Стихи Федора Сухова

Море Чёрное черно от хмариТихо вечереющего дня,Что так рано усмирил, умаял,Своего угомонил коня. Моего убаял иноходца,Породнился иноходец мойНе с замшелой глубиной колодца, —С черноморской мрачной глубиной. А когда завечерело небо,Просияла первая звезда,Улеглась невозмутимо-немо,Уходилась мрачная вода. Только возле дивного ЦарьградаОт короткого очнулась сна, —Встала на ноги былая радость,Возвратилась давняя весна. Киевской Руси, её княгиниСиние возвысились глаза…Милые, родные, дорогие,Есть ли в мире эдака краса? Есть ли в мире эдакое диво?Дива эдакого в мире нет.Солнце златолобо восходило,Отдалённый озирало Днепр. Киевской Руси, её княгини,Блёклые ласкало зеленя,По морской, безбрежней луговинеГнало белогривого коня.

Бирюзовое море. И бирюзовое,Прямо с неба сошедшее слово.Что сроднилось с рассветными зорями,Синевой упилось васильковой. Я и сам васильково разведрился,Не туманю себя, не печалю.Чайка — близкого берега вестница —К моему воскрылила молчанью. К моему пригреблась одиночеству,Одиноко плыву я по морю,Вижу я, как резвится, как топчется,Веселится вода за кормою. Я приветствую это веселие,Сам охотно бы повеселился,Обласкал бы берёзовым северомЮга знойного милые лица. Уроженца Алжира, АравииОсвежил бы водой родниковой…Да пребудет во славе, во здравииТот, кто конской запасся подковой. Не утратит благополучия,Не познает горчайшей полыни…Никакая морока ползучаяИз кромешной ночи не нахлынет. Бирюзовое море и бирюзовое,Прямо с неба сошедшее словоНе расстанутся с ясными зорями,Со своей синевой васильковой.

Не дельфины выгибают спины,Выгибают спины острова.Сладкой горечи родной рябиныНе теряют русские слова. Посреди иноплемённой речиСлышу я российский говорок…Далеко и вроде недалечеЗакипает, пенится горох. За кормою — то ли от гороха,То ль от этой кипени — бело.Зимняя мерещится дорога,Будто снегом всё перемело. Передуло, переполошило,Запуржило полевую Русь…Потому-то остро так, так живоВсякую воспринимаю грусть. Боль разлуки и тоску разлукиЯ стараюсь испытать, постичь, —Я свои заламываю руки,Свой потайный складываю стих. Сладкой горечью родной рябиныСдабриваю тихие слова, —Не дельфины выгибают спины,Выгибают спины острова. Кажут вечереющему морюМолодой Эллады терема.Ну а за бортом, а за кормоюРусская мерещится зима.

Если бы ведала, если бы зналаМать моя, боль моя, песня моя,Что от зелёной тоски сеновалаВдруг укачу я в иные края. Вдруг окажусь я в иной Палестине,К обетованной причалю земле…Как о несчастном, потерянном сыне,Мать моя стала б вздыхать обо мне. А ведь и вправду потерян, затерян,На отдалённом живу берегу.Тихо гляжу на возвышенный терем,Боль свою в грустных зрачках берегу. Грустно брожу я по берегу моря,Море-то радугой озарено.Белые-белые камушки моет,Блещет, трепещет, сияет оно. А над сиянием этим восходитМесяца остро блистающий серп.Вроде бы вечер надвинулся, вродеВсяк человек милосерд, добросерд. Всяк своего превозносит пророка,Да не унизит свой посох пророк!Не зарастёт диким тёрном дорога,Что на родной возвращает порог. Что веселит, молодит подорожник,Благоухает травой-муравой, —Через любые прорвётся таможни,Проколесит голубой колеёй.

«Да будет свет!» — сказал Господь,Свет разлился над всей землёю,Обрёл ликующую плоть,Пурпурной просиял зарёю. Явил небесную лазурь,Лазурью одарил озера.Он виноградную лозуУпас от пагубного взора. От жадных уберёг очей,Не узрят дня лихие очи…Во мраке потайных ночейСова зловещая хохочет. В кромешной тьме таится зло,Добро — всегда на свет выходит,Оно прозябло, проросло,Как злак в укромном огороде. Во храмине святой любвиСлезится кроткая лампада.Слышней ликуют воробьиНа стогнах солнечного града. Взыскуемый открылся град,Прибежище добра и света,Где вечно зреет виноград,Среди зимы блистает лето. Как иней стекленеет зной,Как изморось — роса на травах.Воркующей голубизнойЦветёт целебная отрава. Горчит полынью солончак,Грустит усохшею рекою,В овечьих светится очахБиблейской ласковой тоскою.

Где-то рядом земля Ханаана,И Арама добреет земля…Может, поздно, а может быть, раноОзаренье нашло на меня. Вдалеке от родного порога,От российских берез вдалекеМне иная открылась дорога,Я к иной устремляюсь реке. Я иной освежаюсь прохладой,Сам себя укрываю в тени…Да не знают ни жажды, ни гладаТяжким зноем сморённые дни! Пастухи аравийской пустыниУпасутся от чёрной беды,Воссияет небесный гостинец —Капля с неба сошедшей звезды. Обернётся в росу, осчастливит,Увлажнит эта капля уста.В неоглядном песчаном разливеЕсть своя басота, красота. Даже горечь усохшей полыниУслаждает дыханье земли.И никто-то, никто не повинен,Коль тоскуют мои журавли. Знают — рядом земля ХанаанаСвоего превозносит царя,Потому-то как давняя ранаВосходящая рдеет заря.

Во всех глазах одни и те же слёзы,Во всех песках — печаль усохших рек.Когда цветут, благоухают розы,Добреет, молодеет человек. А тут ещё и олеандр возносит,Животворящую дарит росу,Небесной умиляет бирюзоюТихонько просиявшую грозу, Ушедшую к неведомому морю,К иной печали, к радости иной…Не ведаю, что сделалось со мною, —Рассветной упиваюсь тишиной. Розовизной ухоженного садаДосужие дивуются глаза,Встречаются — тихонько — с Шахразадой,Пусть ведает, пусть знает Шахназа! Пусть Бухара простит мои берёзы,Опущенных не поднимает век, —Когда цветут, благоухают розы,Добреет, молодеет человек.

Так тихо на сердце и на душе так тихо,Как будто в мире мир, не знающий вражды,Добро перемогло, добро попрало лихо,Широколиственные здравствуют сады. Плодами радуют зари рассветной щебет,Щебечут воробьи, льют неуёмный дождь…Давно всё ведают не на земле — на небеБлагоухающая прозревает ночь. Купает не себя, своё купает чадо,Рассветную зарю крестит в святой воде,Прохладою широколиственного садаНоворождённый упивается младень. Он встанет на ноги, он свой возвысит голос,Он в возраст свой войдёт, он мудрость обретёт.Тогда униженный возрадуется колос,Воспрянет ото сна обманутый народ. Безмолвствующие обретут языки,Давно утраченные возвратят права,Поляжет под ноги взывающей ослихеС небесных луговин сошедшая трава. Животворящею увлажена росою,Трава на алчущих безмолвствует губах,А кто-то попирает, мнёт ногой босоюБылого ужаса рассыпавшийся прах. Жарой умаянные веселит дороги,От давнего освобождает забытья, —Исчезнут лжеучители и лжепророки,Новорождённое возвысится дитя. Возвышенное возговорит словоНад всей-то, всей землёй, над всем материком,Чтоб златорогая расщедрилась корова,Сереброструйным раздождилась молоком.

Был я на Босфоре, плыл я по Босфору,Видел я воочью сказочный Царьград.Восходил тихонько на святую гору,Поднимался к блеску каменных палат. Я к Святой Софии свой приблизил посох,Боже мой, неужто я и вправду зрилЗвёзд неугасимых золотое просо,Яблоки высоко поднятых светил?! Оглядал объятый дивным светом купол,Видел я сполохи сумрачной грозы,Сонными глазами долго-долго щупалКапельки сошедшей на землю росы. А роса — как утра воробьиный щебет,Щебетало утро сладкою росой,Прозревало утро на царьградском небе,Улыбалось кроткой, тихой бирюзой. Радугой — легко так — стыло над Босфором,Радуга — так зримо — подняла себя.Верую — ни коршун, верую — ни воронЩупленького не обидит воробья. Не затмит прозревшей молодой лазури,Да восторжествует мир между людьми,Если даже море дружно голосует,Ратует за горечь попранной любви! Движется в объятья ласковых купальщиц,Катит прямо в ноги прыткую волну,Омывает утра розовые пальцы,Нежит в белой пене тонкую луну.

Убывают ночи, прибывают дни,На земле всё больше утреннего света,Больше воробьиной шустрой щебетни –Повернуло солнце на весну, на лето. Потому сердито грохнула зима,Повела сурово хмурыми бровями:«Неужели солнце спятило с ума,Вздумало сдружиться, спеться с воробьями?» Потемнела ликом и ещё больнейГрохнула тяжёлым кованым железом,Вывела последних со двора коней,Прокатилась полем, прошвырнулась лесом. Надышали кони в поле и в лесу,Белого тумана столько надышали,Что невзвидел заяц хитрую лису,Сам себя прохлопал длинными ушами. Сразу присмирели, стихли воробьи,Спрятались куда-то праздные сороки.Ну а кони, кони… Встали на дыбы,Устрашились волком воющей дороги. И остолбенели. И, остолбенев,Обратились в клёны, обернулись в вязы.Не овёс, не сено – валит белый снег,Медленно ложится в солнечные ясли. Светится прощальной заячьей слезой,А когда проглянут утренние зори,Он от снегириных присмиреет зорьДа на всём широком полевом раздолье. Да на всём просторе матушки РусиВозликует песня утреннего света,Если в горькой стыни сгорбленных осинСладко шевельнулось ласковое лето!

Под сенью вековых берёзПокоится моя Россия,Не та, что поднялась до звёзд,А та, что в половодье росКупала ноженьки босые. Что шла поляною лесной,Блестя размашистой косою,Что индевела всей спинойОбильно выступившей солью. Носила на своих руках,Мозолей кандалы носила…Да славится во всех векахМоя сермяжная Россия! Глазами матери моейГрустит на скошенной поляне,Печалит лик речных морейТоскующими журавлями. Алёнушкой в глухом лесуСидит на плёнушке сосновом,Свою кондовую красуПотайным охраняет словом. На блюдце хлюпкого листаРосой серебряной блистает,Сближает сладкие устаС другими сладкими устами. Торопится заря к заре,Летят к рукам другие руки…В пшеничном вызревшем зернеЖивые шевелятся звуки. Повсюду шевелится жизнь,Большой зачатая любовью,Окапанный росою листЗелёной хлюпает губою. Он всем нутром своим приросК нутру возлюбленной России,Что в половодье дымных росКупала ноженьки босые.

Вскипает степь кузнечиковым звоном,Шуршит до хруста высохшей травой,А я лежу в томлении безмолвном,Уткнув себя в копёшку головой. Восходит месяц, выкруглясь багряно,Застыли недвижимо облака,В объятьях низкорослого бурьянаВорочается сонная река. Степная невеликая речушка,Наверное, учуяла она,Какое я испытываю чувство,Когда кругом ликует тишина. Великое безмолвие ликует,Кузнечиковым звоном свиристит.. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .Я понимаю тишину такую,Она давно в глазах моих грустит. Томит меня и днями и ночами,Но всё-таки я жду такого дня,Когда взыграю буйными ручьями,Серебряно, малиново звеня. А если не взыграю я, а еслиПаду на землю тихою росой,Быть может, дуб мой, сверстник мой, ровесник,Меня помянет горестной слезой. И осенит листвой своей суровойНа журавлиной утренней зареХотя б за то, что не сказал я слово,Противное и небу и земле.

Весна уже перелиласьВ озёра млеющей полыниИ иволгой в последний разЗашлась на мглистой луговине. Звала, наверно, соловья,Но соловей обезголосел,Его певучая ладьяИ без уключин, и без вёсел. И всё-таки он не стерпел.Цветущая слыхала липа,Как надрывался он, хрипел…А песня не выносит хрипа! А песня не выносит лжи,Самообмана не выносит.В высоком половодье ржиПевучие утопли ночи. Не потому ли коростель,Кукушке дремлющей на зависть,Свою зелёную постельОблил кричащими слезами. Услышал близкий сенокос,Погибель близкую услышал.Предвестником обильных грозНа небо чистый месяц вышел. Он до полуночи гляделВ глубоко вырытый колодец,В безмолвно стынущей водеСебя, бездомного, холодил. И, захолонувши, притихПод сенью горестной рябины,Как будто навсегда постигЗемные тайные глубины.

Тонкий, липкий дымок паутиныОбволок придорожный плетень.Просветлел, разгулялся недлинный,Журавлями курлыкнувший день.Я шагаю тропинкой прямоюПод окном – от ветлы до ветлы.Все готовятся к празднику. Моют,Натирают до блеска полы.Но кончается день. И под вечерЯ решил постучаться в окно.Чутко дрогнули женские плечи,Точно стало им вдруг холоднo.«Не ждала. Заходите. Одна я».Половик – от дверей до стола.Все такая ж смешная, чудная.«Значит, что ж, говоришь, не ждала?»На стене фотокарточки мужа,Что не вышел из брянских лесов.Строевой офицер. И к тому жеКавалер боевых орденов.Он смолчит. Не рассердится. ЕслиДаже скажут, что здесь я не зря.Всё ж я долго не смею повеситьШумный плащ свой на шляпку гвоздя.«Да вы что? Что стоите? Присядьте».Я сажусь на потёртый диван.И не знаю, наверно, некстатиГоворю, что пришёл по делам…Засиделись до позднего часа,Будто здесь, у знакомых дверей,Снова свиделся я, повстречалсяС самой ранней любовью своей.А она вспоминает о муже,О его неизвестной судьбе.И казалось мне: был я не нуженВ этой вдовьей притихшей избе.Только после, когда провожала,Ощутил я при слове «пока»,Как в руке моей вдруг задержаласьПотеплевшая сразу рука.И не зябким дыханьем рассвета,Что вставал, синевою маня, –Жарким полымем бабьего летаОбдавало до дому меня.

Был явлен я на свет в средине марта,По-старому – в начальный день весны,Когда Авдотья – Замочи порог –На вытканные на зиму холстыОт полноты душевной прослезилась.Холсты осели и отяжелели –Авдотьиной насытились слезой.Потом мороз ударил. А потомМеня в передний угол положилиИ стали ждать, когда освобожуЯ этот свет от своего дыханья.И только дед мой, он не ждал, он верилВ дыхание подснежника. Он знал:Подснежника морозом не убить.И отступился от меня мороз.А вытканные на зиму холстыМой дед на собственный припрятал саван…Мир уходящим! И благословеньеВсем приходящим!Верую в весну,В её черёмуху, в её ромашкуИ ощущаю кровное родствоС любой сошедшей на луга травинкой,Не потому, что сам травою стану,А потому, что я дышу, живуИ благодарно кланяюсь Авдотье.Она при появлении моёмОт полноты душевной прослезилась,Погожее мне посулила летоСвоей – сквозь солнце пролитой – слезой.

Шлёпая расшлёпанными плицами,Пароход отваливал от пристани,Он давал прощальные гудки.Из охотничьей двустволки выстрелилБерег вечереющей реки.Белые затрепетали голуби,Ну и слёзы… И не слёзы – жёлудиПали на закатную зарю.А в соломенном закатном золотеЯ, мобилизованный, стою.На окованной железом палубеЯ креплюсь, боюсь себя разжалобить,Слёз своих мальчишеских боюсь.Даже небо, что оно сказало бы?..Нет, не разрыдаюсь, упасусь.Удаляюсь, отхожу от берега,От реки скрипучей, от репейника,От красно зардевшихся рябин,От того от давнего соперника,Что мою черёмуху любил.Оставляю я свою черёмуху,Ядовитую я вижу помоху,Что на землю русскую легла,Что, приподнимаясь, ходит по лугу,По загривку Стенькина Бугра.Вылезает из глубокой ямины,Опечаленные студит яблони,Заводи речные мурашит,А по лесу, а по красной рамениПагубой великой моросит.Повсеместно явленную пагубуВетер нагоняет и на палубу,И на пароходные мостки.То ли песню слышу, то ли жалобуТяжело вздыхающей тоски?Ах, мобилизованные мальчики,Нет, не к матери родимой – к мачехеУплывает белый пароход…Ну, а кто-то всё про ночи майскиеДа про очи девичьи поёт.

Я о войне не заикался,Почти ни слова не сказал,Какое горькое лекарствоМне, ошеломленному каской,Армейский доктор прописал.Я принимал его три года,Лекарство это, этот яд.Я им насытился по горло,И дни с свинцовой непогодойВо мне простуженно хрипят.И нету никакого дива,Когда я отхожу ко сну,Из чёрной копоти, из дымаЯ вижу своего комдива,Свою окопную весну.Я вижу тех, всех тех, что пали,Мои ровесники, моиНаивные, смешные парни,О, если бы хотя б губамиВы шевельнуть сейчас могли!Предстать, и не во сне, а в явиСмогли б предстать передо мной,Я проводил бы вас, направилТуда, куда войти вы вправеБез всякой грамоты входной.Красивые и молодые,Вошли б со мной в тот самый сад,Где девушки, как в белом дыме,Такие близкие, родныеВ весенних платьицах стоят.Они стоят светло и тихоПеред могильною плитой,Увенчанной моей гвоздикой –Неувядаемой, великойПятиконечною звездой.Вы б долго не ушли из сада,Мои ровесники, ведь вамДавным-давно увидеть надо,Как чья-то утренняя радостьПриходит к вам по вечерам.И ничего, что вдруг слезоюПадут на землю небесаИ посолят, как крупной солью,Траву, примятую росою,Росой умытые леса…

Вся-то пойма моя, вся подгорица,Соловьями она хорохорится,Не смолкая, поют соловьи.Ну а чья-то укромная горницаТихо думает думы свои.Я и сам отягчил себя думами,И ночами, до одури луннымиМой понурый вздыхает олень…Калевалой, её бредят рунамиНестиары, Пенякша, Урень.Всюду чудь белоглазая чудится,Опускается серая утицаК тихой заводи, к тихой волне.Что-то близкое-близкое чуетсяНа сошедшей на заводь луне.Возле тайны угрюмого омута,Осыпаясь, дурманит черёмуха,Молодого пьянит соловья.Одурела от белого морока,Не его ль обалдела ладья?Захлебнулась своим вдохновением,Потеряла она управление,Ни руля не видать, ни ветрил.Может быть, вот в такое мгновениеБог великое диво творил.А и впрямь, что-то дивное деется,Осыпается белое деревце,Студит душу блескучей росой.И не деревце – красная девицаСо своей расстаётся красой.Потому-то и хорохоритсяВся-то пойма моя, вся подгорицаДо рассветной кудесит зари.Ну а чья-то укромная горницаТихо думает думы свои.

Преисподнего царства страшилище,Зверя дивьего цепкие лапища, —Как из ада я, как из узилища,Уходил из зловонного капища. Удалялся от Маркса, от Ленина,От всесветного столпотворения,От единственного верного мнения,От его высочайшего тления. От затменья мой посох утопывал,Постигая иное учение,Ожидая — о нет, не Андропова —Покаяния и очищения. Удаленья от дикого ужаса,Всюду ужасы, ужасы, ужасы…Дождевая пузырится лужицаПосреди обезлюдившей улицы. А когда свечереет, покажетсяБоковина ущербного месяца,И ветла. Под ветлою коряжистойВодяная сутулится мельница. Сколько косточек перемололаНа проворном крутящемся камене!Потому покаянное словоВ отдалённой кручинится храмине. В росяном оглашается ладане,Возвышается в будничной рощице,Умиляет мой Китеж, мой Радонеж,В соловьином блукает урочище.

У великой родилась реки,На угорине дивно-зелёной…Попервь Анной её нарекли,Ну а последь все звали Анёной. А недавно она умерла,Руки белые смирно сложила.Одинокая чья-то ветлаОкунулась в промозглую сырость. Посредь лета ненастье нашло,Заугрюмило красное лето.На досаду как будто, на злоЗябко дуло из тёмного леса. Из гнилого дождилось углаВнеуёмь говорливо, шумливо, –Знать, покойница приберегла,Все-то слёзы свои не пролила. Приумолк, приутих соловей,Пригорюнилась вербная заросль…Поджидала она сыновей,Никого-то она не дождалась. Не пришёл, не вернулся с войныНи Иван, ни Степан, ни Прокопий,Незабудки голубят свои,В позабытом кручинят окопе. Да устами озябших гвоздикВозвещают рассветную зорю,Коростелей и коростелихОбливают блескучей росою. Обозначась, играет заря,На дремучую дышит дуброву, –Знать, покойница, в затишь зайдя,Эту красную холит корову. Знать, Анёна, она, знать, струитМолоко в невеликий подойник,В омут тот, что кувшинки своиПриподнял на зелёной ладони.

В начале августа,когда колючий выкос луговначинает мураветь похожейна озимые всходы отавой,по утрам, на восходе солнца,парное половодье туманазаливает до самых макушек береговпоймы больших и малых рек. Впервые за леточувствуется зябкая дрожьуходящего тепла. Впервые за летонепроглядно туманное утроначинает вечереть журавлиной,тревожно курлыкающей печалью. Кто-то сказал,что журавли учуялиблизкое дыхание осени,услышали её осторожную,по-лисьи вкрадчивую походку. А и вправду –свинцовеющая по огородам капустауже готова повсеместнопрохрустеть первым утренником,она уже морозно хруститна зубах зашедшей в огородчёрно-белой блудливой коровы. Той коровы,что в парном половодье туманавидит парное молокосвоих не ночевавших домарогатых подружек.

Жидковатый осинник. В осинникеУзаконенной бойни участники.И столбы, на столбах – как просвиренки,Телеграфа гундливого чашечки. Всё-то есть, есть в карманах лицензии,Телеграф есть, есть чуткая рация…По осиннику ходят – как цезари,Торжествуя, блаженствуя, властвуя. Видит всякое малое деревцеВсе порывы начальственной похоти.Поземь по полю белому стелется,По его рассыпается покати. И заката багряного заревоЗябко стынет над мглистой опушиной, –Всё дымящейся кровушкой залило,Что из горла лосиного пущена. Хлобыстнул, успокоил сохатого,Нож блеснул, наподобие месяца,И ни правого, ни виноватого,Только поземь одна куролесится. Набегает она на овражину,Над овражиной этой куражится,Вопреки всяко-здравому разумуПляшет вприсядь с ветлою коряжистой. С неказистой встречается вербинойУ покрытого наледью озера,По-лосиному трубит серебряно,Но не слышится близкого отзыва. Только виден осинник. В осинникеУзаконенной бойни участники.И столбы, на столбах – как просвиренки,Телеграфа гундливого чашечки.

Был ли я богатым? Думаю, что не был.Был ли я счастливым? Думаю, что был.Где я только не был, что я только не пил –Зори пил и небо утреннее пил. А любил ли, знал ли, как оно томилось,Чьё-то ретивое? Как оно рвалосьНа широкий луг мой, где цвело, дымилось,Муравело лето в жаркий сенокос! Знал я всё, всё ведал. Отзовись, откликнись,Луг ты мой росистый, луг мой заливной,Расскажи скорее, где они поникли,Те цветы, что знались, виделись со мной. Где они завяли, где отлепестились?Ко всему на свете свой приходит час…Может быть глаза мои тоже отгрустилиПод зелёной крышей ивняковых чащ. Выпили все зори, выпили всё небоВ незабытом мною яблочном краю.И сейчас гляжу я в призрачную невидь,Всё ищу дорогу давнюю свою. Не найти дороги, не найти тропинки,Мглисто под ущербной сгорбленной луной,Не с того ли время сыплет, как опилки,Заметает снегом луг мой заливной. Гасит, но не может погасить шиповник,Что багряно рдеет, что красно горит,Что и в непогоду трепетно, любовноЗори мои, свет их бережно хранит.

Осенней объятый тоской,По пасмурным плитам бетонаПрошёл он в приёмный покойБольшого больничного дома.Участник великой войны,Свидетель великих событий,Вошёл он во храм тишины,В стерильную эту обитель.Потом очутился в своейНе очень приглядной палате.Стучался в окно воробей –Озябшей синички приятель.На зрячей печали окнаКруглились незрячие слёзы.Плескалась речная волна,Речные туманились плёсы.Участник великой войныКак будто впервые заметилДыханье родной стороны,Её разгулявшийся ветер.Снежинки, как чьи-то персты,Что падали на подоконник,Муругую опадь листвыУвидел на глинистом склоне.Устало забылся, смежилСвинцово набрякшие веки,Тот тайный огонь погасил,Что в каждом горит человеке.Свою притемнил седину,Как давнюю-давнюю славу.Он снова ушёл на войну –Под Курск,под Бобруйск,под Варшаву.Он Наревский держит плацдарм,А после выходит на Одер,Ему выдаёт командармПод Курскомзаслуженный орден.И вроде приблизился день –Война замирилась как будто,Цветёт обалдело сирень,Ликует победное утро.Участник великой войны,А он не ликует,он плачет,От скорби солдатской женыГлаза воспалённые прячет.От грусти седых матерейУходит к поникшей дубраве.Ах, сколько окопных друзейОн в полюшке чистом оставил!И нету победного дня,И нету цветущей сирени…Он голову хочет поднять,Уткнуть её в чьи-то колени.Сестру подзывает. СестраТихонько подходит к солдату.Муруго летела листва,К багряному липла закату.Плескалась речная волна,Речные туманились плёсы,На зрячей печали окнаСветились прощальные слёзы.Прощался бывалый солдатС осенней тоской бересклета.Ложился багряный закатНа стихшую песню рассвета,На озимь, что шустрой рекойСтруилась из дальнего дола,И на приёмный покойБольшого больничного дома.

Всё-то, всё испохаблено,Всё-то, всё-то порушено,Не дорога — ухабинаПод блескучей каплюжиной. Под нестихшею моросьюВолчьей пастью — яружина,Неразгаданной хворостьюВсё-то, всё занедужило. Гляну на поле — на полеКрылья черного ворона.Всяк всё тащит, всё хапает,Всё-то, всё разворовано. Всё-то, всё-то растащеноПосредь дня светлоликого,Тихо-тихо растраченоРади ворона дикого. Ради чёрного пиршества,Столованья великого,Дескать, всё-то, всё спишетсяПосредь дня светлоликого. И никто не осмелится,Супротив не обмолвится,Ведь не зря мелет мельницаИ не зря звонит звонница, А уж если отважится,Скажет слово крамольное,Над ветлою коряжистойГрохнет гневная молния. Над поникшею вербоюГром железно протопает.Над порушенной вероюПриподнимутся тополи. Над глубокой яружинойВстанет горькая яблоня, —Все-то, все-то порушено,Все-то, все испохаблено.