ПОТОК 7. КВАРТИРА № 11

20260319

В квартире № 11 от входной двери шёл коридор, прямой как петербургский проспект, и упирался в дверь на чёрный ход.

География квартиры была проста и легко запоминалась. Он и запомнил на всю жизнь.

Двери в комнаты располагались налево и направо. Налево выходили на улицу, направо выходили во двор.

В первой комнате слева жила старая большевичка Мильда Ивановна Родэ.

У неё в комнате пахло странно, но не неприятно.

Она вышивала гладью, а его учила вышивать крестиком.

На подоконнике у Мильды Ивановны стоял столетник. Впрочем, он у многих стоял на подоконниках.

Ещё в её комнате он положил на стол большой ватманский лист и стал рисовать на нём с помощью циркуля и линейки главное здание Московского университета на Ленинских горах.

Он срисовывал его с почтовой открытки.

Это для того чтобы потом учиться там на этажах с 12-го по 16-й.

В следующей комнате по правой стороне жили Герасимовы, потом какие-то молодые поженились, потом они развелись.

В третьей комнате жили Рая и Жора.

У них у первых в квартире появился телевизор, соседи приходили и все вместе смотрели телевизор, он тоже приходил.

Их сын Витя из части домой пришёл, мать просила, соскучилась, а его за это на фронт сразу послали в горячую точку, это было во время войны какой-то, он там погиб.

В четвёртой комнате жила тётя Груня, её дочка Люба, а потом и её сын Женя, а мужчин он не помнил, были ли.

Однажды тётя Груня пошла на немецкий рынок.

Этот рынок был в треугольнике между улицами Ладожской, Фридриха Энгельса (до 1922 г. Ирининская) и 4-м Ирининском переулком, который на некоторых картах проходит внутри немецкого рынка, а на некоторых не обозначен, а иногда эту сторону треугольника проводят не по 4-му Ирининскому переулку, а по Волховскому переулку, который до войны был Немецким переулком, а до 1912 г. Большим Ирининским.

Если выйти из парадной дома № 57, перейти Бакунинскую улицу и идти по 1-му Ирининскому переулку, а потом свернуть направо на улицу Фридриха Энгельса в сторону немецкого рынка, то пройдёшь как раз мимо Храма святой великомученицы Ирины.

Между прочим, первая великомученица, жила на рубеже I и II веков, обратилась в христианство, проповедовала, обращала, творила чудеса, исцеляла и т.п., её мучили, пытали и т.п., Бог сказал ей, когда она умрёт, она ушла в пещеру, говорит, приходите через 4 дня, завалили вход в пещеру камнем, через 4 дня пришли, отвалили камень, а её нет, улетела на небо.

А вот ничего этого он не знал, когда ходил на немецкий рынок через 1-й Ирининский переулок. Время было атеистическое.

Но короче было ходить сначала по Бакунинской улице до Гаврикова переулка (после 1919 г. Спартаковский), а через него уже выходить на улицу Фридриха Энгельса. Тогда мимо Храма Ирины не проходишь.

С московскими названиями улиц и переулков при переименовании происходят странные вещи. Какие-то старые названия забываются, а какие-то остаются в ходу, а новые названия не приживаются.

Бакунинскую улицу никто не называл Покровской, которой она была до 1918 г., а переулок, на углу которого и улицы Бакунинская находится дом № 57, называли Рукуновом (правильно Рыкуновом) переулком, хотя он Балакиревский с 1939 г. Улицу Фридриха Энгельса никто не называл Ирининской, которой она была до 1922 г., а Спартаковский переулок все называли по-старому Гавриковым.

Такое впечатление, что улицы смирялись с новыми названиями, а переулки цепко держались за старые. Наверное, потому что улицы большие, а переулки маленькие и кривые.

Тётя Груня пришла с немецкого рынка и рассказывает.

Иду, говорит, я, а все мне улыбаются. И я в ответ улыбаюсь.

Вот думаю, как хорошо. Солнышко светит, люди улыбаются. Хорошо.

И только возвращаясь и подходя к нашему дому № 57 подумала: а чего они все мне улыбаются?

Глядь — а на мне юбки-то нет, забыла юбку надеть, так и ходила на немецкий рынок без юбки.

Вот они и улыбались.

В пятой комнате по правой стороне коридора квартиры № 11 жила Валя Черкасова.

Мама ему говорила: она мне с твоим папой изменяла, когда я в Риге была у свекрови, а мама, это твоя бабушка, писала письма в Ригу, а свекровь прятала и не показывала письма, а в Москву приехала, уже все соседи сказали, она такая гулящая была девка-то, рано умерла.

Шестой комнаты с правой стороны не было, а была кухня.

Кухня квадратная, в ней было: 2 окна, 3 газовые плиты, 2 раковины, 12 кухонных столов.

Этих цифр достаточно, чтобы представить всё остальное: кто жарит, кто варит, кто стирает, кто моется, кто гладит бельё, кто точит лясы, кто показывает обновку, кто ругается — и так далее и всё это одновременно.

Кухня — вершина общего жития, здесь собиралось вече квартиры.

Кстати, горячей воды в доме не было, душа или ванной, естественно, тоже. Если нужно было стирать или помыться, грели воду на газовой плите в баках. Мылись в корытах. Это, в основном, женщины и дети. Когда мылись женщины, дверь кухни закрывалась, и все знали: там женщины моются, а так дверь всегда была открыта.

После кухни два туалета. Бачок наверху, свешивается цепочка, на конце которой белая фаянсовая ручка. Дёргаешь, вода и льётся. Говорят, сейчас опять так модно, хотя тогда-то не мода ведь была.

В коридоре висели три лампочки. По коридору можно было кататься на велосипеде.

От входной двери с левой стороны коридора в первой комнате жили муж с женой и их сын. Сына звали Игорь, а как звали жену и мужа, он не помнил. Они потом умерли или съехали.

У них были фигурки бело-жёлто-розовые из камня или кости. Ни у кого в квартире таких не было, а у них были. А на втором этаже (выше говорилось, что, поскольку потолки были под 5 метров, многие делали второй этаж, до середины комнаты, из дерева) в комнату смотрела сплошная стена, а в ней было окошко с дверцей. Дверца открывалась, Игорь высовывал голову и что-то говорил.

Во второй и третьей комнатах слева жили Володя и Ира Шмидт. Они были брат и сестра. Потом куда-то уехали.

В четвёртой комнате слева сначала жил толстый еврей с толстыми губами и его тощая маленькая жена. У них ещё ребёнок появился. У них появился и первый в квартире городской телефон. А квартира сказала, что так нечестно, а честно, чтобы телефон был общим. А он сказал, что ему по работе нужно. Потом они куда-то делись, а в коридоре поставили на двух тумбочках два телефонных аппарата. Один на тумбочке между дверями в третью и четвёртую комнаты, другой на тумбочке между дверями в шестую и седьмую комнаты, слева по коридору. Это всё тогда было, когда на улицах стояли телефоны-автоматы двухкопеечные. Идёшь мимо, а тебя спрашивают: «Двух копеек не найдётся?» И все в кошельке старались держать двухкопеечные монеты.

В пятой комнате слева жил он, его мама, его бабушка и его папа. Потом папа уехал, а родилась сестра.

В шестой комнате жили люди с фамилией Мосенко. Это те, которые во время строительства межкомнатных стен сказали, что у них семья большая, а оказалась маленькая. А может быть, это были не они, а те, кто до них в этой комнате жил.

У них была дочка Таня, его ровесница, с которой он ходил в одну школу № 619. Только она училась в другом классе. И они как-то не дружили, потому что родители Тани это не одобряли почему-то.

В седьмой комнате слева жила тётя, забыл как звать, что-то вроде Марии Гавриловны, и её сын Валера. Валера любил драться с Володей Шмидт на почве еврейского вопроса.

Однажды Женя, который сын Любы и внук тёти Груни из четвёртой комнате справа вышел на кухню и сказал, обращаясь к Марии Гавриловне: «Гроши давай! Ружжо покупать буду».

Потом опять пришёл на кухню и сказал, обращаясь к Марии Гавриловне: «Вавеву!» А ей послышалось «Валера». Она говорит: «Да, Валера, Валера детей любит». А Женя опять: «Вавеву!» А она опять. А он опять.

Люба потом говорила: «Я-то поняла, что он говорит, но промолчала». А Женя говорил «Зарежу!» Это он играл так.

В восьмой и девятой комнатах справа жили две сестры. Он ничего про них не знает. Только один раз приходил в девятую комнату, а зачем и что там делал, не помнил. Ну, вот жили они, жили, а потом померли: сначала та, что в восьмой комнате, потом та, что в девятой.

Коридор заканчивался дверью на чёрный ход.

Чёрный ход выходил во двор.

Туда выносили мусор.

А дети выходили во двор играть.

Я брожу в недрах старого дома, поднимаюсь по лестнице чёрной, возникают беззвучные двери, и ведут меня за руку стены, эти стены — морщины и шрамы — память рук безобманная самая.

Я брожу в недрах старого дома, как слепой по странице знакомой. Шрифта Брайля касаются с болью вдруг прозревшие пальцы души. Здесь пустынно, здесь нет ни души. Люди умерли или ушли. И оставили жесты и взгляды. — Ах, простите! — так я то и дело, натыкаясь на них, говорю.

Я брожу в недрах старого дома. Там в далёком углу коридора моё личное солнце высоко под самым горит потолком. А в комнатах слева и справа, я знаю, есть окна большие, но к ним я боюсь подойти. Там улицы нет, и города нет, ни неба нет, ни земли. Там свет, белый свет, белый свет.