье.Не неволь уходить, разбираться во всем не неволь,потому что не жизнь, а другая какая-то больприникает к тебе, и уже не слыхать, как приходит весна,лишь вершины во тьме непрерывно шумят, словно маятник сна.

Ты не скажешь комару:‘Скоро я, как ты, умру’.С точки зренья комара,человек не умира. Вот откуда речь и прыть —от уменья жизни скрытьсвой конец от тех, кто в нейнасекомого сильней, в скучный звук, в жужжанье, сутькакового — просто жуть,а не жажда юшки измышц без опухоли и с, либо — глубже, в рудный пласт,что к молчанию горазд:всяк, кто сверху языкомвнятно мелет — насеком.

— Ты знаешь, сколько Сидорову лет? —— Который еще Сидоров? — Да брось ты!Который приезжал к Петрову в гости.На ‘Волге’. — Этот старый драндулет? — — Напрасно ты валяешь дурака.Все наши так и вешаются бабыему на шею… Сколько ты дала быему? — Я не дала бы… сорока. — — Какой мужик! и сорока-то нет,а все уже: машина и квартира.Мне все дыханье аж перехватило,когда вошел он в Колькин кабинет. — — Чего он с Николаем? — Чертежи.Какие-то конструкции… а в профильон как киноактер. — Обычный кобель,всех дел, что на колесах. — Не скажи… — — Ты лучше бы смотрела за своим!В чем ходит! Отощал! — Поедет в отпуск,там нагуляет. — А чего ваш отпрыск,племяш мой то есть? — Навязался с ним. Пойми, мне нужен Сидоров. Он весь… —Ты просто сука. — Сука я, не сука,но, как завижу Сидорова, сухои горячо мне делается здесь.

Ты — ветер, дружок. Я — твойлес. Я трясу листвой,изъеденною весьмагусеницею письма.Чем яростнее Борей,тем листья эти белей.И божество зимыпросит у них взаймы.

Точка всегда обозримей в конце прямой.Веко хватает пространство, как воздух — жабра.Изо рта, сказавшего все, кроме ‘Боже мой’,вырывается с шумом абракадабра.Вычитанье, начавшееся с юлыи т. п., подбирается к внешним данным;паутиной окованные углыпридают сходство комнате с чемоданом.Дальше ехать некуда. Дальше неотличить златоуста от златоротца.И будильник так тикает в тишине,точно дом через десять минут взорвется.

Топилась печь. Огонь дрожал во тьме.Древесные угли чуть-чуть искрились.Но мысли о зиме, о всей зиме,каким-то странным образом роились.Какой печалью нужно обладать,чтоб вместо парка, что за три квартала,пейзаж неясный долго вспоминать,но знать, что больше нет его; не стало.Да, понимать, что все пришло к концутому назад едва ль не за два века, —но мыслями блуждать в ночном лесуи все не слышать стука дровосека.Стоят стволы, стоят кусты в ночи.Вдали холмы лежат во тьме угрюмо.Луна горит, как весь огонь в печи,и жжет стволы. Но только нет в ней шума.

Теперь я уезжаю из Москвы.Ну, Бог с тобой, нескромное мученье.Так вот они как выглядят, увы,любимые столетия мишени. Ну что ж, стреляй по перемене мест,и салютуй реальностям небурным,хотя бы это просто переездот сумрака Москвы до Петербурга. Стреляй по жизни, равная судьба,о, даже приблизительно не целься.Вся жизнь моя — неловкая стрельбапо образам политики и секса. Все кажется, что снова возвратимбесплодность этих выстрелов бесплатных,как некий приз тебе, Москва, о, тир —все мельницы, танцоры, дипломаты. Теперь я уезжаю из Москвы,с пустым кафе расплачиваюсь щедро.Так вот оно, подумаете вы,бесславие в одеже разобщенья. А впрочем, не подумаете, нет.Зачем кружил вам облик мой случайный?Но одиноких странствований светтем легче, чем их логика печальней. Живи, живи, и делайся другим,и, слабые дома сооружая,живи, по временам переезжая,и скупо дорожи недорогим._________________* Текст приводится по СИП.

Темно-синее утро в заиндевевшей раменапоминает улицу с горящими фонарями,ледяную дорожку, перекрестки, сугробы,толчею в раздевалке в восточном конце Европы.Там звучит ‘ганнибал’ из худого мешка на стуле,сильно пахнут подмышками брусья на физкультуре;что до черной доски, от которой мороз по коже,так и осталась черной. И сзади тоже.Дребезжащий звонок серебристый инейпреобразил в кристалл. Насчет параллельных линийвсе оказалось правдой и в кость оделось;неохота вставать. Никогда не хотелось.

Те, кто не умирают, — живутдо шестидесяти, до семидесяти,педствуют, строчат мемуары,путаются в ногах.Я вглядываюсь в их чертыпристально, как МиклухаМаклай в татуировкуприближающихсядикарей.

Твой локон не свивается в кольцо,и пальца для него не подобратьв стремлении очерчивать лицо,как ранее очерчивала прядь,в надежде, что нарвался на растяп,чьим помыслам стараясь угодить,хрусталик на уменьшенный масштабвниманья не успеет обратить. Со всей неумолимостью тоски,с действительностью грустной на ножах,подобье подбородка и вискибольшим и указательным зажав,я быстро погружаюсь в глубину,особенно устами, как фрегат,идущий неожиданно ко днув наперстке, чтоб не плавать наугад. По горло или все-таки по грудь,хрусталик погружается во тьму.Но дальше переносицы нырнутьеще не удавалось никому.Какой бы не почувствовал рывокнадежды, но (подальше от беды)всегда серо-зеленый поплавоквыскакивает к небу из воды. Ведь каждый, кто в изгнаньи тосковал,рад муку, чем придется, утолитьи первый подвернувшийся оваллюбимыми чертами заселить.И то уже удваивает пыл,что в локонах покинутых слилисьто место, где их Бог остановил,с тем краешком, где ножницы прошлись. Ирония на почве естества,надежда в ироническом ключе,колеблема разлукой, как листва,как бабочка (не так ли?) на плече:живое или мертвое, оно,хоть собственными пальцами творим, —связующее легкое звеномеж образом и призраком твоим.