Сны о Хасане. 17 июня 1941 года, утро. Штерн.

17 июня 1941 года, утро. Штерн.

Следователь сдержал своё слово, очередной допрос состоялся на следующий день.

На этот раз товарищ старший майор оказался одетым в поношенную полевую форму. Гимнастёрка без знаков различия, сильно потёртые на коленях галифе, тупоносые яловые сапоги с подковками на каблуках и, похоже, на носках. Чёрные кожаные перчатки, достаточно тонкие, чтобы можно было держать тяжёлую канцелярскую ручку, довершали наряд.

Штерн понял, что время интеллигентных разговоров и фехтования правильными, но такими пустыми, по большому счёту, фразами, закончилось.

Следователь аккуратно обмакнул ручку в чернильницу, пошкрябал кончиком пера о край массивного сосуда, ещё раз обмакнул, подержал на весу, стряхнул излишек чернил и, высунув кончик языка, начал писать. Поставив точку, поднял глаза на арестанта.

- Что вы можете сказать по существу предъявленных вам обвинений?

Штерн проглотил слюну и начал заготовленный, тщательно обдуманный в камере, монолог. Он медленно и отчётливо произносил фразы, следя за тем, чтобы следователь поспевал за ним записывать. Когда тот макал перо в чернильницу, Штерн делал паузу, тормозил поток рвавшихся на волю слов.

- В моей работе было много грубых ошибок. Я был самонадеян и подчас выдвигал плохо продуманные предложения. Я был слишком доверчив к людям, не бдителен и излишне болтлив, допускал высказывания, которые можно квалифицировать, как критические по отношению к советской власти. У меня были личные обиды и недовольство отношением ко мне некоторых работников Наркомата обороны. Порой я не проявлял обязательной для большевика выдержки и принципиальности. За это я заслуживаю самого сурового наказания.

- Мы не на партсобрании, Штерн, Мечтаете отделаться выговором? - Старший майор уже не писал, это занятие ему порядком поднадоело.

Если бы не перчатки, костяшки пальцев следователя, несомненно, были бы разбиты до крови. Штерн сжимал зубы, как учил его когда-то тренер по боксу, испанец, к которому они, несколько советских советников разного ранга, ходили в одно время на тренировки. Теперь удары боксёрскими перчатками вспоминались Штерну, как детская забава, как потасовка подушками, от которых, правда, тоже иногда звенело в голове.

Сержант-конвойный, влетевший в кабинет, в тот же миг, как только арестованный возмущённо повысил голос, закрутил ему руки за спинку стула (не дай бог ответит!), и держал их, навалившись всем телом. А старший майор вошёл в раж! Живая боксёрская груша на глазах приобретала надлежащий этому спортивному снаряду вид. Глаза заплыли. Разбитые в кровь губы набухли. Нос потерял свои очертания. Сплошное кровавое месиво - вместо лица!

«Мне не больно, мне не больно, мне не больно!» - Кричал? Шептал? Молчал, прокручивая слова в мозгу, Штерн?