Сны о Хасане. 18 июня 1941 года. Штерн.

18 июня 1941 года. Штерн.

Сквозь щелки приоткрытых усилием воли глаз лились потоки ослепительного сияния. Солнце неистовствовало, обжигало сетчатку, зрачки сузились до едва приметных точек. Лицо, опалённое огненными лучами, казалось, вспыхнет сейчас.

Чужое, непослушное тело не подчинялось вялым командам мозга. Да и само сознание было озабочено одним: не шевелиться, замереть.

Солнце - лампочка в сорок свечей под мутным стеклянным колпаком, затянутым паутиной металлической сетки!

Ничто не бывает вечным. Боль медленно отпускала. Муть, поднятая со дна взбаламученного сосуда, медленно оседала. Надо было бережно перемещать этот сосуд, наполненный постепенно просветляющейся в верхних слоях жидкостью, чтобы не всколыхнуть постепенно сгущающийся осадок.

Целая вечность понадобилась Штерну на то, чтобы развернуть желеобразное тело набок.

По полу неторопливо и настороженно передвигался усатый хозяин всех самых антисанитарных участков земного пространства, древнейший властелин всех самых потаённых закутков, содержащих хотя бы самые ничтожные признаки съедобной субстанции или воды. Как мало ему надо для безбедного существования!

- Таракан!

Григорий вздрогнул всем телом, он не мог признаться даже самому себе в том, какие ассоциации возникли в его опалённом смертельным пламенем мозгу.

- Таракан, кровью нашей питается! - Эхо несколько раз повторило крамольную фразу, прозвучавшую, как выстрел, у него над головой.

Зрачки его - часть тела, способная к хоть какому-то движению - выхватили из общей картины на скользком полу две босых ступни. Взгляд медленно заскользил по изодранным, неопределённого цвета, штанинам с кровавыми лампасами, по волосатому торсу…

Блюхер!

- Василь Константинович!

На плечах у маршала полыхали две звезды - две кровавые раны.

- Ну, вот, Гриша, и свиделись!

Неухоженные усы маршала топорщились, волосы на голове висели клочьями. А его не постригли! Или не дался! Отбился? Рассказывают же, что когда пришли арестовывать Будённого, он из окошка своей дачи выставил дуло «максима» и заорал: «Красные конники не сдаются!». И не сдался! И отвязались!

- Нет, Гриша, не отбился. Повязали меня, покрутили. Вот теперь тут живу. На общественных харчах. А как там Хасан! Не лезут больше япошки?

- О Хасане все давно забыли, Василь Константинович. Халхин-Гол ещё помнят и Финляндию, а о Хасане никто не вспоминает.

- Боком мне вышел ваш Хасан! Я теперь японский шпион. И еврей к тому же. Меня, как ты знаешь, и в Биробиджане поначалу принимали за своего. А я и не перечил, пользовался при случае, уж больно пиво там было хорошее. [История (или легенда) гласит: дед будущего маршала, крепостной крестьянин, получил фамилию от своего барина. В знак уважения и к германскому военачальнику, и к нему (деду), имевшему командирские наклонности. Баре тогда, в 1861 году, изощрялись, кто как мог, отписывая вольные своим крепостным. Одна деревня оказывалась цветочной: Ромашкины, Розовы, Анютины, Колокольчиковы… Другая птичьей: Соловьёвы, Петуховы, Гусевы, Уткины, Курицыны, Щегловы, Жаворонковы, Терентьевы… Третья ещё веселее: Селезёнкины, Желудковы, Печёнкины, Кишкины, Почкины, Носовы, Членовы… Полёт фантазии - буйный и ничем не ограниченный! Гены, как видим, сработали! Внук реализовал мечты и чаяния своего деда в полной мере, став полководцем, имя которого затмило славу его германского однофамильца.]

- Сейчас японским шпионом не модно стало быть, Василь Константинович. Сейчас в моде немецкие шпионы. На худой конец - английские или французские. А еврей-то вы каким боком, Василь Константинович.

- Каким, каким… Самым простым и натуральным, Гриша! Прежде чем меня евреем сделать, мне сначала сточили напильником два нижних передних зуба. «Потерпи ещё немножко, скоро доберёмся до нервов, вот тогда повеселимся», приговаривал при этом следователь. А когда добрался до нервов, он дал мне полный стакан водки. Поверишь, я был ему благодарен, попросил ещё. А он осклабился: «без закуски нельзя, маршал, в запой уйдёшь». И протянул мне на кончике ножа, кинжала такого, окровавленный кусок мяса. Вот так! Вот так мне и сделали обрезание! Кто же я теперь? Не мусульманин же! Еврей!

Василий Константинович махал руками. Штаны сползли с исхудалого тела до щиколоток. Обнажились синие от кровоподтёков волосатые ноги. Между ног висел уродливый обрубок.

«Ни хрена себе, обрезание! Ни хрена себе!» - Скорее про себя, чем вслух позволил себе крепкое словцо Штерн.

- Видишь? - У маршала не было сил нагнуться, чтобы подтянуть брюки. - Зачем мне теперь в чём-то признаваться? Зачем брать грех на душу? Уже напризнавались другие. Каменевы, Зиновьевы, Бухарины… (он сплюнул и прекратил перечислять) хотя, вот, Тухачевский - исключение. Он признался в том, что собирался делать. Но, ведь, не сделал! Башки не хватило! Если со мной не посоветовался, то с кем же он… Дальневосточная республика - это не только история! Как вы, хохлы, говорите - это сегодення. У меня была своя республика! А он заспешил! Пацан! Делиться славой и властью не захотел. Думал: Москва - это всё!

Он рванул рубаху. Попытался рвануть. Рубашка оказалась крепкой, даже пуговицы не оторвались. Блюхер схватился за подол и задрал рубаху до подбородка, почти до глаз, источавших снопы огненных брызг.

Стая крыс, десятка два, с отражённым в немигающих глазках огнём маршальских очей, возникла ниоткуда!

Крысы не выглядели слишком голодными, но их жёлтые зубы были обнажены. Эти твари обликом своим напоминали бойцовских псов, изготовившихся к смертельной, но честной драке. Боевых петухов, привставших на цыпочки перед схваткой. Замерших на старте беговых тараканов.

Та-ра-кан! - Произнёс Блюхер ругательство, часто употребляемое им в последнее время.

Худое лицо маршала на мгновение сделалось похожим на мордочки окружавших их животных, почти столь же древних, бессмертных, как и тараканы. Его массивный ранее нос заострился. Даже прокуренные зубы были такими же жёлтыми, и, казалось, острыми. Он ответил им оскалом на оскал. И это у него получилось!

Огонь в глазах маршала вдруг погас, руки безвольно повисли.

- Спасибо, Гриша, что ты меня не сдал.

[Да, при жизни не сдал! Ни до, ни после ареста Блюхера Григорий Михайлович не давал никаких «изобличающих» показаний на опального маршала. Однако, после того, как 9 ноября 1938 года Блюхер погиб от побоев в лефортовской тюрьме… На заседании Военного совета при Наркомате обороны СССР в конце ноября, посвящённом «разбору» хасанских событий, Штерн вынужден был…Так уж заведено было, «валить» на ушедших!]