ПОТОК 2
Образно поток может быть представлен как дерево, из каждой вершины которого выходит по меньшей мере одна ветвь.
(из интуиционистской математики)
20260313
В центре мира в домике по полу ходит птица-удод.
Он идёт от кровати к кафельной печке, а потом идёт обратно.
Птица-удод. Он ходит по полу.
Ещё раз.
Птица-удод.
Он проживёт несколько дней, а потом умрёт.
Если качаться на качелях, то впереди торец домика, и немного справа.
А на другой торец домика падает солнце.
Здесь нет окон и дверей, только доски вертикальные, жёлтые от солнца.
На стене можно писать надписи, но никто не писал, и невидимые надписи проступали на стене торца домика, если их прочитать, что-то узнаешь.
Тут стоят сосны и ещё стоят берёзы. Они читают.
Самое главное происходит тогда, когда ничего не происходит.
Нужно, чтобы светило солнце, и от него падали лучи.
Можно поговорить с кем-то молчаливым.
Когда с людьми разговариваешь, много шума.
С птицой-удодом не удалось поговорить, он ушёл в себя.
А она что-то болтала, болтала.
За низким штакетником был песок, и проходила колея железной дороги.
По железной дороге проходили поезда, все они были не пассажирские.
Поезда проходили не каждый день, редко проходили.
Они приближались, что-то кричали, и уходили вдаль и скрывались за поворотом.
Он понял, что делает время: оно сначала замедляет поток, потом останавливает его, разрезает на кубики и складывает из кубиков стену, похожую на Великую китайскую стену, только ветвящуюся, как ветвится дерево, только у дерева нет верхушки и нет корней.
Он подумал, что у дерева должен быть корень и должна быть верхушка, ведь его время когда-то началось и когда-то закончится, но оказалось, что это не так: Великая китайская стена уходит в обе стороны неизвестно куда, по ней можно уйти туда, где тебя ещё не было, и уйти туда, где тебя уже не будет.
А сейчас кусок ствола сосны, ветвей нет, разве какой сучок засохший, или ещё один, и кора шершавая, из неё можно делать кораблики.
Наверху кора оранжевая и жёлтая и шелушится.
Если вбить железную палку обоими концами в тела двух сосен, то сосны так и будут расти с этой палкой, и она будет всё выше и выше от земли, и качели будут взлетать всё выше и выше.
Стометровая дорожка начиналась в нескольких метрах от торца дома, проходила вдоль штакетника, за которым проходила железная дорога, и заканчивалась там, где штакетник заворачивал направо.
По стометровой дорожке бегали солдаты, они тренировались.
Он тоже бегал.
В соседнем кубике за штакетником, который поворачивал направо, были: колодец, домик лесника, здание железнодорожной станции.
Всё это на песке.
У лесника была собака, она была рыжая, её звали Рекс.
Он не помнит имена людей, не помнит, как звали людей из соседнего домика, не помнит, как звали лесника.
Собаку Рекс помнит.
Собака Рекс помнится ему, хотя он здесь не при чём.
Собака Рекс бегала.
А может быть, это не лесник, а егерь.
А может быть, это не егерь, а станционный смотритель.
А может быть, это не станционный смотритель, а непонятно кто и зачем он тут живёт.
Хотя, наверное, уже помер, потом.
Он ничего про это не знает, странно, что лесник жил, потом помер, а он про это ничего не знает.
И у него была собака Рекс.
В колодце была вода.
На дне.
И железная цепь.
И деревянный ворот.
И железная рукоятка.
Солнце падало внутрь колодца на воду.
Если смотреть вниз, голова загораживает солнце, и получается далеко внизу голова в синем небе.
Когда поднимаешь ведро и ставишь на край сруба, вода обязательно выплёскивается и падает на песок.
Песок шипит.
Вода холодит.
Голова в небе летит.
Собака Рекс бежит.
Лесник на крыльце стоит.
Станция заброшенная, станция деревянная, крыша дырявая, пол с дырками, окна дыры, двери дыры.
У неё острые верхушки.
Станция похожа на замок, станция похожа на дворец.
Из какой-то сказки какого-то народа, народные сказки все страшные, народные сказки все чудесные, народ безыскусен, не любит искусства,
Поезда редкие, проходят мимо, никогда не останавливаются у станции.
Приходишь на станцию и не хочется уходить.
Потом уходишь, а станция продолжает.
Что она продолжает?
Приходят поезда, пыхтят, останавливаются, пассажиры выходят на станцию, пассажиры толпятся на станции, дети кричат, женщины ругаются, мужики пьют, все спотыкаются о багаж, гудок гудит, свисток свистит, поезд пыхтит, поезд уходит.
Заброшенная станция.
Страшно, но страх сладкий.
И ещё глубокая задумчивость.
А всё потому, что кругом песок, песок мелкий, песок светлый, он шуршит, песчинки двигаются медленно-медленно.
На дне лунки ждёт муравьиный лев.
Он ждёт своего муравья.
Песчинки осыпаются чуть-чуть.
Сосны глядят сверху в лунку.
На рижском взморье нет муравьиных львов, вместо колодца море, сосны кривые.
Дзинтари дзынь-дзынь.
Они договорились встретиться на следующий день на бульваре Райня, где угол с бульваром Бривибас, где доходный дом, гестапо, НКВД, КГБ, полиция, музей оккупации, откуда прекрасно виден памятник Свободы, где на вершине девушка Мильда.
Она не пришла.
Ну, конечно, сказала бабушка, она же латышка.
Другая бабушка.
Он помнил бабушку-еврейку, себя в нелепой тюбетейке, две груды яблок на столе, и георгины в хрустале.
Кубики Великой китайской стены окончательно успокаиваются спустя довольно долгое время, как песчинки, которые осыпаются в лунку и останавливаются на дне лунки.
Или как муха в янтаре, который можно найти на рижском взморье, но он не нашёл.
Или как пожелтевшие страницы в старых папках архива с рукописными узорами слов, не оцифрованных, не подверженных исчезновению с отключением электричества.
Или как старый галстук, завалявшийся в шкафу, потому что зачем выбрасывать хорошую вещь, даже если она вызывает лишь удивление, разве он носил галстук? он сто лет не носит галстук, он его и завязывать-то не умеет, жуткая архаика.
Это есть, потому что давно уже ничего такого нет.
Вечность это небытие, подумал он, и эта мысль его успокоила, ведь небытия полным-полно, оно везде, оно рядом, оно близко, вот кто-то помер, и уже небытие, значит, и вечности полным-полно, она везде, она рядом, она близко, и она живая, она шевелится и жужжит, только очень медленно и очень тихо, как муха в янтаре.
Он ходил по Риге и фотографировал фотоаппаратом «Весна», в том числе, и Мильду на вершине памятника Свободы.
Мильда Ивановна была старой большевичкой, она вышивала гладью, а его учила вышивать крестиком.
У неё в комнате пахло странно, но не неприятно.
Её комната была первой справа по коридору, а его комната была пятой слева по коридору.
По коридору можно было кататься на велосипеде.
Он приходил в комнату Мильды Ивановны, и что?
Вышивал крестиком, а она гладью.
О чём-то говорили, говорили слова, которые не имели ни смысла, ни значения, ни причины, ни цели, потому что это всё не важно.
Ещё они ходили в парк Сокольники, проходя по разным улочкам и переулкам.
На обратном пути после железнодорожного моста, на углу улиц Бакунинская и Большая почтовая, около церкви Покрова Богородицы в Рубцова, никакой церкви он не знал, а на стене была табличка «Русская хоровая капелла», но в церкви не было капеллы, потому что она была православной, а не католической, хотя он не проверял, потому что не заходил в церковь, не думал о Боге, Мильда Ивановне тоже не полагалось думать, как старой большевичке, вот там он сказал Мильде Ивановне, что при коммунизме денег не будет.
Как же без денег? не согласилась Мильда Ивановна, чем немало его удивила.
Как же без денег?
