Грехи Гарсия

чужие грехи прощать гораздо сложнее, чем свои собственные. Причём любые.

Для меня Федерико Гарсиа Лорка все тот же!) Не важно было это на самом деле или нет. Есть его Гений, всколыхнувший душу. Кто может судить его за его же земное? Не мы так точно. Ваши переводы меня поразили. Вы тонко чувствующий человек. И то, что вы "проводник" его гения - здорово. Спасибо

Тимур, а нам ли судить? Нет! Это точно. У каждого есть тесные туфли, которые натирают до крови ноги... Спасибо.

Федерико или Чайковский - которых любишь с детства... помню этот момент открытия для себя их личности, рада, что сегодня гениям уже не нужно скрывать свою ориентацию...

Ода Сальвадору Дали Та наскальная роза, которой ты бредишь. Колесо с его синтаксисом каленым. Расставание гор с живописным туманом. Расставанье тумана с последним балконом. Современные метры надеются в кельях на стерильные свойства квадратного корня. В воды Сены вторгается мраморный айсберг, леденя и балконы и плющ на балконе. Осыпается с окон листва отражений. Парфюмерные лавки властями закрыты. Топчут сытые люди мощеную землю. Утверждает машина двухтактные ритмы. Дряхлый призрак гераней, гардин и унынья по старинным домам еще бродит незримо. Но шлифует зенит свою линзу над морем и встает горизонт акведуками Рима. Моряки, не знакомые с ромом и штормом, истребляют сирен по свинцовым лиманам. Ночь, чугунная статуя здравого смысла, полнолуние зеркальцем держит карманным. Все желаннее форма, граница и мера. Мерят мир костюмеры складным своим метром. Натюрмортом становится даже Венера, а ценителей бабочек сдуло как ветром. * * * Кадакес, балансир лукоморья и взгорья. Гребни раковин в пене и лесенок ленты. Древним богом садовым обласканы дети и баюкают бриз деревянные флейты. Спят его рыбаки на песчаной постели. Служит компасом роза на палубе шхуны. Плещет бухта платками прощальными, склеив два стеклянных осколка, акулий и лунный. Горький лик синевы и песчаные пряди полукруг парусов замыкает подковой. И сирены зовут, но не манят в пучину, а плывут за стаканом воды родниковой. * * * О Дали, да звучит твой оливковый голос! Назову ли искусство твое безупречным? Но сквозь пальцы смотрю на его недочеты, потому что тоскуешь о точном и вечном. Ты не жалуешь темные дебри фантазий, веришь в то, до чего дотянулся рукою. И стерильное сердце слагая на мрамор, наизусть повторяешь сонеты прибоя. На поверхности мира потемки и вихри нам глаза застилают, а сущности скрыты. На далекой планете не видно пейзажей, но зато безупречен рисунок орбиты. Усмиренное время разбито на числа, век за веком смыкает надежные звенья. Побежденная Смерть, отступая, трепещет и хоронится в узкой лазейке мгновенья. И палитре, крылу, просверленному пулей, нужен свет, только свет. Не для снов, а для бдений. Свет Минервы, строительницы с нивелиром, отряхнувшей с развалин вьюнки сновидений. Древний свет, он ложится на лоб человечий, не тревожа ни сердце, ни рот говорливый. Свет, который страшит дионисовы лозы, водяные извивы, речные разливы. Ты художник, и прав, отмечая флажками очертанья границы, размытые ночью. Да, ты прав и не хочешь, чтоб форма размякла, как нежданного облака ватные клочья. Нет, ты смотришь в упор, ты вперяешься взглядом и копируешь честно, без фантасмагорий. Эту рыбу в садке, эту птицу в вольере, ты не станешь выдумывать в небе и в море. Осязаемость, точность, задача и мера. Это взгляд архитектора на обветшалость. Ты не любишь земли, где растут мухоморы и на знамя глядишь как на детскую шалость. Гнутся рельсы, чеканя стальные двустишья. Неоткрытых земель на планете не стало. Торжествует прямая, чертя вертикали и вовсю прославляют Евклида кристаллы. * * * Да, но есть еще роза. В саду твоем тоже. Путеводная наша звезда неизменно. Словно эллинский мрамор, слепой, отрешенный и живой своей мощи не знающий цену. Раскрывает нам хрупкие крылья улыбок, заставляет забыть о работе и поте роза радости без облюбованных терний. Пригвожденная бабочка, весть о полете. Есть она, эта роза. * * * О Дали, да звучит твой оливковый голос! Молода твоя кисть, и работы незрелы, но сквозь пальцы смотрю на твои недочеты, восхищаясь, как точно нацелены стрелы. Мне завидны и твой каталонский рассудок, объясненье всему находящий упрямо, и в груди астронома червонное сердце из французской колоды. Без единого шрама. Мне понятны усилия мраморной позы. вызов улице, страсти, волненьям и бедам. Хорошо, когда в бухте морская сирена шелестит перламутровым велосипедом. Но важнее другое. Не судьбы искусства и не судьбы эпохи с ее канителью, породнили нас общие поиски смысла. Как назвать это - дружбою или дуэлью? Остальное не в счет. И рисуешь ли букли своенравной Матильды, Тересу с иглою или женскую грудь, ты рисуешь загадку нашей близости, схожей с азартной игрою. Каталония, дактилография крови на отлитом из золота сердце старинном. Словно руки сокольничьих, замерли звезды, стиснув пальцы вдогонку крылам соколиным. Не вперяйся в костлявый скелет аллегорий, над песочными не сокрушайся часами. Твоя смуглая кисть да купается в море, населенном матросами и парусами. 1926

Мне нравится Лорка, и совершенно не волнует, кем он был, каждый выбирает себе то, что по нраву, ведь жизнь одна, и не важно, кто что скажет, главное, что ты чувствуешь, и не мешаешь ощущать другим... Не суди, да не судим будешь...

С кем мы имеем дело чаще всего это с тем что расположено намного выше пупка. Интеллект, ум, мировоззрение в голове а чувства, душа где- в области сердца. Все что ниже низко, это уж очень личное. Если человек не просит тебя лично наклониться то тебя это не касается. Ну а если нравится то наклоняйся. Все очень просто.))) У гениев что то с вертикалью. Для них нет систем координат, вертикалей, они думают намного шире. Это в общем. Просто суждение, позиция.