Юлиан Тувим. Польские цветы. Ч. I. Гл. I. Ст. II
II
О, века каменного эра,
А если ближе – то Ассирия!
И мчатся мысли за примером
В века maligno и delirium !
В века, что плыли пред Потопом,
И в те, что после, ископаемые,
Затихший стоп народов топот,
Паноптикум провинциальный
И ярмарка чудес глобальных!
(О, зрелище ты чародейское:
Везувий, Мекка, стены Цынов,
Вот Гамбург, голубиная Венеция,
Папу несут под палантином –
А всё с торчащими за контуром
Приятными оттенками цветными…)
О, переводнушки с давних лет!
О, «Мухи», «Кольцы» и «Бочаны» !
Почтенный старый водевильчик,
Непрофессионалами игранный:
С куплетом об автомобиле,
И с мужем, что на сторону шныряет,
С той тёщей, что трусы теряет,
А плут подкатит в своём стиле.
Итак - за городом театр летний,
В губернии «Петрковской» бывшей,
И стукнул как-то незаметно
Год девятьсот двенадцать, с тыщей.
Тут каждым летом шла инвазия
Жидовской мелкой буржуазии,
Tusculum скромных и безгербных
Семейств Гольдбергов и Гринбергов,
Абрамчиков и Якобсонов,
А также клана местных Конов
(И тут – легка же на помине! -
Вздыхаю нежно о Халине ).
Средь них там не было гигантов,
Дельцов тяжёлой индустрии,
Но только мелочь-фабриканты,
Владельцы лавок, магазинов;
Князья с манерой царедворцов,
Рода Ротвандов и Пшеворских
Познаньцы или Натансоны
Места не посещали оны.
Они по Рицам , Биарицам ,
Остендам , бадам , заграницам,
Мои ж лодзянцы Гольдберговы
И лучший люд из Томашова
Съезжались тут. И среди прочих
Грустна, нервова, заморочна
С детьми на лето приезжала,
С Иринкой , с Юликом, бывало,
На отдых после долгих зим
Пани Аделия Тувим .
Отец же в городе. Он левой
Висок подпёр ладонью, правой пишет…
… Проулок шёл от Петрковской,
С того угла, где был «Рошковский» ,
И звался он «Пассаж Майера» ,
Потом Шопена (- а теперь же как
Прозвал его нацистский гад,
Что с Лодзи сделал Лицманштадт ?
Но ты нам Лодзь вернёшь обратно
По страшной рези в Лицманштадте !).
Так вот, на улочке глухой,
Там, где кусты ветвятся значно,
Ну а напротив паньство Клачкин,
Отец мой, всё ещё живой
Сидит в Азовско-Донском Банке,
Отчёты пишет по-французски
И с плотной умственной нагрузкой
Итоги сводит в разных бланках.
Он сотнями столбцы выводит -
Проценты, акции, доходы -
А шестьдесят рублей, извольте,
Для нас, в деревню, на расходы.
А вексель… а портному плата…
И снова в долг – вернёт когда-то…
Он в главной книге пишет, пишет
Фортуны панов фабрикантов,
Довольных собственников пышных
Дворцов, карет и бриллиантов.
Пробило час. Захлопнув книгу главную,
Приставил зеркальце карманное
Специальной щёткой и расчёской
Усы поправил и причёску.
Надел пиджак свой чесучовый ,
А сверху шапку из соломы,
И с палкой в левой, с правой сзади
Выходит с банка.
Я, представьте,
Хожу весь мрачный. Мыслей орды:
Отец, нужда, пятно на морде ,
В учёбе двойки, стычки с мамой,
С любовью новой просто драма.
Ложусь в гамак с той ненавистной
Дурацкой книжкой, чёрт её свистни:
Абракадабра литер греческих,
Отрава мыслям человеческим,
Шифр сатанинский злого гения,
Полна предательских сечений,
С тригонометричной кабалой
И прочей разной ерундой.
Отец заходит внутрь кофейни
Сыграть партейку карамболя .
Ложусь. Палит немилосердно.
За лугом сад, ну а на поле
Жнецы в труде. Отец поставил
Три тяжких шара на зелёном
Сукне бильярда. Там два белых,
А третий красный. Воздух прелый
Вплывает в тело. Искр миллионы
Мелькают в веках тяжеленных.
Что с моей любовью будет,
С нашей бедностью и в целом?
С тем пятном, что жизнь мне травит?
Ах, закрашу к чёрту мелом!..
Котангенс… Мажет кий отец с усердием,
Два синус альфа взять в квадрате.
А на зелёном - с красным белое…
Изумрудным любуюсь полюшком,
В шариках снежника, в пятнах мака,
Голова ты моя, головушка,
В гамаке задремавшая, бедняга!
А книжка, по которой тени
Вприпрыжку пляшут как на сцене,
Скользит из рук – одна свисает,
Другая веки накрывает,
Гамак укачивает сонно,
Звенят секунды монотонно,
Верёвка о кору со скрипом трётся.
Косеканс тонкий слышится – то осы
И жёсткий звук - наточенные косы,
В лесу кукушка раздаётся
С размеренностью метронома,
Я, словно в цепи сна закован,
На теле чую тяжкий тангенс,
Плыву с Пилицей вниз по Гангу,
А тот вдруг стал змеёй индийской
И кукованьем залоснился,
То разжимаясь, то сжимаясь,
Пружиной скользкой извиваясь,
Зигзагом широченным движет,
Сквозь сон ползёт в траве – пропасть мне! -
И как кипящим снегом, брызжет
Горячей пеною из пасти.
О, как мне тяжко этим летом!..
Отец склонился над столом, при этом
Застыл, на график стал похожий,
На угол крайне неуклюжий,
Два синус бета, ну же, ну же,
Зажмурил глаз – ему поможет –
Другим удар свой вымеряет,
Отмерил - тут же локтем в тыл!
Да как ударит белым в красный –
Меня удар тот разбудил –
А красный белый снова встретил,
Шары по полю покатились,
Мелькая быстро разноцветьем,
Как будто шпагами скрестились.
Глаза невольно открываю –
На солнце красками играя
По зелени цвета гуляют,
По травке гладкой и блестящей:
Порывом ветра шелестящим
Между собою размешало
Чистейше белых и кровавых
Цветков соседних лепестки.
Садовник, муж сутуловатый,
С густой щетиной, седоватый,
По поведению флегматик,
Курильщик страшный и астматик -
И кашлял оттого довольно -
(Сказал бы: помесь перца с солью);
Сморкнувшись над усом табачным,
Он насладился взором зрячим
Поверх оправы оловянной -
Картиной так ему желанной:
Дуэтом запаха и цвета –
Роз с резедой созвучьем летним
(Сказал бы с некоей натяжкой:
Мороженым малиновым с фисташкой).
А задний фон представлен сеткой –
Тончайшей папоротника веткой.
Наш мастер, гложимый вопросом,
Зажёг окурок папиросы,
Глаза зажмурил, дым втянул
И одобрительно кивнул,
Неспешно выдохнул, прокашлял,
Ещё подумал над букетом нашим,
И сам в себе постановил:
Придать букету свежих сил,
Приткнуть добавок невеликих –
Ему на ум пришли гвоздики.
Взял со стола, как были, в руку
И по одной за штукой штуку:
Сначала белые, дневные,
Потом и красные, ночные,
Глубококрасные, вернее
Бордо, а если быть ещё точнее,
То цветом малых чёрных вишен,
Набитых с сахаром под крышку
В пузатом старом бутыле,
Стоят на солнце заготовкой
Под первосортную вишнёвку –
Верх угощенья на селе.
Их запах также тяжкий, темный,
Он и цветастый, и коренный,
Как аромат и как приправа.
А если запах вместе с цветом
Объединить, то мы при этом
Получим образ сангвараба,
Чей лист растёт во тьме кромешной,
А вековечный ствол неспешно
Кроваво-красная лиана оплетает;
Мощь тайная есть в соке его плода,
Над ним Родомелос летает,
Цветёт оно в шестое время года
И в недоступном для любого глаза крае…
Когда в букет вплетал гвоздики,
На лавку рядом села внучка,
Чиста как лилия, стройна,
С немного пухлыми губами
И не по возрасту грустна;
Шести лет отроду, пожалуй,
Сидит, молчит, глаза на деда,
Чей труд так интересен малой
(Обычно просто непоседа),
Взгляд наполняется азартом -
Букет ей видится театром
Необычайной красоты,
Где в роли куколок цветы.
Букет дополнен белизной,
Она так пахнет над зарёй
В июне, пред каникульной порой,
Когда сердечко замирая
От страха в пятки убегает,
Потом плывёт куда-то далее,
В пути слабеет от стенаний,
Трепещет сладостно печалью
Нытья, приливов и дрожаний:
Сегодня письменный экзамен
Сдаётся в городской гимназии,
И с этой, собственно, оказии
Идёшь с букетиком нарциссов,
А в голове роятся мысли…
То ль вид молочной пышной пенки,
Нарциссов светлые ль оттенки,
Немая ли оцепенелость -
Тем утрам придавали белость.
Ты скажешь, что июнь зелёный,
Что золотой на голубом,
Не знаю… Как по мне, он – белый
Я до сих пор стою на том.
Он бел в моих воспоминаньях,
Сверкает свадебным нарядом,
Он светел, юн, незабываем -
Во всей красе остался рядом…
На сцене драма. В сад обильный,
Где с розой, резедой под боком
Светловолоса, синеока,
Невеста из семейства лилий,
Живёт себе да поживает,
Вошёл горячий и кровавый,
Блестящий страшным чёрным лоском
Царёк-арап из жаркой Африки,
Где змей шипя ползёт заморский
И расцветают сангварабы.
Налившись кровью, чёрной вишней
Подходит к ней почти неслышно,
В объятья силою сжимает,
В которых можно задохнуться,
В её уста свой рот впивает!
Дрожат цветы и сильно гнутся,
И вдруг – так сладко, славно, слабо…
Охвачена блаженства встряской
Анелка тонет в тёмной краске,
В дурмане мрачном сангвараба.
Пройдёт десяток лет – и наяву,
В таком примерно же саду,
Но только жёстче, только слаще,
Дано ей будет настоящей
Любовью страстной насладиться;
Когда, поддавшись силе грубой,
В кровь покусает ему губы,
И среди сердца замиранья
Пронзит её воспоминанье:
Арап и Снежна. Те же лица.
Проснулся. Встал из гамака.
Нахмуренный, гневлюсь слегка,
Наполнен тягостным волненьем,
От сна ещё под впечатленьем.
Со лба, устало выдыхая,
Рукою капли пота вытираю.
Такая тишь. Ну страшно просто.
Ни дуновенья. Всюду мёртвость.
Враждебный слышу шум в жаре,
Змеёй шипит в сухой траве…
Вокруг пейзаж обычный польский,
Родной, на каждый день знакомый,
Но за лужком… в саду… у дома
С блестящей кожей гад заморский,
Змеище из народной сказки,
Переливаясь, изумляя,
Из морды пену источая,
Ползёт по жизни без опаски.
То разжимаясь, то сжимаясь,
А то идя в обхват глубокий,
Блестит, витками окружает
Садовника домишко одинокий.
