Стихи Адама Мицкевича

Люблю смотреть с вершины Аю-Дага,Как море вдруг взволнуется кругом,И заиграет пенистая влагаНа солнце перекатным жемчугом; Встают, блестят и зыблются кристаллы,В утёсы бьёт бурливый их прибой,Отхлынули — и яркие кораллы,И перлы оставляют за собой! Так и в тебе, страдалец горделивый,Вскипит страстей неукротимый рой,Когда ж волной отпрянет говорливой, —Он перлы-песни ронит за собой!

Те башни, на часах стоящие вдали,От недругов тебя когда-то береглиИ красили собой, о, Крым неблагодарный!Не стало тех мужей, их славы лучезарной; Чертоги рыцарей травою поросли;Во мраке, между плит, гнездится змей коварный,Колонны рухнули, простёршися в пыли,И вьётся плющ по ним, и виснет грозд янтарный… На сводах письмена с короной и гербом,Трофеи пышные, забытые с героем,Чьё имя некогда гремело перед строем И проникало всех восторгом и огнём;Теперь лишь воронья́ над ним летают роем‎И машут траурным крылом…

Взгляни в эту пропасть! Там неба лазурь у тебя под стопою:То — море. Сдаётся, тут птицу, что в сказках зовут птах-горою,Перун поразил, и гигантские перья, как мачтовый лес,Рассыпавшись, заняли место в полсвода небес — И остров плавучий из снегу покрыл голубую пучину:Тот остров средь бездны — то облако! Мира одел половинуМрак ночи угрюмой, что вышла на землю из персей его,Ты видишь: увенчано огненной лентой чело у неё — То молния! Станем тут! Бездна под нами. По этим стремнинамДолжны чрез неё пронестись мы на полном скаку лошадином.Вперёд поскачу я: ты ж бич наготове и шпоры имей! Исчезну я — ты под утёсы с их края смотри понемногу!Увидишь — мелькнёт там перо: это будет верх шапки моей;А нет — так уж людям не ездить той горной дорогой!

Молитву прочтя и поводья спустив, отвернись!О, всадник! Здесь разумом конским ногам покорись!Конь верный! Смотри, как, склонясь над оврагом открытым,Колени пригнул он, за край ухватился копытом. Шагнул — и повиснул! Туда не заглядывай! ВзорДо дна не дохватит внизу и не станет в упор.Рукой не тянись туда: надо сперва окрылиться; —И мысли туда не ввергай: её груз углубится, Как якорь, опущенный с мелкой ладьи в глубину, —Но моря насквозь не пронзив, не прицепится к дну,А только ладью опрокинет в пучину и втянет. Мирза! А ведь я в эту щель заглянул и — дрожу!Я видел там… Что я там видел — за гробом скажу;Земным языком и не выразишь: слов не достанет.

Выходят из джамида мусульмане,Изана эхо больше не звучит,Зари порозовевшие лучиСеребрянный король преследует в тумане. В гареме звёзд лампады заблистали,Забили вновь небесные ключи.И лебедем, плывёт одно в ночиПо небу облако, свидетель их свиданья. Тень минарета, тень от кипарисаКасаются гранитных мрачных скал.Как дьяволы в диване у Иблиса, Они сидят. С вершин их как обвалСлетает молния как быстрый конь Фариса,И падает в лазоревый провал.

Всё глухо; ничто тишины не мутит.‎Вот — полночь пробили часы.У стен монастырских лишь ветер шумит‎Да лают в окрестностях псы. Почти догорев, опустилась свеча‎В подсвечник до самого дна;То гаснет, то, выбросив два-три луча,‎Вдруг сызнова вспыхнет она. Мне страшно… А этот нестрашен был час‎Когда-то, в златые года,Напомнил он мне, как, бывало, не раз…‎Но — прочь! То прошло навсегда. Я счастья теперь уж в той книге ищу…‎Наскучило — с ней расстаюсь:«Дай к лучшим предметам я мысль обращу!» —‎И вот — то вздремну, то очнусь. Случалось: порой примечтаются мне‎Лик милый и лица друзей…Кидаюсь… гляжу… Только тень по стене‎Мелькнёт — и ещё мне грустней. «Дай лучше возьму-ка перо, и в тиши,‎Как мысли уж с мыслью не свесть,Начну что-нибудь для друзей от души —‎Начну… а уж кончу ль, Бог весть». Пособит, чай, память о прошлой весне‎Мне зимний стишок улучшить,А страшное что-нибудь хочется мне‎Сказать — и Марию включить. Пусть пишет с неё живописец портрет‎Чтоб имя прославить своё!Пусть выставит разум и сердце поэт,‎Избрав идеалом её! Но — слава… в её не вторгаюсь я храм,‎А так, для забавы пою,И, если припомню, поведаю вам‎С Марией проделку свою. Мария — на муку людей создана —‎На нежность скупа была так,Что, сколько в любви ни клянись ей, она‎«Люблю» не промолвит никак. В отплату за это, бывало, когда‎Полуночный час наступал,Марию пред самым я сном иногда‎Такою балладой пугал.

‎Что это за дедушка — весь как лунь седой,С длинной, вплоть до пояса, белой бородой?Вот его два хлопчика под руки ведут.Мимо поля нашего все втроём идут. ‎Старец по струнам пилить, подпевая в лад;В дудочки из пёрышек хлопчики дудят.«Слушай! — старцу крикнул я. — Гей! Завороти!Вот сюда — к пригорку-то! Благо по пути! ‎Ишь, у нас тут игрище: празднуем посев.Вот гудок и кстати тут, дудки и припев.Всем с тобой поделимся, — будем пировать!И село близёхонько: есть где ночевать». ‎И старик приблизился, отдал всем поклон,Там, где борозда идёт, сел тут с краю он;По бокам два хлопчика сели и глядят,Как тут люди сельские душу веселят. ‎Бубны и пищалки тут входят в пыл игры;Из сухого дерева зажжены костры;Мёд пьют люди старые; пляшут группы дев;Праздника значение: уродись посев! ‎Вдруг пищалки смолкли; бубны не бубнят;От костров отпрянули и гурьбой спешатСтарцы, парни, девушки, друг за другом вследК старому гудочнику: «Здравствуй! Здравствуй, дед! ‎Видеть гостя милого кстати довелось.Рады! Издалёка, чай, Бог тебя принёс?Обогрейся, дедушка! Вот у нас огни!А устал, умаялся — ляг да отдохни!» ‎Повели к огню его: дедушка пошёл;Посадили старого за дерновый стол —В середине сходбища — к сытному куску:«Вот покушай, дедушка, да испей медку! ‎Вот ведь и гудок с тобой, и две дудки тут!Сам-третей взыграй-ка нам, коль тебе не в труд,И, твоей наполнивши пустоту сумы,Молвим вашей милости и „спасибо“ мы». ‎«Ну, так смирно! Слушайте!» — дед проговорилИ, всплеснув ладонями, «смирно!» повторил.«Коль хотите, детушки, я сыграю вам…Эх! Да что ж сыграть-то мне?» — «Что изволишь сам». ‎И гудок схвативши свой, дед в себя втянулКружку мёду доброго; хлопцам подмигнул;Те взялись за дудочки; он и заскрипел,Подал тон, наладились; вот он и запел: ‎«Шёл я, шёл вдоль Немана по всему течению,Шёл от поля до поля, медленно шагаючи:Шёл от лесу до лесу, от сельца к селению,Песенки заветные всюду распеваючи. ‎Пел я — сотни слушали тут ушей расправленных,Но меня не поняли; с тайною печалию,При слезах проглоченных, вздохах мной подавленных,Видел я, что надобно отправляться далее. ‎Кто бы понял песнь мою, тот бы верно сжалилсяНад моей глубокою, тайною печалию,И со мной он вместе бы всплакнул, запечалился;Я же и остался б тут: не пошёл бы далее». ‎Смолк старик, и прежде он, чем опять запел,Зорко всю окружную местность оглядел,И в одну всё сторону наконец глядитНеподвижно, пристально… Кто же там стоит? ‎Кто? Пастушка милая там венок плетёт;Стебли то совьёт она, то их разовьёт;Юноша вблизи стоит — верно, милый друг:Свитые цветы берёт он у ней из рук. ‎Кротость и спокойствие на её челе.Скромно очи ясные клонятся к земле, —И не весела она, да и не грустна,Только в мысль какую-то вся погружена. ‎Как на травке видимо зыблется пушок,И тогда, как веявший стихнул ветерок,Так покровы лёгкие у неё чуть-чутьНа груди колышутся, хоть спокойна грудь. ‎Вот из-за покровов тех ветвь она взялаДерева какого-то, взор свой навелаНа листы поблеклые и потом сейчасВетку ту отбросила, словно рассердясь; ‎Отвернула голову; будто вдруг бежатьПокусясь, шаг сделала — и стоит опять,Кверху, в небо синее устремив глаза.Глядь! Лицо огнём горит, на зрачке — слеза. ‎А гудочник всё молчит, лишь порой слегкаЗвонких струн касается верного гудка;Взор меж тем направил он на пастушкин лик,И, казалось, взор его в сердце ей проник. ‎Вновь играть собрался он, крякнул, посмотрел,Мёду доброй кружкою грудь свою согрел;Хлопцам подмигнул опять: те готовы. ВотПодан тон, наладились, — и старик поёт: ‎«Для кого, скажи, свиваешь‎Ты венок из алых роз?‎Ты счастливца увенчаешь,‎Но — кого? Реши вопрос! ‎Кто тебе по сердцу? Знаешь?‎Он! — решила та вопрос.‎Для него ты и свиваешь‎Свой венок из алых роз. ‎Одного ты увенчаешь,‎А другой-то перенёс‎Сколько мук любви — ты знаешь —‎Без венка из алых роз. ‎Коль страдальца повстречаешь —‎Встреть его хоть парой слёз!‎Ведь его не увенчаешь‎Ты венком из алых роз». ‎Кончил. — За суждение сходка принялась.Утверждали, будто бы на селе у насКто-то пел ту песенку в старые года,Только уж не помнилось — кто? да и когда? ‎Старец, вновь молчание силясь водворить:«Детушки! Послушайте! — начал говорить. —Я скажу, та песенка пета кем была.Чуть ли не из вашего родом он села. ‎Посещая некогда чуждые края,Был во время странствия в Королевце я,И туда же странник вдруг из Литвы приплыл:Родом он из этих же мест, я знаю, был. ‎Грустной не поведал он тайны никому,По какому поводу грустно так ему.От своих товарищей отделясь потом,Он не возвращался уж в свой родимый дом. ‎Часто я видал его — утром на зареИль при свете месяца о ночной пореСред полей блуждающим, или на пескеБерега приморского, в той же всё тоске. ‎Как скала порою он, стоя скал в рядуВ непогоду лютую, в дождь, на холоду,Мрачный, свои жалобы ветру лишь вверял,Слёзы ж уносил его моря бурный вал. ‎Я к нему приблизился: строгий вид храня.Он не отодвинулся, вижу, от меня.Не сказал ни слова я, — только взял гудок,Да и стал наигрывать и запел как мог. ‎Вижу: слёзы брызнули у него из глаз:Он кивнул мне: песня-то по душе пришлась;Взял мою он руку тут, стиснул — и потомВместе уж мы плакали — он и я — вдвоём. ‎Познакомясь более, с ним сошёлся я;Мы взаимно сблизились, стали мы друзья.По своей привычке он больше всё молчал,И ему нередко я тем же отвечал. ‎Наконец, измученный долгою тоской,Явно стал сближаться он с гробовой доской.Я ему и другом был, и слугой, как мог;Я его в болезни той нянчил и берёг. ‎Угасал он медленно. Раз меня призвалК ложу бедный мученик: „Чувствую, — сказал, —Что моим страданиям наступил конец.Буди воля Божие! Отпусти, Творец! ‎Согрешил в едином я, что напрасно жил;Жизнью ж отдельною я не дорожилИ без сожаления оставляю свет.Я для света этого умер с давних лет. ‎С той поры, как сам себя из страны роднойЯ изгнав, задвинулся этих скал стеной —Перестал в глазах моих мир существовать:Жизнь в воспоминаньях лишь мог я сознавать. ‎Я за то, что верен ты до конца мне был(Так он, пожимая мне руку, говорил),Хоть вознаградить тебя не могу, — но радНыне передать тебе всё, чем я богат. ‎Знаешь ты ту песенку, что я пел порой,Слёзно выражая в ней горький жребий мой?Помнишь ты слова её? Помнишь голос, тон?Тот напев — несчастного задушевный стон! ‎С кипарисной веткою у меня притомЕсть тесьма из локона женского: в земномМире сем имущество тут и всё моё!Всё возьми, — и песню ту: изучи её! ‎И ступай вдоль Немана! Может, в той странеВстретишь ту, которую не видать уж мне.Спой ей эту песенку: угодишь, авось!Покажи и ветку ей: тронешь, чай, до слёз. ‎Чай, вознаградит тебя, примет в дом на час:Молви ей“… И взор его, помутясь, угас.Имя ж Богоматери на устах егоЗамерло неконченным… Больше ничего ‎Не успел он высказать, недостало сил, —Руку умирающий к сердцу приложил,Палец указательный направляя свойВ сторону, в которую всё смотрел живой». ‎И замолк гудочник тут, а кругом искалВзорами пастушки он; сам же доставалВетку ту заветную… Но — пастушки нет!Скрылась за толпой она: тщетно смотрит дед. ‎Вдруг мелькнул покров её, взвитый ветерком.Лик к глазам приложенным был закрыт платком.Вёл её тут под руку кто-то из чужих:Вот и за селом они! Не видать уж их! ‎Подбежали к месту все, где старик сидел.«Чтобы это значило?» — всякий знать хотел.Старец не ответствовал, — сам ли он не зналИль, быть может, знаючи, от людей скрывал.

Чужеземец. Там, где Неман в берег плещет,Там, где луг прибрежный блещетПод росой, — курган зелёныйВижу, снизу окружённыйКак венком густою кущейРоз, малиною цветущей,И увенчанный цветамиДа черёмухи кустами.Три дорожки от курганаРазбежались, беспрестанно,Как три змейки извиваясьТо налево, то направо;Третья, — к хате направляясь.И хотелось бы мне, право,Знать, красавица, что этоЗа курган? Я жду ответа.На вопрос мой отзовися. Девушка. Вся деревня не забыла:В хате той жила МарисяЭтот холм — её могила.По одной тропинке милыйХодит плакать над могилой,По другой же — мать седая,А подруга молодаяПо дорожке третьей бродит…Вот и солнышко восходит:Все они сберутся вскоре,Их привычка неизменна.Спрячься в куст, и непременноСам ты их увидишь горе.Вот, смотри, идёт и милый,Неутешный и унылый.И старушка,И подружка —Все несут цветы и плачут. Ясь. Что такое это значит!В голубой небесной высиУже солнце заблистало,А всё нет моей Мариси.Ил она ещё не встала?О, Марися дорогая,Жду тебя! Иль рассердиласьТы за что и, избегаяС милым встречи, быстро скрылась?Нет не то. Ты не забылаПро меня и не сердилась,Нет, взяла тебя могила;Ты со мною распростилась,И из нас один другогоНе увидит в мире снова.Спать ложился я бывало и был весел бесконечно,Зная, что опять с Марисей завтра встречусь я конечно,И тогда спалось мне сладко. А теперь здесь спать я стану,Головой склонясь к кургану,И её во сне увижу, может быть, закрывши веки;Может статься, здесь придётся мне глаза закрыть навеки.Прежде много я трудился:Всюду Яся поспевает! —Мною мой отец гордился,А теперь он голодает;Я же… Эх, мне до того ли!..Пусть хлеба погибнут в поле,Пусть в стогах сгнивает сено,Пусть нет в хате дров полена,Перегрызли волки стадо —Без Мариси мне не надоНичего! Напрасно сватыУ моей толкутся хаты,Нет! С тоской моей глубокойЯ отправлюсь в путь далёкий,И никто, хоть мир обрыщет,В нём скитальца не отыщет.За горами, за полями,Буду биться с москалями,Чтоб они меня убили.Ты, Марися, спишь в могиле!.. Мать. Для чего я поздно встала?В поле уж людей немало…Ты, Марися, как бывало,Мать свою не будишь ныне…Я всю ночку прорыдала,Волю дав своей кручине,И лишь утром задремала…Мой Семён встал до рассветаИ уж косит в поле где-то,А меня, знать, пожалел онРазбудить, — не пил, не ел онИ ушёл… Коси, работай,Я ж останусь здесь с охотой,Для меня наш дом — постылый.Кто к обеду всё наладит?С нами кто за стол присядет?Нет на свете дочки милой!При тебе, когда жила ты,Не ушла бы я из хаты.Были в хате вечеринки,Собирались хлопцы, девки,Были веселы зажинки,Веселей ещё досевки…Без тебя ж вкруг нелюдимо.Люди все проходят мимо,Лучше их к себе не кликай;Двор зарос травою дикой,И о нас все позабыли…Дочь моя лежит в могиле. Подруга. Рано утром как подругиЗдесь бывало мы болтали,И друг другу поверялиНаши тайны на досуге.Ранней утренней пороюНе придёшь сюда ты снова.Душу я пред кем раскрою,Горе высказать готова?Мне с тобою как с сестроюГрустью, счастьем не придётсяВ мире этом поделиться:Грусть всё грустью остаётсяДа и в счастье мне сдаётся,Не могу я веселиться.________________ Чужеземец, эти речиСлыша, втайне прослезилсяИ, вздохнув о грустной встрече,В лодку сел и удалился.

Неслыханное дело:Убила пани пана;Убив его, зарылаПод рощей, где поляна;И лилией сверх телаЗасеяв землю, пела:«Расти, цветок, высоко,Как пан лежит глубоко;Как пан лежит глубоко,Так ты расти высоко». ‎Потом, не смывши крови,Разбойница стрелоюБежать пустилась лугом,Оврагами, горою.Дул ветер и на землюСпускался мрак всё гуще,То каркала ворона,То филин гукал в пуще. ‎Она ручья достигла,Где рос столетний букИ жил отшельник в хате:Стук-стук, стук-стук!«Кто там?» — запор подался,Глядит ей старец в очи;Она вбегает с криком,Как привиденье ночи.Уста убийцы сини,И взор недвижно туп,Сама бледнее смерти:«А! Муж — он труп!» ‎«Какими ты судьбами,Жена, Господь с тобою?!Что делаешь в лесу тыОдна ночной порою?» ‎«Вон там, где пруд, за лесом,Наш замок виден справа;Мой муж пошёл на КиевС войсками Болеслава,Уходит год за годом —Не шлёт жене он вести,А кровь во мне кипела…Скользка дорога чести!Беда мне! ИзменилаЯ мужу и святыне:Король суров к измене…Мужья вернулись ныне… ‎А! Муж вдове не страшен!Вот нож! Вот крови след!Покаялась тебе я:Его уж нет, уж нет!Твоё святое мненьеХочу я знать: что делать,Чтоб вымолить прощенье?Хоть в ад пойду, готоваНа всякое мученье,Лишь скрыть бы мне от мираНавеки преступленье». — ‎«Жена! — промолвил старец. —Тебя не злое делоСтрашит, а только кара?Иди же в замок смелоИ знай, что тайной вечнойПокрыт твой грех сердечный. ‎Таков уж Промысл Божий,Что муж один лишь в силеЖены измену выдать, —А муж твой спит в могиле». ‎Обрадовалась пани,Бежать пустилась снова, —Впотьмах достигла дома,Ни с кем не молвя слова.Стоят у замка дети,Кричат они: «Мамаша!А где же делся папа?»— «Покойник? Ваш папаша?..» —Она молчит и жмётся:«Он там, где роща наша;Он вечером вернётся». ‎Весь вечер ждали дети,Потом другой и третий;Неделю ждали, ныли —И, наконец, забыли. ‎А ей забыться трудно,Нельзя прогнать кручину:Всегда на сердце тяжесть,Улыбки нет помину,Не знают сна зеницы!Ночной порою частоТо в дверь стучится кто-то,То ходит вдоль светлицы.«О, дети! — слышно где-то. —Отец ваш — я ведь это!» ‎Минула ночь, не спится,Нельзя прогнать кручину:Всегда на сердце тяжесть,Улыбки нет помину! ‎«Беги скорее, Ганка,Узнай ты, ради Бога,Не к нам ли едут гости?Столбом пылит дорогаИ топот всё слышнее, —Беги, узнай скорее. ‎Да, едут, едут к замку,От пыли небу жарко,Ржут кони вороные,Блистают сабли ярко.Да, едут, едут гости —Покойника родные!» ‎«А! Здравствуй! Здравствуй снова,Невестка! Всё ль здорова?Где брат?» — «Его уж нет,Покинул он наш свет!»— «Когда?» — «Вот год уж минул!Он умер… в битве сгинул».— «Не верь ты в сказку эту.Войны уж больше нету;Своими ты глазамиЕго увидишь с нами». ‎А пани, как стояла,Так тут же и упала, —Стал взор недвижно туп,Забила грудь тревогу:«Где он? Где муж? Где труп?»Очнулась понемногуИ будто в упоеньиСпросила через силу:«Когда же он вернётся,Мой ненаглядный, милый?» — ‎«Мы ехали все вместе,Но брат умчался вскоре:Хотел дружину встретить,Тебя утешить в горе;Он завтра ж будет с нами.Должно быть, он дорогойС пути прямого сбился.Пообождём немного,Пошлём людей верхами, —Он завтра ж будет с нами!» ‎Послали слуг, и точноЖдут день, другой нарочно;Но, так как тщетно ждали, —Решились ехать дале. ‎Невестка встрепенулась:«Родные! — молвит живо. —Осенний путь несладок —И ветер, и дождливо;Вы брата ждали больше,Так ждите уж и дольше». ‎И ждут. Зима минула,Но брата не вернула.Всё ждут; толкуют: можетВернётся он весною?А брат лежит в могиле,И над могилой тоюЦветы растут высоко,Как он лежит глубоко.Всю весну братья ждали —И уж не едут дале. ‎Им любо промедленье:Хозяйка — загляденье;Сберутся будто ехать,А сами ждут возврата, —Прождали так до летаИ позабыли брата. ‎Им любо промедленье:Хозяйка — загляденье;Как оба загостились,Так оба и влюбились.Надежда у обоих,И кровь играет в жилах;Не могут жить с ней оба,А без неё — не в силах.И вот они по честиИдут к ней оба вместе. ‎«Невестка! Не прими тыВ обиду нашей речи:Сидим мы здесь напрасно —Не будет с братом встречи.Теперь ты в полном цвете,А молодость на светеПроходить без возврата:Возьми за брата брата». ‎Сказали это братья —И смотрят так сурово;То тот, то этот гневноСвоё промолвит слово;Рука дрожит и саблюУж обнажить готова. ‎Приметя гнев их, паниЗамялась и смутилась,Отсрочки попросилаИ в лес бежать пустилась.Она ручья достигла,Где рос столетний бук,И жил отшельник в хате:Стук-стук, стук-стук!Теперь ей нужен сноваСовет отца святого. ‎«Ах, что мне делать?! БратьяВ меня влюбились оба,И я люблю обоих, —Так чьей мне быть до гроба?Богатою вдовоюОсталась я с детями,И мне одной, без мужа,Не справиться с делами.Но я любви не стою,Не быть уж мне женою!Меня, за преступленье,Ужасное виденьеПреследует ночами;Стучит оно дверямиИ ходит по покою.Я часто над собоюДыханье слышу трупаИ озираюсь тупо!Он нож, покрытый кровью,Подносит к изголовью,Устами искры сыплет,Влечёт меня и щиплет.Довольно я терпела:До замка нет мне дела…Но я любви не стою,Не быть уж мне женою!» — ‎«Без мзды, — промолвил старец, —Злодейства не бывает;Но если грех оплакан, —Бог грешникам внимает.Свершить могу я чудо,Дана мне власть Господня:Хоть год, как сгинул муж твой, —Воскреснет он сегодня». — ‎«Воскреснет? Что ты, отче!Ведь он уж мне немил!Убийцы нож навекиНас с мужем разлучил!За грех мой тяжкий сноваЯ всё снести готова,Чтоб отогнать виденье:Пускай лишусь я крова,Приму хоть постриженье,Пойду хоть в тьму могил…Но, нет! Не делай чуда!Ведь, он уж мне немил!Убийцы нож навекиНас с мужем разлучил!» ‎Вздохнул глубоко старец,Закрыл лицо руками,Потом воздел их к небуИ залился слезами.— «Иди скорее замуж,Не бойся привиденья;Усопшим нет возвратаИх сон без пробужденья. —И муж твой не восстанетБез твоего веленья». — ‎«Но братья любят оба,Так чьей мне быть до гроба?»— «Всего верней предатьсяСудьбе и Божьей воле.Пред утренней росоюПусть оба выйдут в поле,И каждый там, на месте,Сплетёт венок невесте.Пускай венки означатПриметою любоюИ в храме их, на выбор,Положат пред тобою:Чей выберешь ты первый,Того и будь женою». ‎Довольная советом,Теперь уж привиденьяУбийца не боится:Оно к ней, без сомненья,Не явится без зова,А уж она — ни слова.Обрадовалась паниРешению такомуИ вновь пустилась молчаБежать обратно к дому.Бежит она, то лугом,То лесом, то горою,И слышит чью-то поступьКак будто за собою.Темно кругом, ненастно;А чей-то шёпот ясноНочную будит глушь:«Ведь, это я — твой муж!»Убийца ошалела,У ней стал дыбом волос,А оглянуться страшно:В кустах всё тот же голосНочную будит глушь:«Ведь, это я — твой муж!» ‎Но вот настал день свадьбы.Соперники, с венками,Пришли с зарёй из поляИ в храм снесли их сами.Невеста, вслед за ними,С подругами своимиВступает в глубь костёлаИ, взяв венок с престола,Подходит к братьям ближе:«Тут лилии с травою…Так чьи же это, чьи же?Кого мне быть женою?» ‎Один из братьев, старший,Благословляя рок,К невесте подбегает:«Моя ты — мой венок!Нарочно между лилий,Как знак условный свой,Я вплёл вот эту ленту…Он мой, он мой, он мой!» — ‎«Неправда! — крикнул младший. —Увидите вы самиТо место, где запассяЯ этими цветами;Я сорвал утром раноПод рощей, где поляна,С могилы их одной…Он мой, он мой, он мой!» ‎Пошла меж братьев ссора,Содом стоит от спора,Готов начаться бой;Стучат они мечамиИ рвут венок руками.«Он мой, он мой, он мой!» ‎Всё злей звучали речи,Как вдруг погасли свечиИ затрещали двери, —У всех стал дыбом волос:Вошла особа в белом.Знакомый вид… и голосЗвучит, как из-за гроба:«Мои цветы! Вы обаВенком с моей могилыСкрепили наш союз.Беда тебе, убийца!Ведь, это я — твой муж!Вам, братья, горе тоже!Ни бой, ни брака ложеВас не спасут, увы!С преступною женою…Идите же за мною:Венок и вы — мои!» ‎И вдруг поколебалсяВес храм до основанья,И треснул свод, и рухнулСредь общего стенанья.То место всё покрылиРяды цветущих лилийИ так растут высоко,Как пан лежал глубоко.

‎Пьют, курят, едят, веселятся:Не пир — разливанное море!Чуть стены корчмы не валятся…«Ай жги да гуляй, моё горе!» ‎Пашой подбоченясь, ТвардовскойВ корчме за столом заседает,Гарцует и чарой бесовскойТумана в глаза напускает. ‎Как саблею свистнет над ухомСолдату, который храбрилсяДа спорил со всеми — так духомВ зайчонка храбрец обратился. ‎Подсудку, что молча с едоюВозился в кастрюле ль, на блюде ль,Слегка потрезвонил кисою —Глядит — а подсудок уж пудель. ‎Твардовской опят за проделки:Сапожнику ко лбу приставилВоронку — да чмок! — и горелкиТри полные кварты доправил. ‎Пока кубок с водкой он двигалПоближе к себе — что за чудо?Запенился кубок, запрыгал…Глядь на́ дно: «Ты, братец, откуда?» ‎Сам бес на дне кубка возился…Весь немцем — кургузою штучкой —Учтиво гостям поклонился,Снял шапку и сделал им ручкой. ‎Из кубка на скатерть, как кошка,Спрыгнул и подрос на два локтя:Нос крюком, куриная ножка,На лапах совиные когти. ‎«Здорово, Твардовской! СердечноЯ рад повидаться здесь с другом:Хоть я Мефистофель, но вечноГотов к твоим панским услугам. ‎А помнишь ли, пан, как условьеНа Лысой горе мы с тобоюПисали на шкуре воловьей,И бесы клялися толпою, ‎Что я свой контракт не нарушу;И ты поклялся перед ними,Что должен нам панскую душуОтдать через два года в Риме? ‎Вот семь уже лет миновало,А ты только пекло морочишь,Да чарой мутишь и нималоСбираться в дорогу не хочешь. ‎С ленивым таким пилигримом,Сыграли мы шутку другую! —Корчма называется Римом:Я милость твою арестую». ‎Твардовской охотно бы скрылсяОт этого dictum acerbum[1],Да бес за кунтуш уцепился:«А где же, пан, nobile verbum[2]?» ‎Что делать? Ума не хватило,Так плачешь, а надо платиться.Твардовской задумался было,Да скоро успел ухитриться… ‎«Ну что же? Контракт наш контрактом;Своей не теряет он силы…Но справься-ка с подлинным актом —Там сказано вот что, мой милый: ‎Имею я право три разаЗадать тебе всякой работы.А ты должен слушать приказаИ всё мне исполнить до йоты. ‎Вон конь на холсте намалёван:Чтоб мигом тот конь оживился,Был взнуздан, осёдлан, подкован,А я бы на нём прокатился! ‎Дай свой ты мне хлыст из песочкуДля справы с лошадкой лихою,Да, видишь, вон в этом лесочкуПострой-ка мне дом для постою. ‎Дом выстрой из ядер ореха,Высокий, с вершину Кренпака…Из пейсов жидовских застреха…Усыпь её семенем мака, ‎И в каждое семечко мерноНатыкай гвоздочков по тройке,А гвозди чтоб были примерноВ три пяди, как надо для стройки». ‎Сказал, а уж бес за работу:Коня накормил и охолил,Вьёт хлыстик, ну, словом, до потуТрудится — и всё изготовил. ‎Твардовской в седло, и пытает,Как выезжен конь и спокоен;Взял рысью, в галоп поднимает;Глядит — ан и дом уж достроен. ‎«Ну, кончено с службой одною!Осталася служба другая:Влезай-ка вон в миску с водою —А в миске водица святая». ‎Затрясся мой бес как осина,Весь скорчился, съёжился, сжался;Но… — слушай слуга господина —И в миске бедняк искупался… ‎Потом, словно пращ, из посудыОн выскочил, фыркнув: «Ну, страсти!Не ведал я хуже причуды,Зато уж и ты в моей власти»… — ‎«Изволь ещё службу исправить,И с мрачностью вашей бесовскойМы квиты… Позволь-ка представитьТебя моей жёнке, Твардовской? ‎Чу, слышишь, кричит за дверями?..Пока за тебя АсмодеюЯ буду работать со чертями.А ты поживи-ка вот с нею. ‎Ты пани во всём подчинишься…Люби её, будь ей послушен…А ежели в чём провинишься,Ну… весь договор наш нарушен!» ‎Бес слушает, сам понемногуВсё на дверь, да на дверь косится,А крики всё ближе к порогу…Твардовской на беса грозится, ‎И требует кончить разделку,И в дверь, и в окно не пускает,А бес… шмыг в замочную щелкуДа так и теперь пропадает._________________1. лат. Dictum acerbum — Горькая правда. 2. лат. Nobile verbum — Шляхетское слово.

I ‎Поселянка молодаяВ роще ягодки берёт;К ней лошадка воронаяПана юного несёт. ‎И с поклоном, и с приветомСоскочил ездок с коня:Дева вспыхнула при этом,Глазки ясные склоня. ‎«Дорогая поселянка!Помоги, душа моя!На охоту спозаранкаВ этот лес заехал я — ‎И блуждаю. Где местечко?Не найду я: одолжи,Молви в помощь мне словечко:Путь-дорожку укажи! ‎Мне окрестность незнакома:Прямо ехать иль свернуть?» —«О, пан к ночи будет дома.Указать нетрудно путь. ‎Вот — под деревом лощинка;Там кустарник, и пошлаДальше узкая тропинкаВлево около села. ‎Дальше — мостик через речку,И за мельницею вамНадо вправо взять к местечку…Да оно уж видно там». ‎Пан в ответ: «Теперь найду я!»И уста к устам склоня —Чмок! И после поцелуяПодсвистал к себе коня. ‎Прянул. Тень стрелой мелькнула,И не видно уж его!Грустно девушка вздохнула:Я не знаю — отчего. II ‎Поселянка молодаяВ роще ягодки берёт;К ней лошадка воронаяПана юного несёт. ‎И кричит он подъезжая:«Покажи иной мне путь!Под селом река большая —Иль велишь мне утонуть? ‎Нет ни мостика, ни броду.Это значит — из огняТы послала прямо в водуДобра молодца меня». ‎«Есть там, пан, тропа другая:Можно вправо повернуть».«Ну, спасибо, дорогая!» —«Дай вам Бог счастливый путь!» ‎В лес дорожка потянула,Пан мелькнул, и нет его!Снова девушка вздохнула:Я смекаю — отчего. III ‎Поселянка молодаяВ роще ягодки берёт;К ней лошадка воронаяПана юного несёт. ‎И кричит он: «Ради Бога!Полно, милая моя!Что же это за дорога?В ров глубокий въехал я. ‎Лет за сотню перед намиПроложил тут разве путь,В лес проехав за дровами,Селянин какой-нибудь. ‎Целый день я на охоте,И лошадки не кормил;И ездок, и конь в работе:Зной обоих истомил. ‎Хоть домой и опоздаю —Ничего! Пусть ждут меня!А теперь я разнуздаю,Да на корм пущу коня. ‎Сам водицы хоть немногоВыпью: тут источник есть.После сыщется дорога. —Только б душу-то отвесть!» — ‎И с поклоном, и приветомСоскочил ездок с коня;Дева вспыхнула при этом,Глазки ясные склоня. ‎Он молчит… она вздыхает…Разговор пошёл потом:Громко пан тут начинает,Та ответствует тишком. ‎Их слова — секрет; тогда жеДул противный ветерок,Так что к речи пана дажеЯ прислушаться не мог. ‎Но, всмотрясь, я понемногуБыл наглядно убеждён,Что пастушку про дорогуНе расспрашивал уж он.

Чуть первый жавронка приветРаздался с неба чист и звонок,Уж самый ранний первоцветИз золотых блеснул пелёнок. Я. Цветочек, рано из земли!Ещё мгла полночи сурова,С гор пятна снега не сошли,Ещё не высохла дуброва. Зажмурь златистый твой глазок,Укройся, цветик первородной,Ведь сгубит инея зубок,Жемчужинка росы холодной. Цветок. Дни мотылька нам дал Творец;С восходом жизнь, в полдня конец;Но миг в апреле драгоценнейВсех декабрей поры осенней. Ты ищешь дара для богов,Друзей иль милой? — На веночекВозьми для них ты мой цветочек,Венок то будет из венков. Я. В траве ничтожной в перелескеТы диким вырос, милый цвет!При малом росте, малом блеске,Чем удивить ты можешь свет? Не красками зари румяной,Не строем лилий, не чалмойОчаровательной тюльпана,Не персей розы красотой. Я из тебя венок сплетаю;Но слишком веришь ты в себя!Друзья и милая, не знаю,Приветно ль примут в дар тебя? Цветок. Мне, ангелу весны чудесной,Привет найдётся у друзей;Ведь дружба с блеском несовместна,И тень как мне отрадна ей. Ужель я милых рук нисколькоНе стою, Лила? — Дай ответ!За первый юности букетСлеза мне первая — и только!

«Детки! Ступайте к часовне нагорной!‎Детки! Скорей! Торопитесь!Там, пред иконою став чудотворной,‎Долго, усердно молитесь! Тятя не едет… До страшной потери‎Долго ль? — Храним ли он Богом?Есть по лесам кровожадные звери;‎Есть и разбой по дорогам». За город дети к часовне нагорной‎Кинулись мигом в дорогу.Там пред иконой они чудотворной‎Стали и молятся Богу; Став на колени, головки склоняют‎Низко — до праха земного,Вечное имя Отца призывают,‎Сына и Духа Святого. «Верую», «Отче» прочли, да и снова,‎И «Богородицу» тоже,Всё наизусть до последнего слова,‎Всё — и «Помилуй мя, Боже». И литанию божественной Деве‎Старший запел, и всей силойПрочие вторят, и в детском напеве‎Слышится: «Тятю помилуй!» Едут… Колёса стучат по дороге;‎Грохот возов на раскате.Кинулись дети в весёлой тревоге:‎«Тятя приехал наш, тятя!» «Стой!» — и купец вылетает из брички;‎Дети ласкать его стали.«Что, мои детушки? Что, мои птички?‎Что вы без тяти: скучали? Мама здорова? Тётя здорова?‎Лакомки! Вот вам изюму!» —Дети кричат — не расслышишь ни слова:‎Столько на радостях шуму! Поезд с товаром купец отсылает‎(С радостью рядом — отвага!),Сам же с детьми он свой путь продолжает…‎Вдруг из-за леса — ватага! Вышли злодеи: лохмотья покрыты‎Свежими пятнами крови;Страшные рожи не мыты, не бриты;‎Нож и кистень наготове. Вскрикнули дети, к отцу в перепуге‎Лезут под полы шинели;Нету лица на дрожащей прислуге —‎В ужасе все помертвели. «Всё забирайте! — всплеснувши руками,‎Никнет купец головою. —Лишь не творите детей сиротами,‎Милую жёнку вдовою!» Грабят злодеи: один отпрягает‎Добрую лошадь; тот с крикомТребует денег, ножом угрожает‎Зверства в неистовстве диком. «Стойте!» — раздался вдруг крик атамана.‎«Прочь!» — и отхлынула шайка.«Добрый купец! Умирать тебе рано.‎С Богом домой поезжай-ка!» Тот атаману поклон, а разбойник:‎«Нет, — говорит, — ты на светеЖить не остался б, ты был бы покойник,‎Если б не добрые дети! Им поклонись! Я б аршинною бритвой‎Сам искрошил твоё тело,Если б не детки с своею молитвой!..‎Слушай, купчина, в чём дело: Слышали мы, что ты едешь, заране;‎Мы уж давно сосчиталиНашу поживу в твоём караване:‎Вот мы засели — и ждали. Вижу — тут дети… Глядь! Молятся Богу…‎Я и смотрел как на шалость,Даже смеялся, а там понемногу‎В сердце закралась и жалость. Вдруг я припомнил родную сторонку,‎Хаты родительской крышку…Нож уронил я, как добрую жёнку‎Вспомнил да сына-мальчишку. Дети! Вот тятя ваш! С Богом идите!‎Да у домашней божницыВ детской молитве порой помяните‎Грешную душу убийцы!»

Недавно случилось в Иране:Паша на роскошном диванеВ палатах гарема высокихМеж пленниц сидел чернооких. Гречанки, черкешенки пляшут,Бьют в бубны и шалями машут;При пляске их перси трепещут,И очи как молния блещут. Не смотрит паша и не внемлет,И в сладком спокойствии дремлет,Лишь дым из кальяна пороюПускает летучей струёю. Вдруг двери гарема раскрылись,И слуги паши расступились:Кизляр-Ага вёл за собоюРабыню под белой чадрою. «Эфенди, которого силаВеликий Иран покорила!Чья слава промчалась далёкоЗа светлые страны Востока! О, ясное солнце Дивана! —Вот ветер с долин Ляхистана,Твой раб, на услуги готовый,Подарок принёс тебе новый! Ещё ни блистало ни разуПод солнцем такого алмазу!В садах падишаха-владыкиТакой не найти одалиски!» И вот красоты покрывалоК ногам её тихо упало:Паша поглядел, изумился, —И будто бы в сон погрузился. Чубук из руки его выпалИ кучами пепел рассыпал.Зовут, но паша их не слышит!Глядят — ренегат уж не дышит.

«Что с тобою, красота унылая?» —Но как будто не слышит она.«В небесах белый день, моя милая;Вкруг тебя ни души, тишина…Так кого же ты ищешь и кликаешь?Или горе тяжёлое мыкаешь?» —Но как будто не слышит она. ‎То стоит словно окаменелая,То, движения быстрые делая,Вкруг себя она быстро глядит;То слезами она заливается,За кого-то как будто хватается,То смеётся, то плачет навзрыд. ‎«Ты ли, Ваня? Уж ночь приближается…Ах, и мёртвый он любит меня!Только тише! Не то догадаетсяНочью мачеха злая моя. ‎Впрочем, пусть! Ведь тебя схоронила я,И скучна стала жизнь мне постылая.Ты мертвец, — страшно мне… Нет, нет, нет!Я ль тебя испугаюсь, несчастная?Вот лице, вот глаза твои ясные…В белый саван ты, Ваня, одет. ‎Сам ты бел, и всё тело холодное,Холодны твои руки, как лёд…Ляжем здесь — вот местечко свободное —Пусть меня Ваня к сердцу прижмёт. ‎Я одна! Ты пойми мои жалобы…Уж два года ты умер… Да, да!Ах, с тобой умереть я желала бы:Белый свет мне постыл навсегда. ‎Лучше жизнь от меня пусть отвяжется…Плачу — слышу насмешки одни,Говорю — людям странно всё кажется,А что вижу — не видят они. ‎Приходи ко мне днём… Ты — видение?Нет, тебя я руками держу…Не спеши, подожди хоть мгновение:Я словечко одно лишь скажу… ‎Но — поют петухи… С грустью слушаю…Загорелась на небе заря…Он исчез… Я рассталась с Ванюшею!Всех на свете несчастнее я». ‎Так ласкалась, в слезах причиталаЭта девушка, — вопли неслись…Вот бедняжка на землю упала,И на крик её люди сошлись. ‎«Сотворите молитву! — кричалиДобряки, — дух Ванюши здесь был:Он при жизни — мы все это знали —Эту девушку сильно любил». ‎С добряками я сам согласился,Полный веры, и тоже молился.— «Эх, ты, девочка! — старец сказал,И заставил умолкнуть всех сразу.— Вы очкам моим верьте и глазу:Никаких я здесь душ не видал. ‎Всяких сказок наслушавшись древних,О духах лишь болтают в харчевнях.Эта девочка бредила вслух,А народ к бабьим бредням не глух». ‎— «В этой девочке чувство глубоко, —Отвечал я, — ей верит народИ не видит того твоё око,Что из нас каждый сердцем поймёт. ‎Правду мёртвую зная, но худоС правдой внутренней жизни знаком,Никогда не увидишь ты чуда:Чудеса скрыты в сердце людском».

Из родной под лесом хаткиВышла Зося: вздохи рвутся,Волос в диком беспорядке,Слёзы, слёзы — так и льются. Вот знакомое озёрко!Вот и речка! С воплем мукиЗося стала у пригоркаИ ломает белы руки «Эй! Подводные жилицы! —Зося кличет. — Свитязанки!Не отвергните, сестрицы,Обольщённой поселянки! Пан, любимый страстно мною,Мне в любви взаимной клялся,А сосватался с княжною:Он над Зосей посмеялся. Пусть же злой обманщик с неюРазделяет счастья долю,Но над горестью моеюЯ ругаться не позволю. Жизнь на свете — нож мне вострый.Что мне жить? Позор — не шутка!Нимфы! К вам иду я в сёстры…Ах, прости, мой сын-малютка!» И слезами захлебнулась,И зажав глаза руками,Зося с берега рвануласьИ исчезла под волнами. Там, за лесом, дом светлеет,Подъезжают гости к дому.Там пируют; двор люднеет;Много блеска, шума, грому. В лес малютку без пелёнокНа руках слуга выносит;Рвётся, мечется ребёнок,И визжит, и груди просит. Хлопец к речке с ним подходит,Где, раскинувшись беседкой,Над водою зелень сводитИ сплетает ветку с веткой. «Бедный птенчик! Уж испытанИм и голод! Злые люди!Где ты, Зося? — говорит он. —Зося! Дай ребёнку груди!» «Здесь я, — слышен в тьме подводнойЧей-то шёпот, полный ласки. —Я дрожу в воде холодной;Мне песок набился в глазки; Между камешков надонныхБьюсь, мечусь я как песчинка;Я глотаю мушек сонных,А питьё моё — росинка». На руках дитя качая,Хлопец снова произносит:«Где ты, Зося? Где, родная?Твой ребёнок груди просит». Вдруг, как будто что плеснуло,Гладь воды вздохнула зыбко,И над влагою блеснулаВстрепенувшаяся рыбка — И скользит над лёгкой струйкой,Лёгкой змейкой извиваясьИ серебряной чешуйкойДо воды едва касаясь. Позолотой блещет спинка,Острый носик, в виде стрелки,С боку красная щетинка,Глазки словно бисер мелки. Вдруг чешуйка расступилась…Диво! — Слышен женский голос,Грудь красавицы открылась,Голова и длинный волос. В тростниках стыдливо кроясь,Подплыла она с улыбкой;Женский вид по самый пояс,А к хвосту осталась рыбкой, — И берёт она ребёнка,К белой груди прижимает,Кормит бедного и звонко«Люли, люли» припевает. Крошка смолк, вкусив родногоМолока живую струйку,И — к слуге, а Зося сноваВ рыбью прячется чешуйку, И — буль-буль — и рыбка сноваСкрыта влаги тайниками;Только воздух с дна речногоВверх пробился пузырьками. Вечерком и спозаранкаХлопец тут, — и, в ту ж минуткуВыплывая, свитязанкаКормит сирого малютку. Но однажды вечер длился,А урочною пороюВерный хлопец не явилсяК речке с ношей дорогою. Знать пройти той стороноюХлопцу случай не позволил:Той порою пан с женоюВдоль реки гулять изволил. Пан домой не воротился…За кустом, во мгле тумана,Хлопец робко притаился,Ждёт-пождёт: не видно пана! Кисть руки свернув над глазом,Смотрит… Ждёт… уж ждать нет мочи!Вновь глядит, а с каждым разомГуще сумрак — дело к ночи. Вот уж звёзды! — И украдкойДобрый хлопец, сжав сердечко,Тихо выступил с оглядкой —К речке… к речке… Где же речка? Чудеса! Где извивалсяСветлой речки ток стеклянный —Лишь овраг сухой остался,Ров безводный, грунт песчаный. Пан с женой и речки влага —Сгибло всё, навеки скрыто;А у самого оврагаЛишь остались платья чьи-то. Надо рвом скала крутаяВстала глыбой поседелой,Раздвоясь и представляяВид четы окаменелой. Хлопец, точно околдован,Час, другой стоял безмолвный;Словно тут он был прикован,Неподвижный, страха полный. «Зося! Зося!» — вдруг он крикнул:«Зося!» — эхо отвечало.Смертный хлад в него проникнул:Зоси словно не бывало. На скалу, на ров безводныйПосмотрел он: чья б работа?И со лба стёр пот холодныйИ смекнул, казалось, что-то, И дитя, собравшись с силой,Взял он, дико усмехнулся,Молвил: «Господи, помилуй!»И домой стремглав вернулся.

Кто тот мо́лодец статный, красивый,‎Что за девица с ним, красным,Вдоль по прибрежью Свитя́зи бурливой‎Идут при месяце ясном? Оба малины набрали в кошницы,‎Вьют по венку себе оба:Знать он — мило́й друг красотки-девицы,‎Знать она — парня зазноба. Каждою ночью в тени осокори‎Он её здесь поджидает:Мо́лодец — ловчий в соседственном боре,‎Девица… кто её знает! Бог весть, когда и откуда приходит,‎Бог весть, куда исчезает…Мокрой былинкой над озером всходит,‎Искрой ночной пропадает. «Полно таиться со мной, дорогая!‎Вымолви слово, для Бога:Где твоя хата и се́мья родная,‎Как к тебе путь и дорога? Минуло лето, листочки валя́тся;‎Холодно в поле просторном…Али всегда мне тебя дожидаться‎Здесь, на прибрежье озёрном? Али всегда ты, как стень гробовая,‎Бродишь полночной порою?Лучше ко мне приходи, дорогая,‎Лучше останься со мною! Вот и избёнка моя недалечко,‎Видишь — где в чаше лощина…Будет у нас с тобой лавка и печка;‎Будет и хлеб, и дичина». «Парням не верю́ я, чтобы ни пели;‎Знаю я все их уловки:В голосе их соловьиные трели,‎В сердце их — лисьи сноровки. Ты насмеёшься потом надо мною,‎Кинешь меня и загубишь!Я тебе тайну, пожалуй, открою,‎Только… ты вправду ли любишь?» Мо́лодец клялся у ног своей милой,‎Брал горсть сырой земли в руку,Брал, заклинаяся тёмною силой,‎На душу брал вечную муку. «Будь же ты верен в священном обете:‎Если кто клятву забудет,Горе ему и на нынешнем свете,‎Горе там ему будет!» Молвила строгое слово девица,‎Молвив, венок надевает,Парню махнула рукой и как птица‎В тёмных кустах исчезает. Следом за ней, по кустам и по кочкам‎Гонится ловчий — задаром!Сгибла, умчалась из глаз ветерочком,‎Тонким рассеялась паром. Вот он остался один над водою…‎Нет ни следа, ни тропинки;Тихо кругом него, лишь под ногою‎Кой-где хрустят хворостинки. Он над стремниной идёт торопливо,‎Робко поводит очами…Вдруг вихорь взвыл по дуброве сонливой,‎Озеро вздулось волнами. Вздулось, вскипело до дна котловины…‎Въявь али грёза ночная?Там, над Свитя́зью, из тёмной пучины,‎Всплыла краса молодая… Личико чище лилеи прибрежной,‎Вспрыснутой свежей росою;Лёгкою тканию стан белоснежный‎Обвит, как лёгкою мглою. «Парень пригожий мой, парень красивый, —‎Молвила девица страстно.— Кто ты? Зачем над Свитя́зью бурливой‎Бродишь порою ненастной? Полно жалеть тебе пташки отлётной,‎Глупой и ветреной девки:Ты по ней сохнешь, а ей, перемётной,‎Только смешки да издевки. Полно вздыхать тебе, полно томиться,‎Нянчиться с думой печальной:Бросься к нам в волны и будем кружиться‎Вместе по зыби хрустальной. Хочешь, мой милый, и ласточкой шибкой‎Будешь над озером мчаться,Али здоровой, весёлою рыбкой‎Целый день в струйках плескаться. На ночь, на ложе волны серебристой‎Ландышей мы набросаем,Сладко задремлем под сенью струистой,‎Дивные грёзы узнаем». Смолкнула. Ветер покров ей колышит,‎Млечную грудь открывая…Парень, хоть смотрит не смотрит, а слышит —‎Близко краса молодая: То над водою в кругах прихотливых‎Мчится, воды не касаясь,То заиграет в волнах говорливых,‎Жемчугом брызг осыпаясь. Ловчий смутился душой, подбегает‎К самому краю стремнины,Хочет спрыгнуть — и назад отступает:‎Милы, но страшны пучины. Вдруг к нему в ноги волна покатилась,‎Плещет, ласкается, манит…Сердце в нём замерло, кровь расходилась…‎Память и мысли туманит. И позабыл он про прежнюю любу,‎Клятвою презрел святою;Кинулся в волны на верную сгубу‎Следом за новой красою. Вот над волнами несётся он смело,‎Смело очами поводит;Берег из глаз у него то и дело‎Дальше и дальше уходит. Ловчий к девице плывёт что есть мочи,‎До́плыл и обвил руками:Смотрится ей в ненаглядные очи‎Льнёт к её губкам устами. В этот миг месяц над тучею чёрной‎Вспыхнул сквозь те́мнеть ночную;Ловчий взглянул и в красотке озёрной‎При́знал подругу милу́ю. «Так-то ты верен в священном обете?‎Если кто клятву забудет,Горе ему и на нынешнем свете,‎Горе и там ему будет! Нет, не тебе над холодной струёю‎Рыбкой весёлой плескаться:Тело твоё распадётся землёю,‎Очи песком засорятся. А за измену душа проклята́я‎Вечно при той осокориБудет томиться, в тоске изнывая…‎Горе изменнику, горе!» Слушает ловчий, плывёт торопливо,‎Робко поводит очами…А вихорь воет в дуброве сонливой;‎Озеро вздулось волнами. Вздулось, вскипело до дна котловины;‎Пенится, плещет и стонет…Разом раскрылись седые пучины:‎Девица с мо́лодцем тонет. Волны доселе вздымаются в пене;‎Ночью, при месяце ясном,Бродят доселе две бледные тени —‎Девица с молодцем красным. Мо́лодец стонет в тени осокори,‎Девица в плёсе играет…Моло́дец ловчим когда-то был в боре,‎Девица… кто её знает!

В стране Новогрудской, кто б ни был ты, стань,‎Достигнув Плужинского бора,На месте и на́ воды озера глянь:‎Достойно глубокое взора. То Свитязь. Огромнейшим кругом лежит‎Его голубая равнина;Лесов она в чёрной оправе блестит,‎Как чистая, гладкая льдина. И если ночной подъезжаешь порой‎Лицом к этим водным алмазам —Хор звезд над тобой, и хор звезд под тобой,‎И видишь два месяца разом. Не знаешь, хрустальная ль к небу стена‎Идёт, из-под ног возвышаясь,Хрустальных ли синих небес вышина‎Нисходит, к ногам нагибаясь. Тот берег невидим; что верх, и что низ —‎Не скажешь; сред области звезднойСдаётся, что сам ты в пространстве повис,‎Объятый лазурною бездной. Так ночью, при тихой погоде, глазам‎Приятно тех мест обольщенье;Но в ночь подъезжать к этим страшным местам‎Потребно иметь дерзновенье — Затем, что там черти пируют подчас‎Иль бьются они рукопашно.Дрожу я, как слушаю старцев рассказ,‎А на ночь и вспомнит-то страшно. Порой под водой словно вихри шумят;‎Тут с дымом и пламенем взрывы,Гром битвы, стон женский, тревога, набат,‎Стук, грохот и разные дивы. Вдруг дым тот рассеется, шум весь пройдёт,‎Исчезнут все ужасы битвы;Чуть лист над водой шелестит, а из вод‎Исходит стон женской молитвы. Что ж это? — Тут всякий своё говорит;‎На дно заглянуть невозможно;Есть много рассказов, но кто ж отличит,‎Что верно в рассказах, что ложно? Владелец, которому озеро то‎В наследье оставили предки,Старался разведать — и как тут, и что?‎Но были бесплодны разведки. И вот в глубину на две сотни локтей‎Заказан был невод. РаботыТут было немало. Вот с возом сетей‎Готовы и лодки, и бо́ты. Когда ж я сказал, что при деле таком‎Не худо, чтоб пан помолился, —Он жертвы в костёлы послал, а потом‎И ксёндз из Цирина явился, — И с берега он в облаченьях своих‎Кропил, совершал своё дело.Вот подан сигнал: лодки двинулись вмиг,‎И невод пошёл… зашумело… Сеть тонет, грузятся совсем поплавки, —‎Бог весть, глубина тут какая!Верёвки натянуты, сеть из руки‎Чуть лезет: надежда плохая! Вот на́ берег тащат с обеих сторон‎Тот невод… Конец уж… Поймали!Сказать ли, какой тут был змей извлечён?‎Скажу — так поверят едва ли. Однако скажу. Оказалось: не змей,‎А женщина это живая!Уста, что коралл; с светло-русых кудрей‎Сбегает струя водяная. Вот на берег всходит. Одних тут испуг‎В дрожь кинул, вздымается волос;Другие бежать приготовились… Вдруг‎Та с речью… Пленительный голос! «Послушайте вы, молодёжь! Этих волн‎Доныне никто не касалсяБез кар: дробился тут дерзостный чёлн,‎И в бездну пловец погружался. Тебя… — так владельцу вещала она, —‎И слуг твоих эта же чашаЖдала… Но твоих это предков страна,‎И кровь в тебе движется наша. Сам Бог, любопытство твоё извиня,‎Хоть должно б взыскать с тебя строго,Открыть вам все тайны готов чрез меня —‎Затем, что вы начали с Бога. На месте, закиданном ныне песком,‎Обросшем густою осокой,Что гнётся порою под вашим веслом,‎Стоял прежде город высокой. Он Свитязем звался: тут храбрых людей‎И дев было красных немало.То было владенье Туганов-князей‎И долго оно процветало. Вы видите: озера блеск тут закрыт‎Лесами по целой границе;Лесов этих не было: прямо был вид‎К тогдашней литовской столице. Однажды могучая русская рать‎Пришла, осадила Миндовга.Миндовг устоит ли? чего ему ждать?‎Пошла по Литве всей тревога. К отцу моему он писал: „Помоги!‎Жду войско я с дальней границы.Туган, от тебя — это знают враги —‎Зависит спасенье столицы“. — Туган, прочитавши письмо, дал приказ‎По войску в кругу приближённых,И быстро в пять тысяч дружина сошлась‎Из всадников вооружённых. Звук трубный. Ликует воинственный стан,‎К походу всё войско готово;Но, руки ломая, смущённый Туган‎Домой возвращается снова. «Пойми, — он сказал мне, — за что погибать‎Должны мои ратные люди?Наш Свитязь — не крепость: её защищать‎Лишь могут булат наш да груди. Когда я дружину свою разделю.‎То тем не спасу я Миндовга,А если всё войско в сраженье пошлю,‎Кто жён охранять будет строго!» „Не бойся, отец! — я сказала, — пора!‎Спеши, жди победы блестящей.Бог нас защитит. Мне приснился вчера‎Над городом ангел парящий: Обвёл, словно молнией, город весь он‎Мечем: «Не должны вы крушиться:Возьму под защиту, — сказал он, — всех жён,‎Пока их мужья будут биться»“. — Туган двинул войско и скрылся в пыли,‎А ночь едва только настала,Как топот раздался, гам, крики вдали‎И грозно „ура!“ прозвучало. Гремели тараны, твердыни ворот,‎Разбитые в щепы, упали;В паническом страхе сбегался народ,‎И жёны, и дети дрожали. Гвалт общий: „Враг близко, не справиться с ним,‎Ворвутся к нам русские скоро…Ах, лучше мы сами себя умертвим:‎Избавит нас смерть от позора“. — И бешенство тут пересилило страх!‎Своё достояние самиСпешили несчастные жечь на кострах,‎И воздух гудел голосами: „Проклятье тому, кто себя не убьёт!“‎И тщетны слова мои были:Спешили устроить одни эшафот,‎Другие ж топор приносили. Преступное дело грозило… Как быть?‎Иль с гнётом цепей помириться,Иль резать друг друга, кровь ближних пролить?‎„О, Боже! — я стала молиться, — Когда мы не можем бороться с врагом,‎С мольбою одно Тебе скажем:Пусть лучше убьёт нас небесный твой гром,‎Иль в землю живые мы ляжем“. Тогда что-то белое разом вокруг‎Сверкнуло — ночь утром сменилась;С испугом я вниз посмотрела, и вдруг‎Земля из-под ног моих скрылась. Так мы от позора спаслись, от резни…‎Ты видишь — здесь травы явились:То Свитязя жёны и дети — они‎В растенья теперь превратились. Как белые бабочки, белым цветком‎Они над водою белеют;Как ёлка зимою под первым снежком,‎Их листья в воде зеленеют. По смерти, под видом такого цветка,‎Живут непорочные души;На смеет коснуться их смертных рука —‎Подобных цветов нет на суше. Когда же царь русский и русская рать‎О чудных цветах тех узнали,То ими спешили шелом украшать‎Венки для себя заплетали. Но кто прикасался к ним только рукой, —‎Такая в цветах была сила, —Тот разом здоровье терял и покой,‎Того ожидала могила. Давно это было, в иной период,‎Осталось о нём лишь преданье,Да в сказках его поминает народ,‎Царей тем цветам дав названье». И дева умолкла. Все лодки тогда‎И сети тонуть стали с треском,Запрыгали волны туда и сюда‎И кинулись на берег с плеском. Всё озеро вдруг раздвоились до дна,‎А дева на дно опускалась,Пучиною снова закрылась она‎И людям с тех пор не являлась.

Мария! Взгляни: где кончается бор —‎Лоза пошла справа в заро́ст,Налево прелестной долины узор,‎А спереди — речка и мост. Там ветхая церковь, где совы живут;‎Стоит колокольня гнильём;Кусты позади колокольни растут,‎В кустах же — могилы кругом. Душа ли заклятая тут завелась‎Иль чёрт, — но из живших окрестНикто без тревоги в полуночный час‎Не мог миновать этих мест. Лишь полночь настала — вдруг храм потрясён,‎И двери скрипят на петлях;Дрожит колокольня и слышится звон,‎И гик, и шипенье в кустах; Блуждают огни, гром за громом гудит,‎И в саванах тени встают,И бродят, приемля чудовищный вид,‎Различные призраки тут. То труп по дороге безглавый вдруг — шасть!‎А то голова одна — страх:Распялены очи, отверстая пасть,‎И в пасти огонь, и в очах. То видится волк, как в натуре он есть:‎Глядь! — машет орлиным крылом!И сто́ит лишь «сгинь-пропади» произнесть —‎Нет волка: лишь хохот кругом. Не раз тот, кому здесь бывать довелось,‎Путь этот порядком ругнул:То хрустнуло дышло, то на́ бок весь воз,‎Не то, так конь ногу свихнул. Хотя ж я и помнил, что старый Андрей‎Меня предварял, заклинал —Смеясь я не веровал в силу чертей‎И всё тем путём проезжал. Однажды отправился в Руту я. — Ночь.‎Вот мостик! Вдруг лошади тутИ стали. Возница бичом во всю мочь‎Стегает их с криком — нейдут!.. Рванулись — и дышлу аминь моему:‎Кррак… треснуло. Чем пособлю?Вот в поле пришлось ночевать одному!‎«Люблю, — говорю, — вот люблю!» Сказал лишь — покойница в этот же миг‎Всплывает, гляжу, над водой —Вся в белом, и бел же как снег её лик,‎Венец вкруг чела огневой. Хотел я бежать, но от страха упал…‎Все силы собрав наконец,«Да славится имя Господне!» — вскричал.‎— «Аминь!» — отозвался мертвец. «Кто б ни был ты, слушай, честной человек!‎Помог ты мне в тяжкой борьбе.Дай Бог тебе долгий и счастливый век!‎Большое спасибо тебе. Во мне зришь ты грешную душу, но я,‎Чай, скоро уж в небо вступлю.От муки чистилища спас ты меня‎Словечком единым: „люблю“. Пока ещё звёзды глядят с высоты‎И первый петух не пропел —Я всё расскажу тебе. Слушай! А ты‎Другим возвестишь мой удел. На свете, блистая своей красотой,‎Жила я — лет много назад, —Марией звалась; был сановник большой‎Отец мой, был знатен, богат. Хотел он, при жизни его, чтобы шла‎Я замуж; но кто ж мне чета?Искателей много нашлось: их влекла‎С приданым моя красота. Их множество льстилось надеждой пустой;‎Я ж, гордая, тешилась тем,Что, став пред поклонников этих толпой,‎Могла им отказывать всем. Приехал и Юзя… Вниманья вполне‎Достоин он был; но робелИ, юный, при страстном стремленье ко мне,‎Любви выражать не умел. Напрасно несчастный себя он крушил‎И плакал, любовью томим,Все ночи и дни он меня лишь смешил‎Отчаянным горем своим. „Уеду я“, — мне он промолвил с тоской.‎ — „Что ж? С Богом!“ — Отправился онИ дни свои кончил — и здесь, над рекой,‎В зелёном гробу схоронён. Мне стала с тех пор моя жизнь немила,‎Но поздно раскаялась я:Минувшего я воротить не могла,‎И жгла меня совесть моя. Раз в полночь гуляли мы: слышим вдруг гром‎И стонов со скрежетом смесь…Глядь! Юзя явился; был страшен лицом‎Утопленник — огненный весь. Он гущу вдыхаемых дымных клубов‎В чистилищный ток извергал; —Ко мне ж тут сквозь стоны и скрежет зубов‎Пронзительный голос взывал: „Ты знала, что женщину создал Господь‎Для мужа; она из негоВзята, чтоб ему его душу и плоть‎Лелеять — не мучить его. А ты, словно с каменным сердцем в груди,‎Была недоступна сердцам,И каждому ты говорила: «уйди!»‎Ни чьим не внимая мольбам. За эту жестокость чистилищный дым‎С тобой я дотоль разделю,Пока над тобой из живущих одним‎Не скажется слово: «люблю». И Юзя того же словца у тебя‎Просил с горьким плачем своим;Теперь же он просит, ты видишь, клубя‎Устами и пламя, и дым“. Умолк он, — и бесы душою моей‎Владели столетье: меняДнём — в цепи, в огонь, — а потом, без цепей,‎Я на ночь из бездны огня К могиле шла Юзи; противно земле‎И небу, была я должнаПроезжих пугать здесь в полуночной мгле,‎Всем людям вредна и страшна. Я пеших блуждать заставляла; иным,‎Кто едет, коня загублю.Сто лет я внимала проклятьям одним;‎Ты первый сказал: „вот люблю!“ Зато я грядущее ныне должна‎Открыть тебе; вот твой удел:Марию полюбишь и ты, — но она»…‎Вдруг — первый петух тут запел. Вещунья кивнула, с отрадой в очах‎Взгляд кинула мне и потомПропала. Так облачный пар в небесах‎Разносится вдруг ветерком. Смотрю: на мосту колесница моя‎Целёхонька; страх мой исчез. —Усопшим в помин помолитесь, друзья,‎Марии — Царице небес!

Девка в чистом полеЯгодки сбирает,Вдруг невесть отколеПарень подъезжает; И пригож и молод,Будто маков цветик:«Где тут ездят в город,Покажи, мой светик? Нас в сторонку этуЗанесла охота;Глядь — проезда нету,Топи да болота». Запылала дева,Будто розан алый:«Вот сюда налевоПоезжай пожалуй. Нет дороги проще:Видишь лес кудрявой —Прямо к этой роще,А оттуда вправо. Где плетень, забор-ат,Мельница и речка,Уж оттоль и городБудет недалечка». Свистнул он, дрогну́лаСтепь с конца до краю…Девица вздохнула,Отчего — не знаю. Тёмная дуброва —Девка там гуляет;К ней всё тот же сноваПарень подъезжает: «Вашему народуЧуть поддайся спросту —Не найдёшь ни броду,Никакого мосту. Вот поверь рассказам!..Этак я с тобоюУгодил бы разомВ омут головою». «Ну, ступай, коль хочешь,Вон где, видишь, нива:Ножки не замочишьИ доедешь живо». «Ладно, попытаю!»Мо́лодца не видно…Знаю-перезнаю,Что ей стало стыдно. Девица по нивамЦветики сбирает,На коне ретивомПарень подъезжает; И кричит далёко:«Девка, ну те к Богу!Там овраг глубокой, —Вот нашла дорогу! Я устал до смерти!..Этими путямиЕздят разве чертиНочью за дровами. Эдак не годится —Пропадёшь пожалуй!»Вспыхнула девица,Будто розан алый. Запылал он взглядом,Прыг с коня… подходит,С ней садится рядом,Разговор заводит. Так шептались милоЗа́ полночь далече…Жаль, за ветром былоНе слыхать их речи. Как-то понемногуРазобрал я только,Что уж про дорогуНе было и толку.

I ‎«Духом твёрд, я умираю.Плакать не́ о чем, друзья.Все сойдём к тому же краюМы с дороги бытия.Всё равно увянут розы,В ранний миг иль в поздний час:Ни отчаянье, ни слёзыНе воротят к жизни нас.Жил я пышно, знаменитоПаном многих волостей;У меня была открытаВ за́мках дверь для всех гостей.Кто ко мне на угощеньеПриглашаем не был? Кто?Имя, власть, богатство — тленье!О, великое значенье!О, великое ничто!Дым и прах великость эта.Я своим величьем светУдивлял, и вот от светаОтхожу я в цвете лет!По чужим краям скитался;Книгоед был; разум мойВсё за призраком гонялсяЖалкой мудрости земной.О, тщета научной муки!Изучай и то, и то!Порча глаз и бездна скуки!О, великие науки!О, великое ничто!Дым и прах вся мудрость эта;Свет ученья — тщетный свет;Вот и от науки светаОтхожу я в цвете лет!Чтима мной была и вераСвято в сердца простоте;Награждал я для примераДобродетель; те и теХрамы украшал дарамиИ молился в каждом храме:Думал, долгий век за тоБог мне даст: что ж вижу ныне?О, великая святыня!О, великое ничто![1]Святость, набожность вся эта —Дым и прах! Спасенья нет.Вот во мрак от веры светаОтхожу я в цвете лет!О Творец! Без сожаленьяТы играешь нами: вдругУмирает пан; — из слуг,Ожидавших награжденья,Не успел он никомуЗаплатить за их услуги.Дал ты милую ему,Дал друзей: вдруг смерть во тьмуШлёт его — прощайте, други!Лишь успел он расцвестиСердцем — милая, прости!» ‎Так, средь жалоб и роптаний,При друзьях своих, склонясьНа приязненные длани,Навсегда Тукай угас.Вслед за тем удар громовыйКровлю здания сорвал,И средь залы вдруг суровыйСтарец как с небес упал!До колен брада седая;Весь в морщинах, ветхий лик;В пол дубинкой ударяя,«Гей! Тукай!» — воззвал старик,И сорвав его с постели,За собою он повлёк…Вот вдвоём перелетелиВал и стражу сквозь потокЛивня, в мраке, где пороюЧуть проглядывавший луч,Робко брошенный луною,Мигом гаснул в гуще туч.Мчатся чрез межи, границы,Через топей глубину,Чрез окрестности Гнилицы,Чрез Колдычева[2] волну,И средь леса уж густого,Где до туч гора Зярнова,Снизу чёрная как мгла,Сизый верх свой подняла,Стали. Старец на колениПал тут у могильной сени,Взвёл глаза, уста открыл,Поднял руки, длани стиснул,Трижды вскрикнул, трижды свистнулИ затем проговорил:«Ну, Тукай, дорожка эта,Замечай, ведёт отсельЗа болота, к краю света,Где живёт мудрец Полель.Мудрый мудрому и нужен;Ты — учёный, знаю я;Добродетель мне твояТо ж известна; ты был друженС жизнью, ты её любил,Был хорошим человеком,Только, видишь, долгим векомБог тебя не наделил.Но удел твой не потерян:Снова для друзей земныхМожешь жить ты; будь уверенВ силе способов моих!Жить для слуг и для сердечноОбожаемой жены;Дни твои, продолжены,Могут длиться даже вечно!Мог тебе б я услужитьСредством жить и вечно жить,Но, по высшему завету,По уставам роковым,Я открою тайну этуНе иначе как двоим:Одному нельзя. ДругогоЧеловека избери!Да не промахнись, смотри!Друга верного такогоНадо тут избрать тебе,Чтоб ему ты верил смелоТак, как самому себе.Рассуди, какое дело:Оправдает выбор он —Дар ты примешь жизни вечной;Нет? То будешь присуждёнК смерти, к муке бесконечной». —«Старец! — возразил Тукай. —Вещих слов твоих значеньеНепонятно. ОбъясненьеНужно. Выразуметь дай!» —«Слушай: выбери другогоЧеловека, — старец сноваТо же молвил, — но притомДельно с сердцем и с умомДолжен ты сообразиться.Важный шаг! Не погреши!Жребий тела и душиЭтим выбором решится:Будет избранный твой другВерен — наживёшься вволюТы, приняв бессмертья долю;Нет? — Ты жертва вечных мук!» ‎Онемел Тукай: ни слова!В душу влезешь ли другогоЧеловека? Многих слугХоть иной за верных числит,А измену встретит вдруг.«Разве милую, — он мыслит, —Взять мне тут или жену?» —И раздумья в глубинуПогрузился. «Да, конечно,Или ту, кому сердечноПредан я, кого люблю;Или ту, с кем всё делюВ бурном жизненном теченье.Да!» — И вновь его сомненьеСтало мучить, оробелИ молчит: ему, как видно,Пред самим собою стыдноТак, что даже покраснел;Снова в мысли углубился;Вот уж, кажется, решился;Слово, кажется, звучитУж в устах его: решеньеУж созрело… Вот — мгновенье!..Нет! Опять Тукай молчит.«Так умри ж! — в негодованьеСам себе он говорит. —Жизнь — безумное желанье!Жизнь влачить мне для чего?Этой жизни смысл потерян,Если нету никого,В ком бы мог я быть уверен».И раздумывает онСнова: «Как! Я окружёнИ прислугой, и связями,И женою, и друзьями,Всеми окружён — и вот!..»Вдруг затмился неба свод,Грянул гром… землетрясенье!Страх и ужас! Нет спасенья!Хляби водные кипят,Горы рушатся, трещат,Лес пылает, никнут скалы;Там — обвалы; тут — провалы;И — при грохоте громов —(Власть была ль тут злых духов,Бог ли так распорядился)Вдруг Тукай уж очутилсяВновь на ложе средь своихПриближённых. При такихДивных дивах — дыбом волос!Чу! Звучит в пространстве голос:«Покорись же злой судьбе!Человека нет такова,Ты кому бы, слово в слово,Верил так, как сам себе». II ‎«Есть! — вскричал Тукай, — имеюДруга я». — И вдруг сошлаБледность у него с чела;Прежней свежестью своеюПросиял он разом вновь,Взоры блещут: он — здоров!Встал воскресший из могилыВ цвете жизни, в цвете силы;Изумились доктора:Жив Тукай и предоволен,Словно вовсе не был болен, —Вот природы-то игра!Только вдруг Тукая окуХартия мелькнула сбокуБлиз подушки. Он глядит:Точно! На бычачьей кожеЛитеры: помилуй, Боже!Здесь секретный был открыт(Адской силою конечно)Способ жить на свете вечно.Эту хартию ТукайВмиг схватил: читать давай!И читает: ‎«МолодаяЛишь луна взойдёт мерцая,Ты отправься той поройВ рощу ту, что за горой.Там есть камень поседелый,А под камнем — корень белый:Корень этот ты сорви —И живи себе, живи!А как смерть почуешь — смелоТы вели своё всё телоПо частям расчетверить,А тот корень уваритьДай в воде над сильным жаромИ намазать этим взваромПовели в конце всегоЧасти тела своего:Мигом дух срастётся с телом,Вмиг ты встанешь здравым, целымВ цвете юности опять;И таким путём свободноМожешь, сколько раз угодно,Умирать и оживать». ‎Шло за этим наставленье,Что блюсти при отсеченьеГоловы и рук, и ног,Что, когда и как творится,И в какой воде варитсяТот волшебный порошок;Сколько взять чего, и этакИли так — объяснено.И в post scriptum[3] напоследокБыло вот что внесено: ‎«Если тот, кто умащеньеТела будет совершать,Нам отдастся в искушеньеИ решится показатьЧудный корень тот другому,Или к часу роковомуУмащенья не свершит,Иль в ином чём погрешит —Корень вмиг лишится силы:Тело в снедь пойдёт могилы,В ад же прянет, к нам спеша,Вашей милости душа.Пункт условный чист и ясен;На него коль ты согласен,То, чтоб в силу он вошёл,Акт наш пусть тебе предъявитИ взамен нам твой представитМефистофель, наш посол.При взаимном соглашеньиПомни: ты об искушеньиПредварён. Не бей челомИ не жалуйся потомНа бесовскую приманку!Не толкуй ни то, ни сё!»А затем — по форме всё:«Тартар. В шабаш, спозаранку.»Подписал и расчеркнулСам владыка: «Вельзевул».Акт, венчаемый успехом,Был скреплён «Адрамелехом». ‎Понахмурился Тукай:Он постскриптума такогоИ не чаял; дело сноваПлохо, как тут ни смекай!Вот он сел, облокотился,И на акт скосивши взор,Нос повесил, лоб потёр;Табачку нюхнул, решилсяВновь прочесть, пергамент взял,На руке его повзвесил,Обглядел, перечиталИ опять сидит невесел.Думал, думал, да потомХвать об стол он кулаком,И, проскрежетав зубами,Вдруг вскочил из-за столаИ, взмахнув перед собоюЭнергически рукою:«Эх! — вскричал. — Куда ни шло!Пусть так будет!» — Вновь садитсяИ; молчит он: не сидится!Встал и ходит; на челоТочно облако легло.Не лишиться бы рассудка!Дело с дьяволом — не шутка!Мыслит: «Или вечно жить,Или — дьяволу служитьВечно», — и молчит, ни слова;Но за мыслью мысль готоваВолновать его, крушить.И Тукай средь мыслей мракаТолько губы жмёт; однакоНадо чем-нибудь решить.От друзей толпы кипучейОн ушёл — и, одинок,Волею своей могучейДвижет разума станок.Тут свой акт, до утвержденья,Взяв клещами размышленья,Он порядком сжал его,И меж дум многоразличныхЩупом смысла своегоИщет сходств аналогичных;Те ж сужденья, что в одномПрежде выводе смыкались,Разделяет он: анализИх сечёт своим ножом;Заключение готово,Где в экстракте мыслей сокСодержался весь, и в словоТак Тукай его облёк:«Что ж? Какие б искушеньяНи были со всех сторон(Те, о коих извещёнЯ заранее), деленьяВсе их, кажется, должныВ три быть пункта сведены:Чтоб привлечь кого к измене,Надо в том, кого злой генийХочет к этому склонить,Любопытство возбудить,Иль (корысть не за горами)Подкупить его дарами,Иль встревожить, напугатьТем, другим иль третьим взятьЧеловечью душу надо;Три дороги козням ада.Наконец, чтоб в трёх словах,Вкратце, выразилось это,Три тут видятся предмета:Любопытство, жадность, страх.Посему такой особе,Взяв которая свой щит,В той, другой и третьей пробеИскушенье отразитИ упорно, хладнокровноТрижды выстоит в борьбе,Можно верить безусловно,Так, как самому себе». ‎Вот Тукай за дело хочетВзяться. Вот уж он хлопочетО чернилах и песке;Встал, идёт, чтоб на листкеИзготовить акт свой грешный,Но идёт стопой неспешной:Тёмно кажется ему,И писать в такую тьмуНевозможно; он не в силах,Да и плесень на чернилах.Вот он две свечи зажёгИ чернил не поберёг:В две чернильницы их налил;После ж зубы приоскалилИ с гримасой посмотрел:Локоть что ли заболел.Взял перо — в раскепе волос;Тиснул к ногтю: раскололось;Взял другое: кончик туп.Сквозь ужимку бледных губОн ворчит и тяжко дышит;Напоследок, сел и пишетНа краю листка того:«В утверждение сегоПодписуюсь». — А за симиВслед словами нужно имя.Добрых полчаса прошлоПрежде, чем, склонив челоИ качая головою,Полон думой роковою,Он на форменном листеКончил дело с буквой Т —С первой буквой. В той же строчке,Вновь в раздумье углублён,Маленьких четыре точкиВыставил легонько он. ‎Уж написано, готово…Нет! На письменный свой трудВсё он смотрит, смотрит снова…Не́чему смеяться тут:Всякий сам попробуй — ну-тка!Дело с дьяволом — не шутка.Как же был он сверх тогоОзадачен. Вот проказаЧёрта! При начале фразы:«В утверждение сего»Буква В вдруг зажужжала,Зашумела, завизжала,Стала корчиться в краях,Трогаться отчасти с местаИ вздыматься словно тестоПри броженьи на дрожжах.Ужас! Эдакие страсти!Тут округлость нижней частиЭтой буквы, что былаУ него под чутким ухомТак шумлива, стала брюхом,Вверх ли рёбрами пошла,И из верхней половины,Что шипела всё сперва,Вышла чёрту голова:Формы эдакой кувшиныПопадаются. ОрлиныйНосик был тут для красы;Шейка точно у осы;Словно у козла, бородка,Взгляд воловий, а походкаВидимо была плоха:Ноги-то: под эту вбитоЛошадиное копыто,Та — со шпорой петуха;Чёртик тот сухой, тщедушныйКрылья мельницы воздушнойИз-за плеч тут вширь развёл,И к такой особе шёлЭтот склад и этот профиль;Явно — то был Мефистофель,Вельзевуловский посол.Прежде, чем сообразитьсяПан Тукай успел о том,Что тут делать — оградитьсяВ этом случае крестом,Иль просить, склонясь челом,Посетителя садитьсяИ беседу с ним начать,Тот его за палец — хвать,Кожу ножичком царапнул,И атом лишь крови капнул,Мефистофель уж стянулПёрышко, на кончик дунул,В каплю крови окунулИ Тукаю в руки всунул,И, придерживая туРуку, ею водит, водит,За чертой ведёт черту,И за буквою выходитБуква в полной чистоте.Наперёд уж было Т.Глядь! На белом уж чернеютВновь четыре и имеютВиды полные свои;Точно так: У, К, А, И.Сверх того руке ТукаяДан был маленький толчокПод конец — и вышел с краяЧерез то над И крючок.Всё исправно, всё в порядке.Чёртик свистнул; только пяткиТут мелькнули. Экой бес!С ним возись теперь!.. Исчез.___________________1. За богохульство ожидает Тукая кара. Эта мысль проведена автором и в последующих балладах.2. Колдычево — название озера.3. лат. Post scriptum — После написанного. Прим. ред.

Плыву среди сухого океана,В волнах цветов ныряет лёгкий воз,Минуя куст колючего бурьянаИ острова коралловые роз. Не видно ни дороги, ни кургана;Сиянье звёзд по небу разлилось,А там, вдали, как зарево зажглось:То блещет Днестр — лампада Аккермана! Какая тишь! Трава не шелохнёт!Кругом меня вся ночь живёт и дышит;Вон, журавлей мне слышится полёт; Чу, мотылёк во тьме траву колышет,И лёгкий ветер ласково поёт…Какая тишь! Откликнись, мой народ: В такой тиши мой дух тебя услышит!Поедем: голоса никто не подаёт!

Едва дрожит простор волны хрустальнойКак спящей девы млеющая грудь,И полог у неё опочивальныйЗефир крылом не смеет шевельнуть; Корабль стоит, не двигаясь ни чуть;Матрос забыл чужбины берег дальный,Тяжёлый труд и странствий бег печальныйИ может безмятежнее вздохнуть. О, море! Спят в минуту непогодыЧудовища твоих глубоких вод…Так и во мне тревожный змей живёт; Он долго спит… Проходят дни и годы…Но чуть блеснёт коварный луч свободы —Проснётся он и кольца разовьёт!

Скользит ветерок, чуть касаясь до флага.Спит море: чуть зыблется ясная влага.Так в грёзах невеста под радугой сновПроснётся, вздохнёт лишь — и спит уже вновь. Лёг парус на мачту и дремлет, как знамяНа древке, — где брани угаснуло пламя.Корабль, как прикованный к месту, слегкаКолеблется. Отдых для сил моряка! О море! Полипа таят твои воды:На дне спит он, сжавшись, средь бурной погоды,А в тишь свои ветви спешит растянуть. О память! На дне твоём гидра есть злая:Под бурей страстей она спит, отдыхая,И жало вонзает в спокойную грудь.

Ударил ветр! Кишат морские чуды;Матрос повис на сети как паук;Вот тронулся корабль высокогрудыйИ побежал с полуночи на юг! Напрасны волн упрямые усилья:Борец летит по степи водяной,Он ураган захватывает в крылья,И облака он режет головой. И я лечу! Я грудью налегаю —И кажется, быстрей корабль пошёл,Как будто бы ему я помогаю,И любо мне: теперь я сам орёл!