Одно ноябрьское утро Андрея Львовича.

Половина восьмого утра. Морозно, сухо и очень ветрено. Повариха Марья Алексеевна пришла как обычно и на мой вопрос: «Холодно?», – громко ответила: «Семь градусов». Повариха глухая, но переспрашивает редко, то ли читает по губам, то ли просекает ситуацию, а может, просто пропускает шелуху пустых разговоров мимо себя, и только кивает головой, да делает вид, что внимательно слушает.

 

На улице действительно всего семь градусов, но по ощущениям все пятнадцать. Ветер обжигает щёки наждачными прикосновениями, с носа капают слезы, непрерывно текущие из глаз – для слёз хватило бы просто мороза, а тут ещё этот злобный ветер. И когда это у меня начали слезиться от холода глаза? Года три или уже пять? Время теперь течёт так, что я не могу поставить на его потоке верстовые вехи, всё ровно, монотонно, неразличимо и однообразно. Будто резиновая лента транспортёра в экспедиционно-складском цеху винзавода неспешно и самоуверенно наматывается на вращающийся барабан, а по ней едут разделённые равными интервалами ящики с дешёвым пойлом, в которых робко и обречённо позвякивают зелёные короткогорлые бутылки.

 

Я представил себя одной из таких бутылок, и образ мне понравился. Ряды совершенно одинаковых существ с блестящими пробками-«бескозырками» на подрагивающих от неровного движения транспортёрной ленты головках и криво прилепленными наклейками на зелёных холодных боках, отличающиеся лишь оттенком своих стеклянных мундиров. Покорно проедут они со страхом и трепетом короткий отрезок резинового пути между двумя толстыми стальными барабанами и исчезнут навсегда во тьме раздаточного окна, завешенного толстым куском войлока, чтобы в экспедицию не так сильно задувало с тесного двора, огороженного трёх и четырёх этажными жёлтыми корпусами цеха розлива, столовой и административного здания с проходной. Река совсем близко, завод прилепился к крутому высокому склону её правого берега, видимо, поэтому ветры тут рыщут всегда: по широкому руслу несётся мощный поток остывающего воздуха, преследуя уходящее и никак не могущее убежать от него солнце, а в глубокие овражки и разные архитектурные закоулки, расставившие вдоль всего берега свои ловушки, залетают, отделившись от этого потока шальные вихри, и, пойманные незнакомой стихией, яростно кидаются на стены домов и глинистые склоны, пытаясь вырваться и потихоньку замирая, когда их молодые силы изнурятся и иссякнут.

 

Я очнулся от внезапно захвативших меня раздумий-воспоминаний. Мимо тротуара, по которому я шагал, впав в этот лёгкий транс и не замечая окружающего, проносились уже довольно частой чередой недовольные ранним подъёмом автомобили. Они тянули за собой серый шлейф пыли, поднимаемый ими с обочины, и нагло дышали на меня бензиновым перегаром. На жухлой листве, справа от тротуара лежали серые струпья перемешанного с грязью снега. Когда снег на днях выпал, мороза ещё не было, и он почти весь стаял. А потом подморозило, его остатки подсохли и распушились, но ветер, гоняя пыль на проезжей части, так пропитал ей эти мелкие белые лохмотья, что они стали похожи на обрывки грязных бинтов, сорванных с заскорузлой руки проходившего тут поздней ночью бомжа.

 

В моих наушниках скрежетали гитары Fractal Universe, хрипел глухой гроулинг и тоскливо завывал саксофон, обиженный на всю эту бесконечно вложенную саму в себя и саму себя повторяющую вселенную. Ударные то отбивали мерный ритм, то начинали рассыпать такую дробь, что казалось, у барабанщика должно быть восемь рук и четыре ноги, чтобы обработать всё это несметное количество меди и туго натянутой кожи кленовыми, дубовыми и грабовыми палочками и лупить пулемётными очередями педали в гудящие как каменная пещера бочки.

 

Дорога поднималась в гору, и, когда я вышел на трамвайное кольцо, мне открылось пространство, хоть и не слишком широкое или раздольное, но светлое и позволяющее увидеть далёкие холмы с микрорайонами, за которыми вставало солнце. Низкое мглистое небо было расчерчено инверсионными следами от самолётов и казалось разрезанным на неровные полосы разных, но одинаково бледных цветов. Жёлтый горизонт переходил в чистую, но не яркую голубизну, отрезанную от размытых серо-голубых перистых облаков расплывшейся полосой, оставленной двигателем видимо уже давно пролетевшего самолёта. Её перечёркивал свежий чёткий отрезок прямой, заканчивающийся ярко светящейся точкой стального тела, летевшего куда-то вверх и с севера на юг. Ближе к зениту небо выглядело как несвежая простыня – мятое, серое и с подозрительными пятнами.

 

Саксофон заплакал, ранив своими всхлипываниями мою ещё не совсем проснувшуюся душу. Гитарное соло царапнуло железом по стеклу и улетело куда-то в гудящий неизвестностью космос. Гроулинг взорвался яростным рычанием, на него сверху упал бьющийся в конвульсиях барабанщик, сбоку, с туманным стоном ударили под дых риффы ритм-секции, вернувшееся из безвоздушного пространства соло резануло по горлу. Гроулинг протяжно захрипел и стал вытягиваться как улыбка мертвеца с расцветающими у него на губах кровавыми пузырями.

 

Моя утренняя прогулка подходила к концу. Я перебежал широкую улицу с трамвайной линией, поймав «окно» в трёхрядном потоке машин, – идти до светофора метров сто вниз к площади, а потом ещё столько же возвращаться, мне уже никак не хотелось. Прошел мимо больших тёмных витрин супермаркета – его недавно закрыли, утешив на прощанье постоянных покупателей недельной распродажей. Раньше тут был клуб глухонемых, и в десятом классе я выступал на его сцене в составе школьной рок-группы в качестве ударника.

 

Паршивое, кстати, было выступление, почти провал. Усилитель фонил бешено, никак не желая успокаиваться и давать чистый звук. Мы нервничали, я колотил по своей убогой ударной установке невпопад, почти не слушая музыкантов, и единственным осознанным моим желанием было провалиться куда-нибудь под сцену и никогда больше не сидеть на этом дурацком табурете в беспощадном свете юпитеров, впитывая всем своим существом свист, улюлюканье и хохот потешающегося над лоханувшимися рокерами зала. Наконец, усилок перестал выть и свистеть, и мы запели битловскую «Girl», потом Creedence Clearwater Revival «Have You Ever Seen The Rain?». Усилок ещё несколько раз принимался предательски скулить, сбивая юных музыкантов с тона и ритма как раз тогда, когда мы, уже совсем расслабившись и не ожидая от него подвоха, начинали входить в раж. Сделав паузу и выслушав очередную порцию весёлого свиста ликующих по поводу нашей неудачи школяров, мы снова напрягались и мужественно продолжали отрабатывать свою программу.

 

Я вошёл в сквер, больше похожий на пустырь – и это как раз напротив райотдела полиции! Проходя за алтарём церкви во имя Оранской Владимирской БМ не перекрестился – странно, почему я никогда не крещусь возле этого храма, чуть ли не наступающего своей папертью на крыльцо моего подъезда? Если только не захожу в него (крайне редко) ради праздничной службы.

 

Господи! Я хожу по этой тропе уже сорок четыре года, с тех самых пор, как мы переехали сюда со старой квартиры на улице Полтавской во дворе Завода шампанских вин. И буду ходить ещё …ну, явно не столько же. Вот и подъезд. Я дома.

 

Андрей Л. Храмушин. 14.11.2018, 11ч утра, г. Н.Новгород.